Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 67 страниц)

О ситуации с обувью в мирном тылу дает представление следующий локальный пример. В августе 1916-го самарская городская управа докладывала городской Думе: пора заказывать «в Америке, Японии, Швеции и других невоюющих странах» одежду и обувь и открывать в городе новые мастерские по починке обуви и одежды. Деньги (по миллиону рублей на снабжение населения обувью и одеждой) должен был дать обеспеченный гарантией Государственного казначейства заем в частном банке либо казна. Дума в принципе дала добро, но поручила управе выяснить, где можно приобрести товары в готовом виде или материалы для их производства. В консульства ряда стран в Москве были направлены запросы; ответов на них пришлось ждать до октября.

Американский консул сообщил, что передал просьбу в Госдеп, который пообещал связаться с фирмами, дабы те уже сами обратились в самарскую городскую управу. Британский генеральный консул переслал перечень фирм, но не располагал информацией ни об их ценовой политике, ни о запасах продукции. Российское посольство от себя добавило, что навигация на Белом море уже закрыта и доставить обувь транзитом через Швецию тоже не выйдет. Да, и кстати, каким образом городская управа в Самаре планирует получить валюту для оплаты таких заказов? Японское консульство предоставило список предприятий, способных помочь с платьем, но не с обувью. Шведское – коротко уведомило о запрете на вывоз из страны тканей, кожи и готовой обуви. Наконец, китайское консульство посулило «снестись» с Министерством торговли в Пекине.

Удрученная итогами переписки городская управа обратилась даже в Харьковскую губернскую земскую кассу мелкого кредита – в газетах упоминалось, что та занимается закупками обуви. Реакция оттуда тоже не обнадеживала: «Правление кассы ответило, что… пока все операции в зачаточном состоянии и ничего определенного сообщить не может»^[332]. Впору было отчаиваться, когда из Москву в Самару пришло предложение о закупке в Штатах обувной продукции «заводов Паккард и Т. Плант»^[333]. Судя по каталогу и прейскуранту, ассортимент фасонов и размеров дамской и мужской обуви включал себя и лаковые, и хромовые, и шевровые ботинки – правда, детских моделей не было вовсе. Американцы сулили заказчику скидку до 25 % при оплате наличными долларами США по курсу дня расчета с внесением 20 % общей суммы предоплатой. Размер пошлины, стоимость страховки и морского фрахта из Нью-Йорка во Владивосток были включены в ценники. Доставка из дальневосточного порта в Самару по железной дороге была уже, разумеется, заботой и статьей расходов для городской управы. На погрузку партии товара в Нью-Йорке ушло бы не более двух недель с момента получения заказа. «Что же касается времени доставки ее в Россию, то таковое невозможно определить с точностью. Мы думаем, однако, что для этого потребуется 3–4 месяца», – говорилось в сообщении^[334].

В Самаре принялись за калькуляции: население города – «206 тысяч душ, не считая войск». Видимо, не зная его половозрастного состава, члены управы предположили, что половина жителей – это взрослые люди. Закупка импортной обуви должна была стать достаточно крупной, чтобы подтолкнуть местных частников к реализации своих запасов по доступным ценам. Значит, объем закупки надлежит рассчитывать на половину взрослого населения Самары, то есть полсотни тысяч горожан: «Рассчитывая на самые неблагоприятные условия покупки, Управа за округлением цифр исчисляет стоимость одной пары ботинок в среднем в 20 руб[лей]. Следовательно на покупку 50 000 пар ботинок потребуется 1,000,000 р[ублей], т[о] е[сть] та <самая> сумма, которая указывалась Управою в первом ее документе»^[335]. Что осталось за скобками этих расчетов и стало ли случайным совпадение итоговой суммы с прежней оценкой, я гадать не берусь. Дело было за малым – найти деньги. Поскольку заключение займа представлялось управе чересчур медленным процессом вкупе с утверждением его городской Думой, она обратилась в один из местных банков на предмет получения ссуды под залог товара. Банк согласился пойти навстречу городу и произвести оплату до 90 % общей суммы. Однако требовался также задаток в размере от 100 до 200 тысяч рублей, и с ним вариантов, кроме займа, уже не оставалось. А еще – валюта, за которой нужно было обращаться в Кредитную канцелярию Минфина, и этот процесс обещал стать затратным по времени. И никто изначально не давал гарантий качества товара. И не было понимания, удастся ли вывезти обувь из Владивостока в вагонах или придется переправлять в Самару 50 тысяч пар ботинок посылками. И, в конце концов, не имелось уверенности в том, удастся ли организовать продажу обуви населению…^[336]. Увы, мне не известно, чем закончилась эта история.

