Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 67 страниц)

Брустверы германских траншей были декорированы еловыми ветвями. Пуще этой зелени позиции демаскировали зажженные свечи. Затянув праздничное песнопение, солдаты кайзера дождались отклика от британцев, а следом и те, и другие вышли на полосу ничьей земли с подарками – из мирного тыла весьма кстати пришло множество посылок. Одновременно похоронные команды обеих армий принялись за погребение павших – печальный, но веский резон для перемирия. На ряде участков фронта его по обоюдному согласию тотчас же продлили на двое суток. Происходившее выглядело, мягко говоря, сюрреалистично. «Трудно представить себе более удивительное зрелище. Наши солдаты и немцы стояли группами или гуляли между траншеями, как будто дело происходило в Гайд-парке… Курьезно то, что некоторые из немцев жили раньше в Лондоне. Я встретил одного немца, с которым ежедневно по утрам отправлялся в одном и том же поезде из Финчли в Сити…» – писал пораженный британский солдат родным^[757]. Цирюльники в мирной жизни стригли врагов, безбоязненно подставлявших им затылки. Где-то поле боя ненадолго стало футбольным, и на нем состоялись одни из самых удивительных матчей в истории спорта. Томми и джерри^[758] пели в унисон, иногда постреливая для порядка, дабы лишний раз не злить своих офицеров. Поборники дисциплины относились к братаниям холодно, особенно во французских частях – впоследствии там изымались памятные фотографии тех удивительных часов.

Считается, что «Рождественское перемирие» 1914 года стало единственным в своем роде: интенсивность возобновившихся на Западном фронте боев уже не дала бы ему повториться с тем же размахом. Отдельные попытки наладить контакт, безусловно, случались. В 1915 году на одной из линий траншей британский батальон договорился с противником о прекращении огня, а затем был сменен. Не зная об этом, немцы забросили к томми пару неразорвавшихся винтовочных гранат. В первой находилась немецкая газета, вторая содержала послание: «Все мы, германские капралы, желаем вам хорошего немецкого ужина нынче вечером с пивом (элем) и тортиками. Ваша маленькая собачка прибежала к нам и находится в безопасности. Она удрала потому, что у вас не стало еды. Ответьте, если пожелаете»^[759]. Не пожелали, не ответили.

И впрямь, после мясорубок Галлиполи, Ипра, Лооса и Нев-Шапель на суше, сражения у Доггер-банки на море, бомбардировок побережья британской метрополии в январе и столицы – в сентябре с воздуха до братаний ли было? Однако новейшее исследование английского историка Джонатана Райли показало, что как минимум на отдельных участках передовой удивительные события конца 1914 года повторились в 1915-м. Рождество на позициях встречали, например, 15-й батальон Королевских уэльских фузилеров и батальон C Колдстримских гвардейцев. В первом подразделении в Первую мировую несли службу многие английские бытописатели той войны, второе же станет уникальным во Вторую мировую: танки Sherman Firefly этого батальона будут нести пусковые установки для 76-мм ракет… Однако вернусь к 1915 году, сочельнику и траншеям. Томми в них получили одинаковый приказ генерала Хейга: «Мы должны умерить нашу доброжелательность не только к христианам-товарищам, но и к верующим союзникам. Мы должны сохранять дух ненависти, отвечая свинцом на любые поползновения»^[760]. Но на различных участках фронта происходившее запомнилось им по-разному. Одних баварские резервисты-католики приглашали в гости, весело откликаясь на вопрос об ужине: «Толстый гусь!». Другие, в составе ирландского подразделения, спевались с немцами – языковые барьеры не мешали песням литься. Ближе к утру враги попросту вышли из траншей, чтобы обменяться рукопожатиями и подарками: шлемы «пикельхаубе», колбасы и пиво в обмен на тушенку и галеты. «Я впервые находился на “ничьей земле”, и теперь она была общей…» — вспоминал обомлевший английский фронтовик Ллевелин Гриффит. Мало того, на полосе между окопов снова состоялся футбольный матч, причем без преувеличения стихийный: по оценке одного из игроков, с каждой стороны в игре могло участвовать до полусотни человек! Велось и погребение убитых, а кое-где артиллерия молчала почти двое суток кряду, пока на позициях не сменились части^[761].

