Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 67 страниц)

До последней капли крови русского солдата?

Жюль Андре Пежо и Альберт Майер – так звали первых французского и немецкого военнослужащих, погибших на Западном фронте Великой войны. Они сошлись в бою еще до объявления Вторым рейхом войны Третьей республике, официально начавшейся на следующий день. Это произошло в коммуне Жоншери департамента Бельфор у самой франко-германской границы. Утром 2 августа 1914 года Пежо, до 1913 года – учитель в школе, а теперь 21-летний капрал во главе группы из еще четверых пуалю 6-й роты 2-го батальона 44-го пехотного полка «Пиковый туз» 27-й пехотной бригады 14-й пехотной дивизии… Одним словом, они направлялись к границе ввиду объявления мобилизации и сделали остановку на ферме Докур, чтобы подкрепиться. Улучив минуту, Пежо дописал письмо невесте, но отправить его не успел – дочка хозяина фермы Николь, ушедшая за водой, вбежала в дом с криком: «Пруссаки здесь!». Через пшеничное поле скакали семеро кавалеристов: это был патруль 5-го конно-егерского полка под началом лейтенанта Альберта Майера. Тем же утром они выдвинулись из Мюлуза и пересекли границу. Конечно, Пежо не мог знать этого, да и война еще не была объявлена… Вопрос о том, кто выстрелил первым, остается открытым. Согласно французской версии событий капрал потребовал от егерей остановиться и направился им навстречу, чтобы произвести арест нарушителей границы. В ответ Майер трижды выстрелил в Пежо. Первая и третья пули прошли мимо цели, но вторая попала французу в правое плечо и ранила навылет, пробуравив тело. Пежо выстрелил в ответ и, если верить прессе военной поры, сразил Майера наповал^[669]. Так или иначе прусский офицер был смертельно ранен и скончался, кто бы ни оборвал его жизнь – капрал или его однополчане. В 10 часов 7 минут умер и Жюль Андре Пежо.

Во время войны в России организовывался сбор денежных средств для создания памятника первому погибшему пуалю. Например, Харьковская городская дума 3 (16) октября 1916 года утвердила предложение городской управы о пожертвовании в размере ста рублей. Памятник капралу Пежо находится в Жоншери, а уроженец этого города Рене Регуар посвятил его памяти стихотворение.

Я к земле пригвожден, и гляжу в небеса.

Я исполнен любви, и войны еще нет.

Мысли – только о ней, ведь меня ждет краса…

Не хочу умирать. Мне всего двадцать лет.

Не могу отвести от заката я взгляд,

Где печально вращается птиц менуэт.

Перья светом согрев, возвратитесь назад —

Я обязан исполнить любовный обет.

Умоляю, приблизьтесь еще на вершок.

Кулака не пугайтесь – он сжат не со злом.

Пальцы стиснули крошечный белый листок —

Отнесите его в то окно за стеклом.

Я успел очень мало доверить ему:

Про веселье на свадебном нашем пиру,

Про детей, что к порогу бегут твоему…

Пусть полета ничто не прервет поутру.

Солнце с небо сошло, уступая луне.

Вижу ангела я среди звезд, аллилуйя.

Узнаю этот лик – ты спустилась ко мне,

Обращая последний мой вздох в поцелуй^[670].