Невероятно, но факт: закрепить полноценную государственную монополию на кожи, выстроить работающую вертикаль их приемки, распределения и контроля над производством сумело только Временное правительство, издав 21 апреля (4 мая) 1917 года «Положение о передаче кож в распоряжение государства». Приемкой и распределением выделанных кож отныне занимался Главный комитет по кожевенным делам (Главкож) посредством системы районных комитетов. Им утверждался список убойно-посолочных пунктов Министерства земледелия для сбора, хранения, учета и отправки далее невыделанных кож. Всероссийское общество кожевенных заводчиков отчитывалось перед Главкожем о поступлении сырья из Сибири и с Северного фронта, на других фронтах этим занимались Всероссийский Земский союз и интендантства^[337]. Отделения Райкожа ведали сбором кожевенного сырья, его приемкой, оплатой по твердым ценам, передачей в производство, торговлей кожами и изделиями из них и, наконец, арестом и изъятием кож.

Впрочем, военный министр Временного правительства А. Ф. Керенский не упускал возможности использовать катастрофу с обувью в Русской армии в целях самопиара. Он часто щеголял в крагах, кои весьма жаловал^[338].

Первая публикация этого фотоснимка сопровождалась подписью: «Военный и морской министр А. Ф. Керенский пропускает мимо себя войска»

На митингах перед фронтовиками же Керенский выступал в ботинках с обмотками^[339]. О том, что ни обморожения ног, ни «траншейная стопа» были ему неведомы, говорить излишне.

«Траншейная стопа»

и «стаканы для игры в кости»

Еще фельдмаршал Артур Уэлсли, герцог Веллингтон, говаривал, что важнейшей частью солдатского снаряжения являются, во-первых, пара хороших сапог, во-вторых, еще одна пара сапог, а в-третьих – пара подошв. Оспаривая Наполеона Бонапарта, он считал, что и голодный мужчина порой может неплохо воевать, а вот дурно обутый солдат – это вообще не боец. Столетия спустя в Британии помнили этот завет и следовали ему. Отчасти развитие обувной индустрии в бывшей «мастерской мира» подстегнул заокеанский конкурент, стремившийся наводнить британский рынок товаром более современного производства. Правильные выводы на деле выразились в превышении экспорта обуви из «Туманного Альбиона» над импортом в семь раз. Внутренняя потребность армии в ботинках в мирное время составляла 250 тысяч пар в год. Первая мировая, разумеется, лишила смысла эту и подобные ей цифры. В первые несколько недель военного времени новобранцам приходилось рассчитывать только на собственную обувь. Значительного запаса ботинок на военных складах подготовлено не было, а часть из имевшихся вскоре оказалась потеряна во Франции. Конкретных планов срочного расширения производства обуви для нужд армии тоже никто не строил. Мало того, еще в начале 1914 года Франция заказала у союзницы 2 миллиона пар сапог, и даже с учетом кризисной ситуации к марту 1915-го этот заказ был выполнен^[340].

