Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 67 страниц)

Таблица № 12^[1265]

Однако прежде, чем пускать его в ход, необходимо было подготовиться. Занятие передовых русских позиций требовало мощной поддержки. Неповоротливая артиллерия выдвигалась на передний край, и немецким саперам пришлось попотеть. Участок железной дороги под контролем Безелера позволял подвозить снаряды, но выгружать их приходилось на удаленной станции Шверче: по ближней (Насельску) пристрелялась русская артиллерия. Интенсивность огня была низкой – не чаще пары выстрелов в час, но для того чтобы спугнуть немцев, хватило и этого^[1266]. В остальном же не чинилось никаких помех подготовке немецкой атаки на предполье и не предпринималось попыток сорвать ее.

Утром 31 июля (13 августа) ни русские, ни немецкие ополченцы не увидели рассвета. Плотный туман помешал неприятельской артиллерии начать подготовку в 4 часа утра. Гром небесный раздался в 10 часов утра, а вскоре батальоны ландвера пошли в атаку на передовые позиции. Русские орудия огрызались по пристрелянным секторам, битый час немцы не могли овладеть фольварком Чайка. Однако сила ломила силу: после полудня были потеряны Псутсин и Студзянка, а к 18 часам первый рубеж русской обороны оказался прорван. Какое-либо взаимодействие на нем пехоты и крепостной артиллерии к тому моменту отсутствовало. Немцы же при поддержке крупных калибров продвинулись вперед и окопались на расстоянии менее километра от линии фортов. В их ближний тыл отправились первые 4000 военнопленных, что не могло не сказаться на боевом духе гарнизона.

Перегруппировав артиллерию, 1 (14) августа противник обрушился на укрепленные позиции XV и XVI. Огонь корректировался с воздуха и был страшен. Земля ходила ходуном и взметалась от разрывов выше макушек сосен, снаряды утюжили ее до самой Вкры. Фортам XIV и VIII досталось меньше, чем соседям, хотя 30-сантиметровые воронки в сводах от попадания «чемоданов» – это не пустяк. Тем не менее слоистые асфальтобетонные перекрытия держали удар, да и полевым укреплениям обстрел не нанес заметного ущерба.

Немцы предпринимали попытки захватить укрепления XVа-Ь в течение следующих двух дней. Атаки одна за другой проваливались либо не приносили должного результата. Возобновлялась бомбардировка, накрывавшая и ландвер, окопавшийся вблизи от русских. Фортовая группа XVЬ была взята вечером 3 (16) августа вместе с 4 орудиями, 3 пулеметами и пятью сотнями военнопленных. Бобырь отдал приказ о контратаке, рассчитывая выбить неприятеля с занятой позиции. Разрозненная ударная группа русского ополчения дрогнула под немецким огнем, а собравшись, взяла неверное направление. Контратака захлебнулась, но гарнизон XVа еще держался.

Его участь решилась на следующий день, 4 (17) августа. Из цитадели не прибыло подкрепления, оборонительный огонь ослабел. В плен сдались почти все, кроме нескольких храбрецов во главе с подпоручиком Малинским. Они укрылись за бронированными дверями убежища и отстреливались из винтовок. Получив донесение о потере XVа, комендант распорядился перенести туда артиллерийский огонь. Не собираясь дожидаться под ним у моря погоды и нести потери, немцы взломали укрытие Малинского. Гранаты сорвали двери с петель, русские за ними не дождались помощи, и им оставалось сдаться. Бобырь решился на контратаку только к полуночи, когда в ней уже не было смысла. «Царский дар», сильнейший участок обороны Новогеоргиевска, находился у генерала Безелера в руках^[1267].