И хотя память каждого из павших так же не увековечишь, сберечь хотя бы их имена было необходимо. Западные страны в развитии личных опознавательных знаков не сказать чтобы опережали Россию, и не отставали от нее, а скорее шли своим путем. Еще в период работы Гаагских и Женевской конференций в 1899, 1906 и 1907 годах соответственно звучали рекомендации сторонам в будущих войнах делиться информацией о скончавшихся военнопленных и погибших солдатах неприятеля на подконтрольной территории. К тому времени в армиях вероятных держав-соперниц уже были введены опознавательные медальоны. Металлические пластинки с гравировкой сведений о военнослужащем, кусочки картона или кожи с нанесением данных чернилами… Их могло насчитываться до десятка вариантов в отдельно взятой армии, как, например, в британской. Во Франции в 1915 году был предложен двойной опознавательный медальон: нашейный жетон и наручный браслет. Летом того же года палата депутатов Третьей республики поддержала законопроект о кремации тел погибших солдат противника, союзников и неопознанных пуалю. В январе закон передали в Сенат, хотя не без сопротивления со стороны депутатского корпуса, – ведь после сожжения павших их имена уже никогда не удалось бы установить. Следствием огненных погребений ли это стало, роста армии пропавших без вести ли, но в Германии в 1917 году возник новый тип медальона. Пластинка со сведениями о солдате делилась надвое: половина носилась солдатом на запястье, другая хранилась отдельно – на случай составления свидетельства о смерти^[671].

Непогребенный германский солдат, Франция, 1916 год

В германской армии до начала Великой войны порядок военных захоронений регламентирован, как ни странно, не был. До 1914 года погребения и уход за ними находились в ведении отдельных структур – «Центрального консультативного бюро» и «Земельных консультативных центров» на местах. Непростой задачей в маневренный период военных действий оказалась для немцев даже элементарная регистрация могил. Они «возникали стихийно… В самые первые августовские дни 1914 г., если не находилось время для захоронения павших, их оставляли лежать там, где они умерли»^[672]. Разницы между погребением однополчан и воинов противника в пользу первых не делалось: пускай некоего минимума последних почестей, но удостаивались все. Нередко погребение располагалось под деревом, в роще или перелеске – те укрывали спящих в земле от метелей. Над погребением наскоро молились, помечали крестом или табличкой, оставляли на свежем холмике каску или оружие погибшего, что зависело от наличия подручных средств и материалов. Со временем земля на могилах неизбежно проседала, кресты из древесины тоже были недолговечны. Если захоронение не наносилось на карту, то могло исчезнуть навсегда, эксгумация и перенос же их не приветствовались. В дальнейшем более распространенными стали братские могилы и воинские кладбища, как на передовой, так и в тылу, с почвенническим упором на воплощение в них «немецкого духа» – под сенью дубов, с надгробиями из песчаника, а не бетона^[673].

Немецкое фронтовое кладбище периода Великой войны

О том, как немцы обходились с телами неприятельских солдат на Западном фронте, можно судить по захоронениям близ деревни Фромель во Фландрии. Там 19–20 июля 1916 года на небольшом участке фронта разыгрался кровопролитный бой между австралийскими и британскими войсками и баварской пехотой. В том сражении довелось поучаствовать и ефрейтору 16-го Баварского резервного пехотного полка Адольфу Гитлеру. Австралия понесла за эти сутки большие потери, нежели во время Корейской и Вьетнамской войн. Когда бой отгремел, для «английских мертвецов» (немцы не делали различий между британцами и австралийцами) были выкопаны братские могилы. Ожидалась доставка четырех сотен тел поездом на открытой площадке. Кража имущества даже убитых солдат противника строго наказывалась. Их личные вещи и опознавательные медальоны изымались и крепились к мешочкам с песком с места погребения. На бирке из картона или прочной бумаги указывался номер роты погибшего. Эти мешки были отправлены в Женеву, в Красный Крест. Родственники павших при Фромеле получили скорбную весть, но остались в неведении, где упокоились их братья и сыновья. «Три года прошли, точно вчерашний день. Я все еще жду, – писала безутешная мать Элис Гулдинг уже после окончания Великой войны. – … Он был хорошим сыном, но не знаю, хорошим ли солдатом. Он заплатил цену, как и многие другие. Война еще только началась для матерей, что любили своих мальчиков, по всему миру. Да поможет им Бог вынести это»^[674].