В середине 1915 года Британия производила 60 различных моделей обуви десятка или дюжины размеров для собственных экспедиционных сил и войск союзников. Вздорожание производства увеличивало и стоимость обуви, но у британцев бытовал очень простой подход к регулированию цен: минимум полугодичные заказы, чтобы производства не простаивали, и запрос от производителей данных о расходах и предполагаемой чистой прибыли, то есть – обоснования ценовой политики. На практике все оказалось сложнее. Высокие издержки могли быть обусловлены как нестандартной продукцией – спецобувью для ношения в тропическом климате, сапогами для авиаторов с утепленными ягнячьей шерстью двухшовными голенищами^[341] и т. д., так и попросту неэффективностью производства. Отдельно потребовалось договариваться с поставщиками сырья, стоимость которого прямо влияла на итоговый ценник. Тем не менее он не сразу, а постепенно, но снижался. На исходе войны была полноценно налажена и починка армейской обуви. Если в 1917 году войскам еженедельно поставлялось от 250 до 300 тысяч пар новых ботинок, то в 1918-м их количество снизилось вдвое, а свыше 200 тысяч пар в неделю выходило из мастерских. Несколько сотен их действовало на фронте, там трудились солдаты; завод по ремонту обуви в Кале дарил вторую жизнь 30 тысячам пар ботинок в неделю. Наконец, еще четыре ремонтных завода в метрополии были почти полностью обеспечены женскими рабочими руками. Для производства обуви гражданского образца сырье поставлялось производителям ниже рыночной стоимости, а цены на нее были зафиксированы^[342].

И томми, и пуалю на Западном фронте носили главным образом ботинки с обмотками. Вернее, французские солдаты в начале войны закрывали голени кожаными гетрами образца 1913 года с крючками и люверсами для намотки шнура. Гетры апробировались французами начиная с 1897 года, но в Первую мировую армия Третьей республики все же отдала предпочтение обмоткам. Таившаяся среди витков ткани угроза тогда еще оставалась неявной для большинства как военных, так и медиков…

Впервые «траншейная стопа» была отмечена на Западном фронте Великой войны в конце 1914 года. В тыловые госпитали поступало все больше мужчин с острым воспалением пальцев ног, ступней, а нередко и голеней. Почти все они рассказывали примерно одно и то же: неделя кряду на передке, то дождь, то снег, ноги замерзали и немели. Из-за непрерывных боев обуви было не снять, пока не становилось трудно держаться на ногах. Они отекали и тускло краснели, пальцы на обеих стопах покрывались пузырями. Звучали жалобы на тупую, ноющую боль и жар, но притом ни ранений, ни иных явных нарушений в организме не отмечалось.

Поначалу врачи относили такие случаи к категориям обморожений или признавались, что причины не определены. Находились среди них и прозорливые специалисты. «Среди военных медиков бытует мнение, что тесная обувь, выделанная из жесткой кожи и постоянно носимая в течение нескольких дней в сырых холодных траншеях, является основной причиной всех неприятностей», – записал 2 декабря 1914 года в дневнике помощник начальника медицинской службы британской 8-й пехотной дивизии^[343]. Обезножевших воинов оказывалось все больше, и в Руане была срочно организована медицинская конференция. Военно-полевым хирургам предстояло однозначно ответить на вопрос: солдат делает инвалидами обморожение или иная, отличающаяся симптомами и протеканием угроза?

К середине 1915-го большинство специалистов разделяло вторую точку зрения по одной простой причине: наиболее уязвимые перед холодом носы и уши пациентов en masse были в порядке. Тяжелые поражения нижних конечностей вне прямой зависимости от укуса мороза окрестили «траншейной стопой». Отмечалось, что с наступлением весны таких случаев все же стало меньше, но к следующей зимней кампании медики должны быть во всеоружии^[344].