Схема германской атаки на форт XVa крепости Новогеоргиевск

Но даже тогда не все еще было потеряно! За фортовой группой XVа-Ь находился лесистый, хорошо укрепленный район, борьба за который обещала стать для неприятеля тяжелой^[1268]. Генерал Безелер перенес основной удар на форты XVI и VIII, оказавшие сопротивление, несмотря на потерю «Царского дара» по соседству. Артиллерия бомбардировала эти укрепления, заодно держа под обстрелом сектор западнее захваченной фортовой группы, не давая защитникам группировать там силы для контратаки. Ни тяжкий огонь, ни попытки ландвера подступиться к намеченным целям не давали заметных результатов. Своды укреплений в целом держались. Перекрытия форта XVI были в одном месте пробиты снарядом, убившим коменданта форта и еще три десятка человек, но даже это не подорвало боевого духа его защитников. Немецкая пехота днем 4 (17) августа ценой больших усилий ворвалась в предполье этого форта, но и только. Одновременно с этим ландвер попытался штурмовать укрепление VIII, но неудачно. Пехоте противника пришлось спешно окапываться.

Соотношение сил оставалось в пользу обороняющихся: за 3 дня непрерывных атак германским войскам, несущим потери, удалось подчинить лишь пару укреплений из 33. Постоянно растущая мощь артобстрела не причиняла русским казематированным укреплениям существенного вреда. Нельзя исключать вероятность того, что в случае продолжения даже пассивной обороны северо-восточных фортов штаб Безелера был бы вынужден пересмотреть избранную тактику ускоренной атаки. Судьба Новогеоргиевска во многом зависела от решения, принятого комендантом. Оно оказалось роковым.

В ночь на 5 (18) августа генерал Бобырь отдал приказ оставить форты передней линии обороны, включая защищавшиеся VIII и XVI, в который буквально только что прибыло пополнение.

Конечно, вырывать случившееся из контекста было бы неверно. Гарнизон в крепостном тылу становился все более деморализованным, подвоз боеприпасов к укреплениям срывался. И все же решение Бобыря сложно назвать иначе, как подарком противнику. К 5 (18) августа ситуация на фронте в целом сложилась таким образом, что германскому командованию необходимо было высвободить определенные силы для реализации намеченных наступательных действий. Частями 10-й армии планировалось организовать осаду крепости Ковно, однако для этого необходимо было задействовать и стоящие под Новогеоргиевском части. Генерал Гофман в этот день записал в дневнике: «Если Новогеоргиевск падет, мы тогда получим три свободных дивизии… В таком случае положение в общем значительно улучшится»^[1269]. Оборона нескольких фортов вместо их очищения могла бы смешать германскому командованию планы по проведению сразу нескольких фронтовых операций, но возможность для ее продолжения оказалась безвозвратно утрачена. Комендант укрепления XIII запросил у генерала Бобыря разрешения продолжать оборону, однако последний был неумолим.

Германские батареи получили возможность перенести огонь на центральные форты Новогеоргиевска. Ландвер приобрел ряд плацдармов для дальнейшего наступления, тогда как отступающие силы гарнизона более не могли организовать оборону на промежуточной позиции у Вкры. Слабо веря своему везению, противник выдвинулся к ней, намереваясь переправляться на левый берег. Однако деревянные мосты через речку пылали, а железнодорожный был забит цистернами с горючим, тоже охваченными огнем. Форт III на правом фланге немцев открыл по ним стрельбу, не давая форсировать Вкру, но был подавлен залпами вражеских гаубиц. Более ничто не мешало переправе, части 14-й дивизии ландвера переходили русло реки вброд. Попытка русской пехоты окопаться на линии фортов II–III–XIII была сорвана стрельбой нескольких германских батарей, вдобавок сказалась нехватка шанцевого инструмента^[1270]. Рассчитывать на прикрытие собственной артиллерии, в массе своей брошенной на передней линии обороны, защитникам уже не приходилось. Войска 14-й дивизии ландвера продвинулись к новой линии русской обороны и заняли там позицию до подхода бригады генерала Пфейля. В течение ночи никаких контратак не последовало. К утру корпус генерала Дикхута занял форты XIa, XIIa и XIII на северо-западе крепости^[1271]. Наступило 6 (19) августа – последний день обороны Новогеоргиевска.