И здесь же, именно после этой цитаты, хотелось бы обратиться к расхожему ныне тезису о том, что Россия и Русская армия в годы Великой войны обслуживали интересы союзников, не считаясь с ценой потерь, и что тех это вполне устраивало. В виде крылатой фразы он звучит приблизительно так: «Англичане готовы вести войну до последней капли крови русского солдата». Это выражение действительно бытовало и на фронте, и в тылу Первой мировой^[675]. Более того, ровно так же в самом начале войны рассуждал и С. Ю. Витте, беседуя с министром финансов П. Л. Барком: «Сергей Юльевич добавил с иронией: “Великобритания, конечно, не против биться до последней капли крови русского солдата”, но России не стоит идти у нее на поводу»^[676]. Л. Д. Троцкий и генерал Головин подарили вторую жизнь этому печальному каламбуру, упомянув его в своих трудах. Сегодня претензия в адрес британских союзников России трактуется публицистами шире, оказываясь упреком союзникам вообще^[677].

Конечно, нет никаких оснований подозревать Лондон в недостатке политического цинизма. Нет и явных причин полагать, что британские и французские генералы пеклись о жизни и здоровье каждого русского окопника. Однако в таком виде довод подразумевает, что ни капли крови подданных Британской империи или Третьей республики в Великую войну будто бы не пролилось, что Россия была предана ими – не меньше. Насколько эта точка зрения оправдана? Ответ заключается в данных о потерях союзных армий. Довольно будет рассмотреть их за период 1915 года, когда Центральные державы перенесли основную тяжесть удара именно на Русский фронт, рассчитывая разгромить и выбить Россию из войны.

Для Русской императорской армии кампания 1915 года началась с тяжелых боев в Августовских лесах на Северо-Западном фронте и Карпатской операции – на Юго-Западном. Тем временем французские войска 17 декабря – 4 января вели кровопролитное наступление в Артуа: «Незначительные успехи к северу от Нотр-дам-де-Лорет и южнее Каренси – вот и все, что Фош и де Модюи могли получить ценой 7771 французской потери». Куда более масштабное наступление в Шампани продолжалось до 17 марта. Оценки французских потерь убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести в этой битве разнятся в литературе от 195 до 240 тысяч человек^[678].

7-13 марта 1915 года Британские экспедиционные силы сражались под Нев-Шапелем, где потеряли в общей сложности 11 200 человек: 7000 английских и 4200 индийских военнослужащих. Согласно данным американского военного историка Майкла Клодфелтера число убитых, раненых и пропавших без вести томми составило 8692 человека^[679].

22 апреля 1915 года началась Вторая битва при Ипре: на сей раз германская армия предприняла массированное наступление на позиции англо-французских войск, начавшееся с мощной газобаллонной атаки. Сражение длилось целый месяц, успех немцев оказался территориально невелик в отличие от понесенных союзниками потерь. По Клодфелтеру британские войска лишились 10 519 павших, 49 456 раненых и пропавших без вести, всего 59 975; имеются и иные данные – 501 убитый офицер, 1212 раненых и 237 пропавших без вести; 10 018 погибших, 30 992 раненых и 16 185 пропавших без вести рядовых, всего 59 275 британцев. Потери французов на исходе кровавой весны 1915-го составили 10 000, бельгийцев – 1530 человек^[680].

2 мая мучительным прободением для Русского фронта становится Горлицкий прорыв – и неделю спустя союзники начинают новое наступление в Артуа. Оно окажется неудачным и не прорвет позиционного тупика даже ценой огромных потерь. Число убитых, раненых и пропавших без вести в той битве пуалю составило от 100 до 121 тысячи человек; расчеты Клодфелтера уточняют это число до 102 533 жизней. Британские потери в однодневном, 9-10 мая, бою у хребта Оберс Ридж и затянувшейся до 25 мая борьбе под Фестюбером равняются 28 267 именам, из них 11 619 пришлись на первый же день^[681]. На исходе сражения, всего за два дня – 16–18 июня французские войска потеряли 29 000 человек^[682].