Дальнейшее изучение «траншейной стопы» позволило понять, что вызывает ее развитие. Солдаты в тугих обмотках или сапогах не по ноге сперва топают по раскисшим дорогам и холодным лужам. Прибыв на место, они заступают на пост, не высушив обуви – недосуг, не до того, и так далее, и тому подобное. Сухих и твердых половиц в траншеях им никто не обещал. Месившие грязь на марше фронтовики продолжают стоять все в той же обуви. В промокших и перетянутых ногах ниже колен замедляется кровоток. Ситуацию усугубляют инерция мышц ног ввиду малой подвижности и любые повреждения кожи ступней, мацерация которой в сырой обуви неизбежна. При этом любой дискомфорт в своих двоих воины чаще всего списывали именно на легкое обморожение, – де-нужно просто потерпеть, а там или само пройдет, или отогреемся, к тому же холод скрадывал боль. Увы, нередко к моменту госпитализации хирургам оставалось только браться за ланцет или пилу – «траншейная стопа» перетекала в гангрену. Детство, в котором на промокших ногах расхаживала простуда, осталось в прошлом. Молодые, неделю тому назад совершенно здоровые мужчины становились калеками.

Британский плакат времен Первой мировой, предупреждающий об опасности «траншейной стопы»

Британские военные медики основательно подошли к профилактике «траншейной стопы»: с 39 страдающих ею на 1000 человек в 1915 году заболеваемость снизилась до 11 в 1917-м. В войска начали поставляться толстые шерстяные носки. Томми смазывали ноги мазью из ворвани и борной кислоты, замененной позднее присыпкой^[345].

Германская пехота вступила в войну обутой в знаменитые Knobelbecher’ы^[346] – кожаные сапоги образца 1866 года с двухшовными голенищами высотой 30–35 см^[347]. Набитые в подошвы этих сапог гвозди, а также подкованные каблуки сокращали износ обуви и придавали топоту немецких солдат характерную железную ноту. Сапоги коричневой или черной кожи на старте Первой мировой в 1915 году штатно почернели. Ближе к концу войны же бошам частично пришлось носить и ботинки с обмотками: сказывалась нехватка кожевенного сырья – возможности его главного поставщика до 1914-го, Аргентины, серьезно ограничила блокада.

В армии Дунайской монархии основной разновидностью строевой обуви были ботинки, промаршировавшие на смену сапогам с короткими голенищами. «Вне строя часто даже рядовые солдаты носили легкие ботинки штатского образца (сменной обувью и для работ в пределах казармы служили комбинированные из кожи и брезента облегченные ботинки)», – отмечает военный историк С. В. Прищепа^[348]. Кавалеристы продолжали щеголять в сапогах со шпорами, причем нередко даже в окопах^[349].

В Османской империи уже первый призыв оказался настолько успешным, что армия была не в состоянии обеспечить всех и каждого пищей, оружием и обмундированием. Каждый мобилизованный должен был иметь при себе запас пищи на 5 дней, а также «подходящую» одежду и обувь. Как следствие, многие турки встали в строй в гражданском платье и сандалиях. В дальнейшем марши босиком были печальной нормой для османских войск. Сапоги на ногах русских солдат, взятых в плен на Кавказском фронте, были предметом жгучей зависти подданных султана. Деревянные подметки, привязанные к ступням, охапки соломы на ногах… На Палестинском фронте целый османский полк вернулся из атаки в вещах убитых британских солдат, тела которых турки раздевали прямо под обстрелом – хотя брать короткие брюки и брезговали. В этом мародерстве нет ничего удивительного: в марте 1918-го турок-дезертир поведал англичанам, что их часть не получала новой одежды и обуви более года^[350]. Таким образом, в Русской армии дела с обеспечением войск обувью обстояли отнюдь не худшим из возможных образом.

Повторился ли «сапожный» голод вновь?