Генерал фон Пфейль

С утра тяжелые германские орудия принялись обстреливать форты II и III, ландвер готовился к их штурму. Контрнаступление силами 10 батальонов русской пехоты провалилось, и ополченцы отошли к крепостному ядру. Артиллерия тоже огрызалась все слабее, и к 13 часам 15 минутам противник взял обозначившуюся накануне линию без потерь. Укрепление II еще продолжало защищаться, пока в районе 15 часов там не взорвался погреб с запасами бензина.

Укрепление III было захвачено неприятелем в течение четырех, а II – и вовсе в течении двух часов. К тому моменту немецкая артиллерия уже вовсю молотила по крепостному ядру, перенасыщенному все более деморализующейся живой силой. В смятении кто-то из гарнизона принял канонаду за стрельбу газовыми снарядами. Сведений об их использовании при обстреле Новогеоргиевска в известных источниках нет. Вероятно, причиной возникновения слухов об этом, как и годом ранее в осажденном бельгийском Льеже, стали расползавшиеся по цитадели облака пороховых газов и пыли^[1272].

К тому моменту отважные авиаторы 33-го корпусного авиаотряда уже приземлились возле Белостока, а валы цитадели защищали всего лишь четверо человек: двое офицеров и двое нижних чинов. И как защищали! Продвинувшийся вперед 38-й пехотный полк противника потерял около 30 солдат убитыми. К сожалению, этот героизм одиночек уже не мог повлиять на судьбу крепости. К 20 часам противник достиг новогеоргиевского редюита. Генерал Бобырь счел дальнейшее сопротивление бесполезным, сдался в плен, был доставлен в штаб генерала Безелера, где ночью подписал приказ о сдаче крепости, мотивированный нежеланием «дальнейшего кровопролития»^[1273]. Вот только кровь даже тогда не переставала литься. Оборона Новогеоргиевска продолжалась, и подлинное спасение жизней ее защитников осуществлял старший врач 34-го саперного батальона 58-й пехотной дивизии А. А. Пономарев, оперируя под обстрелом.

Перед тем как капитулировать, генерал Бобырь приказал войскам гарнизона собраться на площади и сдать оружие. Не желая подчиняться преступному приказу, пятеро офицеров (история сохранила имена лишь четверых из них – Федоренко, Стефанов, Бер и Берг) покинули крепость и, преодолев неплотное окружение, 18 дней пробирались по тылам противника. Пройдя около 400 километров, они, по одним данным, добрались до Вильно, а согласно иной версии – вышли в расположение русских частей под Минском. За этот подвиг всем пятерым были пожалованы ордена Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Остальные офицеры гарнизона Новогеоргиевска подобному риску предпочли плен.

Схема осады и взятия крепости Новогеоргиевск германскими войсками

Вечером того же дня в Новогеоргиевск прибыл Вильгельм II – как и подобает триумфатору, в сопровождении высших командных чинов германской армии и имперского военного министра. Визит был спланирован еще до окончания боев, и теперь ничто не должно было омрачить торжества. Гремела разудалая парадная музыка, полки предстали пред своим венценосным вождем во всей красе, как сообщает американский корреспондент, очевидец события^[1274]. И даже полыхающие строения якобы более походили на торжественную иллюминацию…

Немного углубившись внутрь крепости, кайзер и его генералы увидели совсем иную картину: руины, а меж ними – тела русских солдат, продолжавших сражаться до последнего. Заглянув из любопытства в некий чудом уцелевший во время обстрела деревянный барак, триумфаторы обнаружили там импровизированную церковку – печальный итог прежнего храмового великолепия, и лишь затем обратили внимание на множество свежих могильных холмиков вокруг. Имен последних защитников Новогеоргиевска на неказистых крестах из древесины в спешке начертано не было. В одной из могил покоилась храмовая утварь, кресты и иконы в дорогих окладах. Солдаты накануне падения крепости погрузили их в гроб и закопали, дабы не оставлять врагу^[1275]. Часть церковного имущества настоятель Новогеоргиевского крепостного собора протоиерей отец Федор (Морозов) вывозил из крепости уже во время окружения, рискуя жизнью и свободой. Он попал в плен и возвратился в Россию уже в ноябре 1915-го, практически слепым из-за катаракты^[1276].