Этим в 1915 году дело не ограничится: осенью кровь вновь польется реками при Артуа и Шампани. Общие потери французской армии в сражении при Шампани известны достаточно точно: 143 567 человек^[683], из них от 30 тысяч до 43,5 % от общей цифры потерь, то есть 62 505 человек, были убиты или пропали без вести^[684]. Под Артуа 10-я французская армия между 25 сентября и 15 октября потеряла 48 230 военнослужащих, из них около 38 % (18 567 человек) погибли и остались без вести пропавшими^[685].

И конечно же, здесь нельзя не сказать об осеннем наступлении союзников у Лооса в Северной Франции, уже упомянутом ранее. Генерал Дуглас Хейг очень мрачно оценивал перспективы операции: «Местность по большей части голая и открытая, она будет простреливаться огнем пулеметов и винтовок как с фронта германских окопов, так и из многочисленных укрепленных деревень, непосредственно расположенных за линией фронта. Быстрое наступление окажется совершенно невозможным»^[686]. Французское командование рассудило иначе. Результат? Военный историк Робин Нилланс пишет о британских потерях, превысивших 59 тысяч человек^[687]. В литературе встречаются и более точные оценки: от приблизительно 60 000^[688] до 61 713 человек^[689].

Эта краткая сводка потерь армий союзников Российской империи в 1915 году неполна. Если обратиться к общим данным, то только Англия и Уэльс лишились 77 132 павших сыновей^[690]. По подсчетам британских военных медиков, произведенным в период Интербеллума, количество раненых томми, попадавших в спасительные руки санитаров и врачей, неуклонно росло с 9256 человек после Нев-Шапеля и 7433 у Оберс Ридж до 12 419 под Фестюбером, 32 334 – на Ипре и 33 500 фронтовиков у Лооса^[691]. Потери армии Третьей республики только убитыми составили 349 тысяч человек. Зарубежные историки сегодня вправе именовать 1915-й «худшим годом» для Франции^[692]. В истории Британии в Первую мировую таковым 1916 год сделает Сомма, забравшая примерно 420 000 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести^[693].

Несложно заметить, что летом на Западном фронте воцарилось своеобразное затишье. На сей счет К. Гайворонский, первым в отечественной историографии предпринявший подобный разбор потерь союзников в 1915 году, отмечает: «Во-первых, тайм-аут взят для подготовки решительного удара немцам… Во-вторых, сентябрьское наступление было предпринято англо-французами несмотря на откровенный скепсис и военного, и политического истеблишмента союзников после провала майской операции»^[694]. И это действительно так. 9 (22) июля 1915 года британский посол Джордж Бьюкенен в беседе с начальником канцелярии Министерства иностранных дел России бароном М. Ф. Шиллингом поделился тревогой Китченера: «На западном фронте противники до такой степени укрепились, что мало надежды на возможность для которого бы из них прорвать линию укреплений и достигнуть решительного успеха»^[695]. Тем не менее, когда 14 (1) августа президент Третьей республики Раймон Пуанкаре, премьер-министр Рене Вивиани и военный министр Александр Мильеран прибыли в главную квартиру французского командования с целью отговорить генерала Жозефа Жоффра от наступления, тот ответил: «Но мы должны выступить из-за русских, это наш долг союзника»^[696]. И этот долг был сполна выплачен жизнями пуалю и томми.