В «Песне о великом походе» Сергея Есенина ротный перед боем неспроста завещал жене пару сапог, а пережив бой, решил, что сам износит их. Во время Гражданской войны в России обуви не хватало ни белым, ни красным. Например, весной 1919 года в полках из уральских казаков, помимо некомплекта личного состава, у половины не имелось сапог, а лапти с учетом сырой стужи почти гарантировали простуду. Как следствие, в ответственный момент наступления сил Колчака на востоке России целые части оказывались небоеспособными. Когда в мае несколько полков Сводного Сибирского ударного корпуса Сибирской армии бежали из боя, теряя оружие и обувь, командующий армией Радола Гайда опознавал в безоружных и босых потенциальных дезертиров, и их ждали расстрел или арест. Увязая в снегу в отсыревших, дырявых валенках, лаптях и разваливающихся сапогах, было одинаково худо и наступать, и отступать. «Эта картина не вяжется с данными о многомиллионных поставках союзников Колчаку, в том числе о поставках двух миллионов пар обуви… Если все это и было поставлено во Владивосток, то до фронта в значительной степени так и не дошло», – пишет доктор исторических наук А. В. Ганин^[351].

В Красной армии лапти тоже не являлись чем-то из ряда вон – Чрезвычайная комиссия по снабжению войск лаптями работала не впустую. Однако ценой огромных усилий острый дефицит обуви в РККА был снижен еще до конца войны: 1,8 миллиона пар обуви только во втором полугодии 1919-го, еще 5,8 миллиона пар вкупе с миллионом портянок в 1920-м – цифры, говорящие сами за себя^[352].

В советские годы производство обуви было поставлено на широкую ногу. Понятно, что в печати история этой отрасли легкой промышленности велась от 1917 года, а успехи первых пятилеток подавались как безоговорочная победа над Англией, Германией и Францией и приближение вплотную к показателям США как по количеству, так и по качеству продукции^[353]. О таких случаях, как приглашение в 1930 году американских рабочих в «Грознефть» для оказания помощи в ремонте обуви, для которых вдобавок не подготовили ни жилплощади, ни рабочих мест, не говорилось^[354]. Тыловое ополчение в начале 1930-х испытывало те же проблемы с обувью, что и инородцы в Русской императорской армии в 1916 году. Оно было обеспечено обувью только на 30–40 %, десятки тылополченцев не могли выходить на работу или грели пятки у костра, а на 1934 год Военно-хозяйственное управление РККА закладывало 26 тысяч пар обувки^[355].

Когда началась Великая Отечественная война, а с обувью и сырьем для ее производства вновь, как и в Первую мировую, возникли колоссальные проблемы, их решением занимался целый ЦНИИ заменителей кожи. Выходом стало использование усовершенствованной кирзы, из которой производились не только сапоги, но и кобуры. В тот же период весьма редко, но все же отмечались вопиющие инциденты, подобные происшествиям в эвакуационном госпитале № 3337 в первой половине 1943 года. Его начальник майор медицинской службы Федотов приказывал спороть с импортных ботинок «весь низ» для пошива новых сапог замполиту эвакогоспиталя капитану Тодорову, затем пустить носилки на выделку обуви ему же и себе, из трех пар кожаных тапочек получались женские туфли… Немудрено, что царившая в эвакогоспитале обстановка была признана «нездоровой»^[356].

…Известна приписываемая Николаю II фраза: «Все мерзавцы кругом! Сапог нет, ружей нет – наступать надо, а наступать нельзя!» Император будто бы в сердцах бросил ее в разгар кризиса на фронте в 1915-м. Некоторые историки превратили это высказывание в цитату, не упомянув о первоисточнике^[357]: допросе бывшего министра внутренних дел А. Н. Хвостова на заседании Чрезвычайной Следственной Комиссии 18 (31) марта 1917 года. Причем тот не слышал данной реплики из первых уст, якобы припоминая ее в пересказе Григория Распутина заодно с карикатурным контекстом^[358]. Впрочем, в годы Великой войны о царствующих особах их подданные рассказывали еще не такое, делясь друг с другом сплетнями и суевериями. К ним от сапог переходит и мой рассказ.