Вереница военнопленных «грязной бурой линией протянулась до горизонта», – смаковал все тот же репортер, не замечая, что вместе с солдатами брели и двое маленьких мальчиков. В конечном счете сорванцы попадут в лагерь для военнопленных в Рулебене, где будут взяты остальными заключенными под опеку^[1277]. Раненые русские воины были оставлены в крепостном госпитале, вверенном новыми хозяевами врачам-немцам из прежнего состава персонала. По свидетельству одной из сестер милосердия, пациентов кормили тухлым мясом, а доктора закрывали на это глаза^[1278].

«Покоритель крепостей» генерал Безелер же получил дубовые ветви к ордену Pour le Mèrite – высшей военной награде Германской империи. Его трофеи составили 1204 пушки и колоссальное количество пленных: за несколько дней до замыкания кольца осады вокруг Новогеоргиевска гарнизон насчитывал 1027 офицеров (в том числе 17 генералов), 445 чиновников и врачей и 90 214 нижних чинов^[1279]. Потери Русской императорской армии пленными без малого в полтора раза превысили аналогичный показатель за всю Русско-японскую войну. Единовременное пленение генералов оказалось крупнейшим в истории России.

Таблица № 13^[1280]

Трудами Управления военных захоронений 9-й германской армии тела павших русских защитников крепости были преданы земле, а на могилах воздвигнуты бетонные православные кресты. При этом никаких конкретных сведений о пленных, даже из числа генералитета, командованием противника обнародовано не было. Как писал сын временно командовавшего 58-й пехотной дивизией летом 1915-го генерал-майора П. Г. Чеботарева, «было неизвестно, пережил ли отец падение Новогеоргиевска»^[1281]. Генерал Чеботарев уцелел, попал в плен и поначалу содержался в лагере для военнопленных офицеров Нейссе в Силезии.

Германский лагерь Нейссе, фотография сделана в конце 1915 года

Генерал Алексеев был повергнут в ужас сообщением о катастрофе и молился в течение полутора часов. Со слов близкого к нему генерала Борисова, Алексеев от горя смог произнести лишь: «Очень больно для Государя и Народа»^[1282].

Он взялся было писать начальнику штаба Верховного главнокомандующего: «Придя к глубокому убеждению, что командование мое приносит армиям неудачи, родине – горе, прошу представить Верховному Главнокомандующему мою всепреданнейшую просьбу отчислить меня от занимаемой должности и уволить в отставку»^[1283]. Как известно, отставка генерала Алексеева не будет принята. Более того, Николай II назначит его начальником штаба Ставки.

Падение Новогеоргиевска имело целый ряд иных последствий как для обстановки на фронте, так и для ситуации в государстве в целом. У германского командования высвободилось несколько дивизий, необходимых для осады Ковно. Впечатление же от скоротечного падения Ковенской крепости подействовало на Ставку столь удручающе, что еще одна крепость, а именно Брест-Литовск, была оставлена добровольно. По мнению ее коменданта, генерала от артиллерии В. А. Лайминга, при разумном расходовании продовольствия крепость была способна обороняться от полугода до 8 месяцев. Однако существуют свидетельства того, что фортификационные сооружения в Брест-Литовске были не закончены, крепостная артиллерия не пристреляна, а гарнизон не пополнен и не вооружен^[1284]. Эвакуация этой крепости стала целесообразной мерой, значительную роль в ускорении каковой сыграло падение Новогеоргиевска.