В свете вышесказанного утверждение о «вампиризме» союзников России в Первую мировую войну выглядит попросту несправедливым. Рассуждения о «предательстве» Русской армии в самый тяжелый для нее момент английскими и французскими политиками и военачальниками свидетельствуют о непонимании коалиционной природы Великой войны, о незнании ее истории либо намеренном искажении фактов. И если уж говорить о том, для кого кровь русских солдат была не гуще водицы, то впору вспомнить начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Янушкевича и члена правления Торгово-промышленного банка князя С. В. Кудашева. Последний, транслируя идеи первого, в разгар Великого Отступления писал министру иностранных дел С. А. Сазонову о необходимости пойти на чрезвычайные меры и призвать под ружье сразу полтора миллионов человек: «…Чтобы одна часть людей, призываемая в первую очередь, для пополнения выбывших, обречена была вследствие своей необученности верной погибели. Но дала бы время остальным… Сперва вольются в строй 300 000 человек, которые и лягут костьми в первый же месяц. Через месяц появятся 300 000 человек слабо обученных, получивших месячное образование… Так что материал солдатский будет все время улучшаться»^[697]. Не уймется он и после падения самодержавия. 29 апреля 1917 года на имя военного и морского министра Гучкова будет представлена записка Кудашева: «Необходимо демонстрировать в армии доблесть и организованность частей, которые увлекали бы на подвиг остальную массу… Этот принцип… широко применяется во Франции в так называемых штурмовых колоннах, которые особо подбираются, чтобы идти на верную смерть… Этот принцип, видоизмененный применительно к русским условиям, может возродить русскую армию. Поэтому… представляется необходимым во всех армиях фронта создать особые “ударные” единицы, большею частью обреченные на истребление, которые должны быть составлены исключительно из добровольцев, так как подвиг может быть таковым, только если он является результатом свободной воли»^[698].

И даже после того, как Россия выбыла из войны, ее продолжили вести до победного для Антанты итога те же самые союзники вкупе с присоединившимися к альянсу США – вести ценой десятков тысяч жизней своих солдат и офицеров вплоть до последних не дней даже, а минут. Имена последних погибших на Западном фронте Великой войны известны, как и имена первых.

Огюстен-Жозеф Викторин Требюшон, рядовой первого класса 415-го пехотного полка 163-й пехотной дивизии, отправился на войну добровольцем, вступив в армию 4 августа 1914 года. Он служил посыльным, узнавал о многих новостях раньше других и о перемирии – тоже. Правда, французское командование не было уверено в серьезности намерений немецкого. С вечера 10 ноября 1918-го 163-я пехотная дивизия согласно приказам генералов Анри Гуро, Анри Филиппа Петена и по решению маршала Фердинанда Фоша готовилась к атаке германских позиций у Вринь-Мез на неприятельском берегу Мааса. В темноте, под проливным дождем французы налаживали понтон через реку. Утром примерно семь сотен солдат пересекли ее и шагнули в рассеивающийся туман. Немецкие войска на преобладающей высоте открыли по наступавшим пуалю пулеметный огонь. Требюшон стал последним из 91 павшего в тот день француза. Время его смерти – 10 часов 45 минут, за четверть часа до вступления в силу Компьенского перемирия. На кресте над могилой Требюшона и других погибших в последний день войны значится иная дата – 10 ноября^[699]. Точная причина такой датировки неизвестна, вероятной же является попытка французов сокрыть факт наступления под Вринь-Мез.

Джордж Эдвин Эллисон, рядовой 5-го Королевского Ирландского уланского полка, прошел всю войну. Он пережил ряд кровопролитных сражений, начиная с упомянутой ранее битвы при Монсе, где вместе с томми в атаку шли ангелы. По жестокой иронии судьбы, Эллисон был сражен пулей в ходе патрулирования именно окрестностей Монса в 9 часов 30 минут 11 ноября 1918 года– за полтора часа до перемирия^[700].

Канадец Джордж Лоуренс Прайс, рядовой 28-го Северо-Западного батальона Канадских экспедиционных сил, был призван в армию в октябре 1917 года. Утром 11 ноября 1918-го он в составе патруля должен был обезвредить немецкого пулеметчика, засевшего в одном из домов в бельгийской деревне Авре близ Монса. Они не застали неприятеля на месте, проверили пару домов, а когда Прайс вместо перебежки покинул строение, то его грудь пробила пуля. Это произошло в 10 часов 58 минут, то есть за 2 минуты до перемирия^[701]. Последний канадский солдат, погибший в Великую войну, упокоился на кладбище в Авре. Там же были погребены и Джордж Эллисон и Джон Парр – первый павший на той войне британец.