В дальнейшем нередким явлением на Западном фронте были косвенные братания. Их отличало практически полное отсутствие общения, не говоря уже об обмене и купле-продаже имущества или о вечеринках. Одной из расхожих форм косвенных братаний служили проявления ритуальной агрессии: перестрелки без жертв с обеих сторон. Например, стрельба в белый свет как в пенни примерно в одно и то же время, пока воины обедают или работают в траншеях. Артиллеристы, лишенные шанса на обычное братание, клали снаряды в одну и ту же точку – такой намек было немудрено разгадать. Впрочем, столь же легко его могли раскусить и собственные офицеры, а тогда хитрецам не поздоровилось бы. Но порой дело доходило до абсурда: еженощно солдаты с обеих сторон выбирались на полосу ничейной земли и подновляли проволочные заграждения по взаимной договоренности не открывать огня. Когда на одном из участков фронта непрочное перемирие было сорвано немецким обстрелом, бош-пехотинец взволнованно обратился к томми: «Мы очень сожалеем об этом и надеемся, что никто не пострадал. Это не наша вина, это все чертова прусская артиллерия!»^[762].

Необычное восприятие братаний бытовало среди некоторых французских солдат, особенно из числа поддерживающих переписку с родными. Война создала и с каждым днем расширяла и углубляла расселину между пуалю и их близкими. На дно этой пропасти скатывались и солдаты, и их враги, в известном смысле оказываясь товарищами по несчастью. Эту мысль невольно подогревали изложенные в письмах любимых женщин проблемы, вроде нормирования выдачи печенья или закрытия магазинов в 18 часов^[763]. Они казались фронтовикам как минимум легкомысленными по сравнению с их собственным опытом жизни и смерти в траншеях. А иногда – вызывали неподдельную враждебность, тогда как братание становилось актом взаимопонимания и фронтовой общности, пусть и разделенной присягой и рядами колючей проволоки.

В истории отношения немцев, вернее, части из них, к братаниям сокрыт другой парадокс. Известно, что в Рождественском братании участвовал и 16-й Королевский Баварский резервный пехотный полк – тот самый, в котором нес службу Адольф Гитлер^[764]. Ярый противник перемирий, после окончания Великой войны он будет твердо убежден, что германской армии нанесли пресловутый «удар в спину». Но там, на полях сражений, именно баварские солдаты в наименьшей степени идентифицировали себя с другими немецкими фронтовиками. Они охотнее шли на контакт с британцами и французами. «У нас случаются отличные дискуссии, – говаривал один из баварских пехотинцев, – они возвращаются к себе с нашими сигаретами, а мы – с вином»^[765].

О причинах и последствиях братаний

Что же именно побуждало солдат к братанию, начиная с 1914 года и вплоть до окончания войны? Односложно на этот вопрос не ответить.

Первые перемирия были обусловлены необходимостью похоронить павших, но не стали впоследствии регулярными, хотя число жертв и могил только росло. Крупнейший исследователь проблематики братаний на Русском фронте Первой мировой А. Б. Асташов объясняет их крестьянским менталитетом большей части личного состава Русской армии. «…Стремление скорее пойти на мировую, даже простить… Очевидно, русский солдат всерьез рассматривал братание как прообраз мира или хотя бы временного замирения», – пишет он^[766]. В братаниях воплощался древний обычай побратимства, доживший до XX века среди славян, воевавших под знаменами Австро-Венгрии. С таким объяснением вполне согласуется и описанная сотником Вдовкиным история.

«– Ну так як же, пане офицер? – продолжает “подогревать” мое сердце пленный.

– Как тебя зовут? – спрашиваю его.