Русская общественность восприняла падение Новогеоргиевска отнюдь не как позор, но как трагедию. Петроград был шокирован вестью о нем, гласит свидетельство современника – специального корреспондента лондонской Times^[1285]. Германские бюргеры же устраивали по случаю победы германского оружия торжественные манифестации и шествия со знаменами, плакатами и скандируемыми выкриками: «Russland Kaput!» Социолог Макс Вебер даже в письме своей возлюбленной Мине Тоблер делился с ней радостью от громадного успеха на Восточном фронте^[1286]. Немецкая пресса ликовала по случаю столь значительного события на фронте; текст телеграммы, сообщающей о падении Новогеоргиевска, был, надо полагать, с умыслом доведен до сведения русских военнопленных, находящихся на территории Германии^[1287]. Радостно отреагировала на новость о падении мощнейшей русской крепости и союзница Германии – Османская империя: в Стамбуле, словно в праздничный день, горожане на домах повсюду вывесили государственные флаги.

Не могла остаться безучастной к нему и дипломатия союзников России по Антанте. Суха и вместе с тем показательна запись в дневнике французского посла Мориса Палеолога: «Крепость Новогеоргиевск, последний оплот русских в Польше, в руках германцев. В Москве… прекрасное состояние духа во всем, что касается войны»^[1288]. Последняя фраза, вероятнее всего, была ключевой и в отчете Парижу.

Между тем президент Пуанкаре не разделял оптимизма Палеолога, убежденный, что «защитники Ковно и Новогеоргиевска дрались из рук вон плохо и отступление было повальным бегством»^[1289]. Несмотря на столь резкую и субъективную оценку, он наверняка понимал весь трагизм положения Русской армии и необходимость начала наступления на Западном фронте. Зримой она была и для французской военной верхушки: бригадный генерал Эмиль-Мари Файоль после падения Новогеоргиевска записал в дневнике: «У русских остались силы лишь для отступления»^[1290]. Фельдмаршал Горацио Китченер, связавшись с командующим Британскими экспедиционными силами во Франции фельмаршалом Джоном Френчем, потребовал от него быть намного тверже в обороне^[1291].

Различной была дальнейшая судьба главных действующих лиц противостояния. Триумфатор Безелер получил и вплоть до Ноябрьской революции 1918 года в Германии занимал пост генерал-губернатора Варшавы, поддерживая порядок в регионе и его столице силами организованного покорителем европейских твердынь «бюргервера», то есть гражданской самообороны из числа молодых поляков, прозванных в народе «безелерчиками»^[1292]. С крушением Германской империи обрели свободу пребывавшие в плену высшие чины новогеоргиевского гарнизона. Многие из них, вернувшись после плена в Россию, стали участниками Гражданской войны.

Например, генерал Чеботарев после освобождения из плена занимал высокие посты при гетмане П. П. Скоропадском, командовал артиллерийскими группами в боях под Царицыном. Начальник 58-й пехотной дивизии генерал де Витт содержался в лагере Бишофсверда. Находясь в плену, он неоднократно рассылал представителям нейтральных держав обращения о неподобающем обращении противника с плененным высшим русским офицерством, а его супруга входила в состав инспекционной комиссии Российского общества Красного Креста, осматривавшей лагеря военнопленных. Ею же инициировался обмен генерала де Витта на какого-либо пленного германского офицера – поводом называлось скверное состояние здоровья первого, в том числе «тяжелая глазная болезнь». Однако ни обмен, ни освобождение генерала де Витта из плена до окончания войны произведены не были – как установила германская врачебная комиссия, переживания госпожи де Витт слабо сочетались с регулярной игрой в теннис на лагерных кортах. Последующему участию генерала в Гражданской войне в рядах Белого движения его тяжкая болезнь тоже не помешала^[1293]. Его противником в пожаре братоубийственной бойни был также плененный в Новогеоргиевске начальник 63-й пехотной дивизии генерал-майор В. Б. фон Кольшмидт, добровольно вступивший в Красную армию в 1918 году.