Генри Николас Джон Гюнтер, внук немецких мигрантов в США, был призван в армию в сентябре 1917 года. Он успел дослужиться до сержантского шеврона и лишиться его из-за совета приятелю избегать призыва, изложенного в письме, попавшемся цензору. Гюнтер служил в 313-м пехотном Собственном Балтимора полку 157-й пехотной бригады 79-й пехотной дивизии; его рота прибыла на Европейский театр военных действий в середине сентября 1918-го, успев к началу Мез-Аргоннского наступления. Генри Гюнтер погиб в 10 часов 59 минут 11 ноября 1918 года в деревне Шомондеван-Дамвилье в Мезе. Он со штыком наперевес побежал к немецкому блокпосту и произвел по нему выстрел из винтовки. Немцы пытались увещевать американского солдата, а затем на его груди скрестились пулеметные очереди^[702]. С первых дней службы Гюнтер не избежал проявлений антинемецких предрассудков в свой адрес, переживал из-за разжалования в рядовые, рассчитывал вернуть чин и добился своего – правда, уже посмертно. Он стал последним погибшим военнослужащим армии США в Первой мировой и считается последним убитым в истории войны.

О последнем павшем немецком военном доселе встречаются только косвенные данные. Возможно, им стал молодой офицер по имени Томас, пытавшийся утром 11 ноября 1918-го втолковать тем же американцам, что война окончена и они могут возвращаться домой. Увы, те не знали о перемирии и не говорили по-немецки^[703]. Томас был застрелен, причем уже после официального окончания войны, не успев застать ее последних выстрелов – 101 залпа в ознаменование Компьенского перемирия. Но это только версия, не более того.

Сегодня в Интернете любому пользователю доступны подробнейшие данные как о кладбищах и могилах вообще, так и о захоронениях британских воинов Первой мировой в частности. Здесь я привел примеры того и должен лишь добавить, что сохранение памяти о павших подданных британской короны и их могилах еще в годы войны сделал делом своей жизни один человек – сэр Фабиан Уэйр. Он учредил бюро, в 1917 году разросшееся в «Имперскую комиссию по военным захоронениям» (Commonwealth War Graves Commission, CWGC – ныне без «I is for Imperial» в названии и аббревиатуре). Он же продолжил работу после войны, следуя четырем основным принципам: «Каждого погибшего нужно упомянуть или на надгробии, или на мемориале. Не должно быть никакого различия по званию, расе или вероисповеданию. Надгробия и памятники должны быть постоянными. Все надгробия должны быть одинаковыми». Правда, эпитафия на памятниках оставшимся неизвестными солдатам принадлежала не Уэйру, а Редьярду Киплингу: «Здесь лежит солдат Великой войны, известный Богу»^[704]. То, что началось как частная инициатива, является крупнейшей международной организацией, заботящейся о захоронениях британских воинов по всему миру.

«Воскрешение солдат». Полотно британского художника Стэнли Спенсера, расписавшего мемориальную капеллу Сэндхем в городе Беклер, 1928–1929 годы

Потери Русской армии: вопрос открыт

Конечно, нельзя пройти мимо вопроса о количестве потерь, понесенных Русской армией в Первой мировой. Он неспроста считается одним из сложнейших в истории той войны.