СУЕВЕРИЯ, СЛУХИ И ПРОПАГАНДА

Тогда Игорь взглянул на светлое солнце и увидел, что оно тьмою воинов его прикрыло…^[359].

Гадания на крови и порохе

Первая операция Русской императорской армии в Великую войну тоже сопровождалась солнечным затмением, как и поход князя Игоря Святославича в половецкие земли. Уникальное событие даже на фоне разгоревшейся войны, оно ожидалось огромным количеством ученых, а для обывателей в порядке ликбеза издавались специальные брошюры^[360]. Конечно, действующей армии было не слишком до астрономических наблюдений, однако и без специального приказа генерала Ренненкампфа войскам 1-й армии не обошлось. Вот он: «Объявляя при этом записку редактора Русского астрономического календаря Действительного Статского Советника Щербакова о затмении солнца 8 августа на театре военных действий, предписываю:

1) Ознакомить с ней всех чинов армии.

2) Обратить внимание, что померкшее солнце в момент полного затмения будет на юго-западе, как раз над станом и землей врага»^[361].

Палаточный лагерь для наблюдения за солнечным затмением. Где-то в Крыму, 1914 год

Над пунктом 2 приказа сегодня можно посмеиваться сколько угодно, но он скорее повод призадуматься. Отнюдь не темный крестьянин, а молодой пехотный офицер, подпоручик Я. Е. Мартышевский – и тот был впечатлен затмением, признаваясь в мемуарах: «Когда светлый радостный день вдруг быстро сменяется какими-то неестественными сумерками… Вашу душу наполняет жуткое чувство, какой-то суеверный страх. Народная мудрость, отражающая в себе, как в зеркале, истинные мысли и чувства большинства людей, недаром приписывает таким явлением особое значение; она, эта мудрость, называет их знамением небесным, которое предвещает роду человеческому грядущие бедствия…»^[362]. В конце июня 1914-го немалая часть мобилизованных в ряды Русской императорской армии носителей этой мудрости вместо мирной страды приступила к военной: «Словно вся Россия стала одним хозяйством, приспело время жатвы, и все, взяв серпы, пошли жать»^[363]. Крестьянское мировоззрение хранило и взращивало поверья десятилетиями, если не веками. Они могли служить одновременно заветами прошлого, символами испытанного временем верного уклада жизни, опорой в настоящем и ориентирами в будущем. И становились особенно востребованы на войне, внутри страшного кровеворота, когда душе так нужно ждать, надеяться и верить в чудо. Прежде это не всегда воплощалось в жизнь удачно: добившись канонизации Серафима Саровского незадолго до начала Русско-японской войны, Николай II распорядился благословлять его иконой солдат, отправлявшихся на Восток. Император действовал сугубо из лучших побуждений, однако фронтовики были смущены и разочарованы образом нового святого^[364]. В Новгороде во время проводов войск на фронт в августе 1914 года солдат тоже благословляли образом, причем планировавшуюся изначально икону святого Архистратига Михаила специально заменили на Знамение Пресвятой Богородицы – чудотворную святыню, по преданию, спасшую в 1170 году новгородцев от осады дружинами князя Андрея Боголюбского.