Взят в плен при обороне Новогеоргиевска был и ставший в будущем начальником Генерального штаба литовской армии К. К. Клещинский – отличный строевой офицер Русской императорской армии, окончивший некогда Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду. Артиллерист прапорщик Юрьев, задержавшийся в Новогеоргиевске при сопровождении партии бомб на фронт и захваченный противником при обороне южной стороны, тоже провел 3 года в германском плену, а впоследствии дослужился до генерал-лейтенанта инженерно-технической службы РККА, став выдающимся специалистом в области аэродинамики и вертолетостроения^[1294].

Прославившийся спасением знамен осажденных в Новогеоргиевске полков военный летчик Масальский в чине капитана уже республиканской армии Приказом армии и флоту от 12 (25) июня 1917 года был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени, «за то, что в бытность начальником Новогеоргиевского крепостного авиационного отряда, организовав, согласно приказанию коменданта, отлет всех вверенных ему аппаратов с ценными документами и ввиду неминуемого падения крепости уничтожив все имущество отряда, вылетел 5 августа 1915 г[ода] и сам с адъютантом отряда, взяв также важные секретные дела». В 1918 году он примкнул к Белому движению, спустя год замещал должность начальника учебной команды 2-го авиационного парка Вооруженных Сил Юга России, попал в плен к красным и в 1923-м перешел на службу в РККА, закончив ее в должности помощника начальника штаба 7-й авиационной бригады^[1295]. Штабс-ротмистру Свистунову, спасшему из Новогеоргиевска лучшего механика 33-го корпусного авиаотряда, довелось через пару лет содействовать побегу Керенского из Гатчины, должность начальника гарнизона и коменданта он занимал уже в чине ротмистра^[1296].

Начальник штаба крепости, генерал-майор Глобачев после освобождения в 1918 году был активным организатором пополнения бывшими военнопленными рядов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России, осуществлял связь с «Русской делегацией» в Германии и сам был главой такой же делегации в Польше. В 1931 году он эмигрировал в Германию, где с 1935 года занимал пост председателя Центрального союза русских увечных воинов, входившего в состав II отдела Русского Общевоинского Союза, а в 1939-м возглавил отдел РОВС в Германии^[1297].

Бывший же комендант Новогеоргиевска генерал Бобырь, отчисленный от занимаемой должности 7 (20) августа 1915 года за нахождением в плену, до 1917 года пребывал в заключении в офицерском лагере Бланкенбург, будучи для других плененных офицеров объектом презрения: «…В этом лагере с Бобырем случилась такая история. От всех пленных он требовал отдания чести. Выходит он раз на двор, а там на скамейке сидит какой-то поручик. На генерала никакого внимания. Бобырь к нему:

– Почему вы чести мне не отдаете, видите, что я генерал?

А тот отвечает:

– Я таким генералам, которые крепости сдают, чести не отдаю»^[1298].

После освобождения Бобырь вернулся в Россию, в Гражданской войне не участвовал, но в декабре 1920 года, находясь в Ялте, был расстрелян по решению чрезвычайной тройки Крымской ударной группы управления особых отделов ВЧК при РВС Южного и Юго-Западного фронтов.

Трагедия, но не позор русского оружия

Вразгар Великого отступления 1915 года только ленивый не сравнивал его с событиями вековой давности. «Повторением 1812 года», «Вторым великим переселением», «квазипатриотической инсценировкой Отечественной войны» язвительно именовали действия генерала Алексеева и в Совете министров, и на страницах столичной прессы^[1299]. История же Новогеоргиевска не нуждалась и не нуждается в надуманных уподоблениях – в ней хватает подлинных, притом впечатляющих аналогий.