Учет потерь велся в частях действующей армии с начала боев. 28 июля (10 августа) 1914 года при Главном штабе было образовано «Особое делопроизводство по сбору и регистрации сведений о выбывших за смертью или за ранами, а также без вести пропавших воинских чинах, действующих против неприятельских армий». Туда поступали данные из штабов дивизий на передовой, визированные командованием полков, секретные и не предназначавшиеся для печати. Особое делопроизводство подсчитывало потери и в отдельной графе этих списков указывало, сколько нижних чинов в полку было убито, ранено либо скончалось от ран и пропало без вести. Например, из рядов 97-го пехотного Лифляндского полка 25-й пехотной дивизии 1-й армии в августе-сентябре 1914 года выбыло убитыми – 108, ранеными – 678, пропавшими без вести – 651, военнопленными – 8, а еще один воин умер от ран. Большое количество пропавших объясняется страшным примечанием «Остались на поле сражения» напротив их фамилий^[705]. Большинство эвакуированных раненых были направлены в дивизионный лазарет. Впрочем, исследователь А. В. Олейников замечает на сей счет: «Во-первых, учитывались не все потери (отсутствуют, например, данные об офицерских потерях) и не всех подразделений полка; во-вторых, из отчетности “выпали” важнейшие боевые периоды… Вышеприведенная информация в целом свидетельствует как о низком качестве боевой отчетности, так и о неполноте сохранившихся документов. Такая ситуация не исключение, а правило»^[706]. Тем не менее именно документальные источники по потерям являются наиболее информативными даже с учетом их неполноты.

19 августа (1 сентября) 1914 года Управление главного врачебного инспектора при МВД разослало губернаторам циркуляр, предписывающий передавать в Особое делопроизводство списки раненых нижних чинов и офицеров, поступивших на лечение в госпитали, лазареты и иные медицинские учреждения вверенных им губерний. В списках требовалось указывать личные данные военнослужащих, включая сведения о месте их рождения. Отныне уездные по воинским делам присутствия дважды в неделю предоставляли информацию уполномоченным, в начале и середине каждого месяца уведомлявшим губернское присутствие. Правда, с декабря 1914 года согласно новому циркуляру МВД велся учет только умерших. Ну а итогом первоначального учета стали 77 «Именных списков раненых и больных офицерских и нижних чинов, помещенных в лечебных заведениях», изданных в Петрограде в 1914–1915 годах.

Параллельно из столичной «Военной типографии императрицы Екатерины Великой» выходили в свет номерные «Именные списки убитым, раненым и без вести пропавшим нижним чинам». Сегодня электронные копии их 2835 выпусков представлены в Интернете, но для неспециалистов пользоваться этим ценнейшим источником, как он есть, на поверку довольно сложно. Фамилии в списках распределялись по губерниям, и только, – составители не придерживались даже алфавитной последовательности. Убитые, раненые и пропавшие без вести тоже не разделены между собой. Упоминания о том, в какой части нес службу солдат, отсутствуют. Однако при всей своей хаотичности «Именные списки…» стали первым капитальным сводом данных о потерях Русской императорской армии в 1914–1916 годах, суммарно включающим в себя около 1,8 миллиона персоналий.

В то же время следует отметить, что даже сведения «из первых рук», передававшиеся в войсковых донесениях, не были безукоризненно точными. Неспроста генерал Алексеев, еще будучи главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта, в приказе № 1505 от 27 июня (10 июля) 1915 года требовал, «…чтобы в будущем от меня не были скрываемы потери. Неудачи всегда возможны, и если часть честно выполнила свой долг, потери в людях и утрата материальной части не могут лечь на нее пятном. Зная истинное состояние части, можно составить своевременно соображения о пополнении»^[707]. Хотя дело было не только и не столько в намеренном сокрытии потерь. Как отмечал генерал Свечин, писари физически могли уведомлять штаб полка о списочном составе рот и убыли в них до определенного момента, «когда потери начинают принимать катастрофические размеры, роты исчезают целиком со своими командирами, фельдфебелями и писарями». Пополнение прибывало, но полковая канцелярия попросту не успевала узнать о нем, особенно если полк находился на марше. Писари добросовестно пытались составить точную сводку данных, но были вынуждены опираться чуть ли не на слухи о том, куда подевался тот или иной воин. В списках на сотни фамилий они одинаково часто и повторялись, и исчезали, либо становились пропавшими без вести^[708]. Эта ситуация кардинально не изменилась к лучшему до окончания Первой мировой для России.