Чудо случилось. О нем стало известно 25 сентября (8 октября) 1914 года из вечернего выпуска «Биржевых ведомостей» Краткая публикация письма с фронта недельной давности гласила: «Поручик Р. пошел и вдруг видит на небе Божию Матерь с Иисусом Христом на руках, а одной рукой Она указывает на запад. Все нижние чины стоят на коленях и молятся. Он недолго смотрел на видение. Потом это видение изменилось в большой крест и исчезло…»^[365]. За чудесным явлением последовало сражение под Августовым, завершившееся победой русских войск. В газете отсутствовала какая-либо привязка ко времени и месту, но разве они требуются чуду? Заметка тотчас же разлетелась по передовицам. Уже несколько дней спустя обер-прокурор Святейшего Синода В. К. Саблер обратился к и. о. протопресвитера Русской армии и флота Г. И. Шавельскому с просьбой проверить достоверность сообщения. Очевидцы вскоре отыщутся в обозе 2-го разряда лейб-гвардии Кирасирского Ея Величества Государыни Марии Федоровны полка. Выявленный период времени между видением Богоматери и началом победного наступления составил 14 дней. Тогда же в печати появились первые живописные изображения Августова чуда. Иллюстрации печатались в журналах и на открытках, в том числе по благословению церковных иерархов. Несколько из них вдова великого князя Сергея Александровича Елизавета Федоровна Романова даже отправила царевнам^[366]. Прихожане брали открытки и репродукции с собой на церковные службы и просили благословить их как иконы.

Одна из множества открыток с изображением явления Августовской Божией Матери в 1914 году

Священство из разных уголков империи обращалось в Синод за разъяснениями ажиотажа вокруг истории с явлением Богородицы. Синод налагал запрет на запечатление этого сюжета на иконах до окончания расследования. Оно завершилось в 1916 году; тем не менее ряд списков Августовской иконы Божией Матери распространился по всей России и даже уцелел до наших дней. С 2008 года празднование в честь этой иконы входит в официальный месяцеслов и совершается 14 сентября.

Однако люди с начала войны искали духовную поддержку не только в церквях. Уже осень 1914 года ознаменовалась невиданным всплеском разного рода гаданий, предсказаний и столоверчения. Спиритизм высмеивал еще А. П. Чехов, хотя вряд ли кто-то перечитывал его «Страшную ночь» параллельно со списками павших в газетах. Мода на мистицизм являлась приметой Серебряного века задолго до войны, но с ее началом спрос на сверхъестественное вырос десятикратно.

Кассира Государственного банка по фамилии Брут все эти треволнения уже не касались – сильно проигравшись в карты еще до начала Первой мировой, он свел счеты с жизнью. Этой трагедии оказалось достаточно для развязывания настоящей охоты за банкнотами, подписанными Брутом: его смерть будто бы наделила бумажные рубли чудодейственными свойствами^[367].

Когда в августе 1914 года кадровый офицер Русской императорской армии П. С. Денисов добровольцем отправился на войну, его супруга Е. И. Герлих-Денисова отправляла из Владикавказа на фронт письмо за письмом. Практически в каждом из них женщина старалась подбодрить мужа сообщениями медиумов и бульварной прессы:

«22 августа [1914]

Екатерина – Петру

Была вчера у гадалки-персианки. Наговорила мне много, ничего плохого, говорит, что гадание вышло мне очень хорошее. Сказала, что у меня голова с пуд (т. е. много ума), что через месяц, т. е. в сентябре, закончатся неприятности. Говорит, что тебе три дороги, и мне предстоит длинная дорога, что ты получишь много денег и назначение».

<…>

«28 сентября [1914]

Екатерина – Петру

По предсказанию г[оспо]жи Табе (парижанка, которая предсказывает обыкновенно на весь год и уже не первый раз) война должна закончиться в октябре».

<…>

«21 ноября [1914]

Екатерина – Петру

В газетах было предсказание какой-то француженки, которая предвидела эту войну еще три года назад. Она предсказывает, что 4-го декабря в Германии вспыхнет бунт против Вильгельма, а 12-го декабря будет заключен мир. Как хочется верить этому, родной! Ведь тогда мы елочку проведем вместе! Да, еще говорили, что 12-го декабря Вильгельм застрелится. Бог с ними, пусть лучше одного человека не станет, чем гибнет ради его фантазии столько людей»^[368].

Последнее письмо в ответ Екатерина Ильинична с детьми получат в феврале 1915 года. Денисов погибнет в бою неделю спустя. Правда, сообщение ротного фельдшера о случившемся доберется до Владикавказа только в мае.