Осенью 1806 года генерал-лейтенант А. И. Остерман-Толстой во главе пятитысячного авангарда занял позиции при слиянии Нарева и Вкры, чтобы позволить основным силам союзников собраться у Пултуска и не дать французским войскам перейти реку. На противоположном ее берегу стягивались основные силы Наполеона под командованием маршала Жана Ланна. Противостояние длилось четверо суток, русские отбивали атаку за атакой. Рисковавший оказаться отрезанным от основных сил Остерман-Толстой не дрогнул, отступавшая армия была спасена^[1300].

22 января (3 февраля) 1813 года, находясь в захолустном польском городке Плонске, уже цитировавшийся ранее Ф. Н. Глинка сообщал в письме другу: «Модлин, находящийся отсюда только в двух милях, решился защищаться. Горсть поляков, запершаяся в Модлине, конечно, не принесет никакой пользы своему отечеству, не сделав ни малейшего помешательства и нашим движениям. Но может быть, сии затворники хотят заслужить местечко в истории. Недавно был у них совет. Некоторые предлагали сдать крепость, говоря, что русские могут ее сжечь. Я тогда разве сдам ее, – гордо отвечал комендант, – когда платок в кармане моем загорится!»^[1301].

Бессмысленно сожалеть о том, что столетие спустя гарнизону Новогеоргиевска недоставало столь же волевого коменданта. И генерал Данилов был несправедлив в своей категоричности, когда писал, что Новогеоргиевская крепость своим сопротивлением могла дать России лишь новую героическую главу для истории ее армии^[1302]. Крепость дала армии больше. По признанию генерала Людендорфа, взятие Новогеоргиевска не повлияло на дальнейшее развитие наступления^[1303]. Германские военачальники не смогли пожать плодов своей победы. Для Ставки же месяц, в течение которого подготавливалась и велась осада Новогеоргиевска, стал жизненно важным – было выиграно немного времени для отступления части основных сил Русской императорской армии.

Новогеоргиевск пал, фото 1915 года

Сильнейшая крепость Старого света пала не напрасно, но цена оказалась велика. И артиллерийский парк Новогеоргиевска был ослаблен выводом крупных калибров в поле. Обороняться в крепости довелось изнуренным и недоукомплектованным дивизиям ополчения, буквально с одной винтовкой и жменькой патронов на троих. И ни подвезти боеприпасы гарнизону, ни вывезти его из обреченной крепости было невозможно.

Новогеоргиевск в 1915 году стал крестом Русской императорской армии. Именно так, а не иначе его участь и следует понимать.

…В ряде немецких свидетельств падения Новогеоргиевска, от воспоминаний Гинденбурга до полковых гешихтов, отмечается один и тот же впечатляющий момент: отстрел русскими солдатами боевых коней, дабы они не достались противнику^[1304]. До сих пор мой рассказ был посвящен людям на войне, их тяготам, отличиям и реже – военно-техническим откровениям. Однако следующая глава будет посвящена истории животных в годы Первой мировой – ничуть не менее интересной, столь же непростой и трагичной.

БРАТЬЯ ПО ОРУЖИЮ НАШИ МЕНЬШИЕ

Даже блох не убивают, а блохи отчаянно донимают псов…^[1305].

«Ну жаль мне моего друга коня»

Из всего царства животных наибольшая доля тягот военной поры пришлась, конечно же, на лошадей. Накануне Первой мировой Российская империя владела крупнейшим в мире конским поголовьем в 22,8 миллиона голов. С учетом установленных ГУГШ норм в действующей армии 1 лошадь должна была приходиться на пятерых воинов. Мобилизация 1914 года поставила под ружье пять с половиной миллионов человек, и реквизиция даже миллиона лошадей для военных нужд не должна была сказаться на тыловом хозяйстве.