Послевоенная литература о боевых и санитарных потерях в 1914–1917 годах весьма обильна. Я перечислю здесь данные лишь из наиболее знаковых публикаций. Одной из первых таких стало издание советского Отдела военной статистики Центрального статистического управления (ЦСУ). В нем боевые потери исчислялись 626 440 убитыми: «Монументы, которые можно воздвигнуть из тел и черепов погибших, оставляют далеко за собой времена печальной памяти Аттил и Тамерланов»^[709].

В 1939 году в Париже вышел из печати фундаментальный труд генерала Головина, посвятившего одну из глав теме потерь Русской армии в Великой войне. Головину в эмиграции были недоступны документальные первоисточники, отложившиеся в советских архивах, однако он обобщил данные из всех доступных публикаций, раскритиковав практически каждое из них в отдельности. Вышеупомянутый сборник ЦСУ был упрекнут в слепом доверии материалам Ставки, в которых великое множество павших числилось пропавшими без вести. Еще одной советской работе досталось за игнорирование потерь в частях, воевавших на Кавказском фронте, зарубежных театрах военных действий (во Франции и Македонии) и понесенных Русской армией после сентября 1917-го включительно: вкупе это дало 10 % погрешности данных Народного комиссариата здравоохранения^[710]. Сам Головин прибег к сравнительному анализу имеющихся данных о потерях в армии Третьей республики, выводя своего рода верхний и нижний статистические пределы потерь в Русской армии: «Во французской армии 1 убитый приходился на 3,33 раненых. Следовательно, исходя из предположенного нами общего числа раненых в Русской Армии в 4 200 000, число убитых не может быть меньшим, чем 1 261 261, или, закругляя, 1 300 000»^[711]. Эту методику нельзя не признать оригинальной, однако полученные с ее помощью цифры безукоризненно точными – отнюдь.

Следующим этапом в установлении количества потерь Русской армии в 1914–1917 годах стала монография советского демографа Б. Ц. Урланиса. Он не преминул попенять Головину на недобросовестность его расчетов, и не то чтобы небезосновательно – ведь для выведения знака «=» между соотношением убитых и раненых в Русской и французской армиях учет раненых должен был вестись одинаково^[712]. Но вместе с тем Б. Ц. Урланис достаточно произвольно оценил недоучет убитых в 1914 году в 100 тысяч человек, а затем включил это число в сумму убитых за 4 года войны (908 000). Сравнение с данными о потерях в других армиях на Русском фронте Первой мировой дало пропорцию практически 1:1 между ними, что озадачило автора. Число убитых выросло до 1,2 миллиона. Обратившись к данным о 97 939 умерших от ран, Б. Ц. Урланис увеличил их количество «приблизительно на 60 %», ссылаясь на недоучет раненых начиная с 1916 года. Полученные 160 тысяч умерших дорастают до 240 тысяч после применения к ним выведенной автором величины процента летальности – 6,6 %. Доверие к более крупной цифре Б. Ц. Урланис объясняет просто: «Гораздо легче допустить факт существования недоучета в материалах военно-санитарного инспектора, чем предположить, что процент летальности составлял всего 4,5»^[713]. (В скобках замечу, что на Западном фронте военным медикам к 1918 году не удавалось спасти всего 1 % раненых^[714], но это так, a propos). 1 миллион 451 тысяча человек убитых в бою, умерших от ран и отравления газами были дополнены минимум 155 тысячами умерших от болезней, 190 тысячами скончавшихся в неприятельском плену и 15 тысячами жертв несчастного случая. Результатом проведенного Б. Ц. Урланисом масштабного исследования стало число общих безвозвратных потерь Русской армии в Первой мировой войне – 1811 тысяч, или 1,811 миллиона человек^[715].