– Иосифом, – отвечает он, ломая руки. – Так как звали и Обручника Пресвятой Девы Марии.

– Ступай! – велю ему. – Ступай, но знай, пан Иосиф, если обманешь, – подведешь меня. Да и Дева Мария прогневаться может за обман…»^[767].

Сотнику Вдовкину не придется сожалеть о своем решении. Шестьдесят лет спустя, в эмиграции, он будет вспоминать возвращение фельдфебеля в плен тем же утром, и новую встречу уже в Таврии во время Гражданской войны – с Иосифом, его женой и дочкой, молившимися о казачьем офицере каждый сочельник. Не менее показательна и запись в дневнике генерала Снесарева, сделанная 15 (28) ноября 1916 года: «Прапорщик Елисаветградского (6-го) полка Рудь, раненный в ногу, был вынесен из огня и принесен к нам австрийцем; австриец сам был, кажется, ранен. Теперь эти “бывшие враги” все время вместе»^[768].

«Черт няньчает своего сына из Берлина». Лубок периода Первой мировой войны

Весьма интересным выглядит здесь противопоставление общего и частного в полемике мнений относительно того, насколько братания отвечали видению противника русскими или шли с этим видением вразрез. Существует точка зрения, согласно которой в солдатской среде было сильно религиозное восприятие немцев как порождений дьявола. «Немцы не люди, а исчадие ада, они ведут войну для уничтожения всего человеческого рода, стреляют все разрывными и отравленными пулями; даже легко ранят – помирают»^[769] – приблизительно так со слов одного из фронтовиков. Что ж, христолюбивое воинство не чуралось братаний и с исчадиями ада? Иначе на этот вопрос смотрят историки В. Л. Дьячков и Л. Г. Протасов, утверждавшие, что формированию образа врага у военнослужащих Русской армии мешал ряд причин: «Одна раса, одна языковая группа, одна религия, один тип культуры, не говоря уж о значительном славянском элементе в Германии и Австро-Венгрии». Конечно, рядовые окопники в массе своей не были настолько искушены в лингвистике, чтобы подмечать сходства в русском и немецком языках, но несомненный резон в этой логике есть: «В народной культуре немец являлся чужим, но отнюдь не врагом»^[770].

Пиковая активность братаний в рождественские и пасхальные дни демонстрирует не меньшую значимость религиозного мотива для огромного множества людей, вырванных из традиционного уклада жизни. Однако и христианское всепрощение не следует возводить в абсолют в качестве фактора перемирий. Считается, что на Кавказском фронте братаний с османскими войсками не происходило, но, возможно, до сих пор не выявлены свидетельствующие о них источники. Во всяком случае, братания как действенный способ ведения пропаганды и разложения дисциплины русских войск гипотетически могли использоваться неприятелем. Да, объявленный 11 ноября 1914 года султаном Мехметом Решадом V избирательный джихад против России, Англии и Франции, по идее, исключал даже возможность перемирия между правоверными и неверными. Германия совместно с турками делала ставку на вовлечение в «священную войну» военнопленных мусульман. Последние, будучи уже в начале 1915 года размещены в двух особых лагерях на немецкой территории, «обрабатывались» пропагандистами, действовавшими с размахом. Год спустя, 7 января 1916 года, Стамбул направил Берлину воззвание к военнопленным, исповедавшим ислам, – призыв явиться в османскую столицу и поучаствовать в джихаде на деле либо потрудиться на благо Турции в тылу. Из них даже было сформировано особое подразделение, хотя министр внутренних дел Мехмед Талаат-паша в итоге скептически оценил перспективы такого начинания. После Февральской революции османские дипломаты в Будапеште и Вене предложили великому визирю использовать хаос в России в своих интересах, внедрив сагитированных в плену русских офицеров-мусульман в Советы, «что могло бы облегчить заключение мира и этим принести пользу Местопребыванию Халифата». Однако датируемый 23 (10) мая 1917 года ответ могущественного главы МВД был краток: «Ранее правительством были направлены в Россию обладающие необходимыми качествами агенты. Преданная нам служба российских военных из мусульман, как и отмечено Вами, представляется лишенной вероятности»^[771]. Что за агенты имелись Талаат-пашой в виду? Если ответ на этот вопрос и может быть дан, то он доселе таится в архивах.