В армии лошади распределялись по нескольким категориям. Кавалерийские ходили под седлом, тягловые буксировали орудия и пулеметы или работали в обозах. Буцефал выше 2 аршин и 4 вершков (1,6 метра) мог оказаться в гвардии, а вот савраски ниже 1,4 метра считались «лошадьми в первобытном состоянии» и в кавалерию не поставлялись. Пригодность лошадей для реквизиции определялась волостными комиссиями. В начале войны отбор велся достаточно строго. «В числе брака назывались: вислоухость, неправильный постав ног (саблистость), наросты на бабках, прикуска. Отсюда придирчивое отношение армейских ремонтных комиссий к качеству лошадей (впоследствии особенного выбора уже не было)», – отмечает исследователь М. В. Оськин^[1306]. Что же касается лошадиной масти, то в самом начале войны ей случалось становиться предметом экспериментов. Воины 5-й батареи лейб-гвардии Конной артиллерии, прибыв в июле 1914-го в Пильвишки^[1307], с изумлением увидели, что серая шерсть скакунов лейб-гвардии Гусарского полка позеленела: «Выяснилось, что во время мобилизации по приказанию генерала Безобразова они были выкрашены каким-то составом для того, чтобы сделать их менее видимыми на местности. Но так как никаких опытов с составом этим в мирное время не производилось, то после первых же дождей выяснилось, что он смывается просто водой бесследно, и через несколько дней лошади наших гусар приняли свой обычный вид. Злые языки говорили, будто взятый в плен германский кавалерист рассказывал, как один из его товарищей едва не попал в психиатрическую лечебницу за то, что в своем донесении показал, что видел русских всадников, сидевших на зеленых лошадях»^[1308].

Высочайший смотр 3-го кавалерийского корпуса, состоявшийся 29 марта (11 апреля) 1916 года. За императором Николаем II в шеренге слева направо: командир корпуса генерал от кавалерии граф Ф. А. Келлер, генерал Брусилов, великий князь Дмитрий Павлович

Если в ходе кампании 1914 года установленные в мирное время нормы еще соблюдались, то Великое отступление сделало их в немалой степени бессмысленными. Во-первых, началась масштабная эвакуация из западных окраин империи. Армии было необходимо спасать собственное движимое имущество. Оно постоянно пополнялось за счет оставленного мирным населением и интендантством добра. Важнейшие железнодорожные пути оказались в руках неприятеля, а оставшиеся не справлялись с выросшей нагрузкой. Как следствие, в конце лета 1915-го уже требовалось по одной лошади на троих военнослужащих против «1 к 5» годом ранее.

Лошади, как и люди, гибли в боях и болели. Помимо безвозвратных потерь, чуть менее 5 % всего конского поголовья в действующей армии постоянно находилось на лечении. Восполнение убыли на фронте сверх плана постепенно приводило к сокращению резервов в тылу. Стараясь сберечь лошадок, военное ведомство организовывало в ближнем тылу сборные пункты для подкормки изнуренных животных и наблюдения ветеринаров. Кроме того, постоянно действовали фронтовые, армейские и корпусные этапные ветеринарные лазареты, передовые и обозные ветлазареты в отдельных частях, полевые ветеринарные аптеки и дезинфекционные отряды^[1309]. С учетом ведения неприятелем химической войны разрабатывался ряд вариантов противогазов для лошадей. В их числе следует упомянуть влажный конский противогаз системы ветврача Гонтарева – матерчатую торбу с нескольким парами тесемок и полупрозрачным слоем ткани на уровне глаз, конский противогаз магистра ветеринарных наук Лавриновича – торбу с шаровидным намордником, матерчатыми «очками» для глаз на проволочном каркасе и рукавами для пропускания поводьев, и торбу Ветеринарной лаборатории МВД для тягловых лошадок в обозах 2-го разряда – самую простую по исполнению: намордник вкупе с мешком, в который помещалось пропитанное нейтрализующей жидкостью сено. Хотя Химический комитет заказывал каждый из перечисленных противогазов в большом количестве, на деле применялся разве что последний^[1310].