Эта печальная история – лишь одна из множества таких же. Популярность гадалок, гипнотизеров, предсказателей и прочих ремесленников оккультного цеха в Первую мировую превысила все мыслимые пределы, в том числе терпения властей. 9 (22) января 1915 года гадания по руке и на картах попали под запрет. В феврале товарищ министра внутренних дел разослал губернаторам циркуляры с просьбой воспретить бродячим шарманщикам торговлю билетами с предсказаниями о войне и мире – такая разновидность мошенничества тогда была весьма расхожей. В ряде губерний власти наложили вето и на распространение «пророчеств» в печати^[369].

Однако осенью 1916 года, невзирая на прессинг шарлатанов со стороны властей, прошел военную цензуру и был напечатан в Харькове сборник предсказаний. Под заглавием во всю полезную площадь обложки, напоминающей афишу, теснились «сочинения известных писателей, составленных под внушением тайных сил мистических, или людей ясно понимающих жизнь политической мысли»^[370]. Эта брошюра вряд ли удивила бы современных читателей, пресытившихся десятилетиями бульварного «оккультизма» на телеэкранах и газетных полосах. Однако мне сложно удержаться от цитирования некоторых пассажей вековой давности, в востребованности коих тогда сомневаться не приходится.

«Для Германии феральная цифра лет есть 15, если сосчитать цифры рядом поставленные вместе. Год 1+4+3+7=15, смерть царя Сигизмунда. Год 1+8+0+6=15 Франц II не принял короны. Год 1+9+1+4=15, объявление войны Германией. Кроме того, 17 июля Германия согласилась объявить войну, а 21 июля Германия развила наступление. Годовая цифра 15 – упадок, а 17 и 21 дни июля – несчастные. Значит так: Германии судьба определила в переживаемых великих событиях конец существования»^[371]. Что тут скажешь… Логично!

«Германия оскорбляет народы и человечество. Будущая война обязательно должна быть против Германии. Австрия будет союзницей Германии. Россия, Франция, Англия, Италия, Бельгия и другие народы коалиции воевать будут против Германии и Австрии. Европейская война будет такая, какой мир еще не видел», – констатирует неизвестный автор с отсылкой читателей к книге Винценты Лютославского 1910 года^[372]. Подобных «пророчеств» в ее тексте, разумеется, нет – в нем есть прогнозы. В этой связи нелишним будет вспомнить еще одного уроженца Царства Польского – И. С. Блиоха, автора нашумевшего многотомника «Будущая война и ее экономические последствия». Вот уж где прогнозы могли бы сойти и за пророчества – до того ясно автору или, по другой версии, авторам из XIX века виделась будущая Великая война. Впрочем, и они оказались современникам не впрок. Но вернусь к заветной брошюре.

«Знаменитая французская предсказательница определяет год 1916 “черно-красным годом”. Погибнет “Зловещий старец” Франц-Иосиф, а следом за ним, может быть, сойдет в могилу и “современный Нерон” Вильгельм. Он падет от руки германца или же будет мучиться медленной тяжкой агонией. Детей Гогенцоллерна всех, за исключением одного, ждет страшная участь» – эти предсказания приписываются «mme де Thebes». Герлих-Денисова передавала мужу на фронт именно ее «пророчество» об окончании войны в октябре 1914 года. Мадам де Таб (настоящее имя – Анна-Виктория Савиньи) действительно была незаурядной женщиной, популярной в высшем свете довоенной Европы. Правда, смерть в 1916-м настигла не только дряхлого императора Франца-Иосифа, но и саму предсказательницу.

Если запретительные меры худо-бедно, но работали в тылу, их действие рассеивалось в прифронтовой полосе. Парадокс заключался в том, что преградой на пути самих суеверий передовая не была. Земля полнилась предрассудками и слухами, и их осмос через мембрану фронта постоянно продолжался.