На Западном фронте в разгар Дарданелльской операции вполне себе происходили перемирия между турками и англичанами. Известно по меньшей мере об одном, когда 24 (11) мая 1915 года воины обеих армий хоронили своих однополчан, а командиры беседовали на полосе ничьей земли. «От этого зрелища даже неженки должны ощущать себя дикарями, а дикари – плакать», – поделился в тот день османский офицер связи с тюркофилом Обри Гербертом^[772]. Этот день стал возможным благодаря именно усилиям последнего.

Наконец, замирение с неприятелем часто сопровождалось обменом подарками, позволяя обзавестись продуктами, куревом и запрещенным на фронте спиртным. В какой-то момент после февраля 1917 года алкоголь вышел на первый план, и во множестве частей началось повальное пьянство. Тогда же братания создали благоприятную среду для разложения русских войск, чем поспешили воспользоваться и неприятельское командование, и социалисты. Представители первого довольно скоро убедились, что братания вредоносно сказываются на всех участвующих в них сторонах, точно открытые Вильгельмом Рентгеном Х-лучи.

«– Ну, что видно в перископ? Никак русские раскуривают “трубку мира”?

– Совсем не то: Ленина “выкуривают”!»

Карикатура, опубликованная в сатирическом журнале «Пугач» в мае 1917 года

Лидеры вторых преуспели в подрыве боеспособности действующей армии, но уже летом 1917-го для Ленина стало очевидно: одними стихийными перемириями революцию не совершить. Обыденность братаний стала как причиной, так и следствием нежелания и неспособности армии вести боевые действия. После захвата власти в России большевикам требовался мир. Мирные инициативы Совета народных комиссаров изначально более походили на отчаянные метания, уж точно непохожие на последовательную капитуляцию перед Вторым рейхом, в чем нередко обвиняют того же Ленина. Ранним утром 8 (21) ноября 1917 года он направил телеграмму генерал-лейтенанту Н. Н. Духонину, и. о. Верховного главнокомандующего Русской армией. Предписание вступить в переговоры с неприятелем о заключении мира тот моментально передал представителям союзников при Ставке. 9 (22) ноября Духонина отстранили от командования, и по прибытии в Могилев взять бразды правления Русской армией должен был прапорщик Н. В. Крыленко. Генерал связался со штабами фронтов, объясняя отказ выполнять распоряжение Совнаркома, и трое из пяти командующих поддержали его. Предпринимались попытки сплотить армейскую верхушку, звучали идеи о переводе Ставки в Киев… Но военный министр генерал-лейтенант А. А. Маниковский успел заручиться согласием большевиков на дальнейшее управление ведомством, а времени на эвакуацию не оставалось. 19 ноября (2 декабря) Духонин успел распорядиться об освобождении из Быховской тюрьмы генерала Корнилова и других участников «Корниловского мятежа». Ветер свободы поддержал занимающееся пламя Гражданской войны, но сам главковерх сгорел в нем уже день спустя. Вечером 20 ноября (3 декабря) генерала Духонина вытащили из штабного вагона и растерзали.

За дюжину дней до того, 8 (21) ноября, большевики направили Англии и Франции дипломатическую ноту с предложением переговоров. Союзники передали протест против нарушения договора 1914 года, который требовал не заключать с врагом сепаратного мира Духонину, уже смещенному действующей властью. Наиболее оригинальную позицию занял военный атташе США генерал Уильям Джадсон, заявивший, что его страна не подписывала этого договора и вообще вступила в Великую войну гораздо позднее. «Бывшие союзники не приняли предложения советского правительства и надеялись на то, что большевистский режим не долго продержится, – отмечает исследователь П. В. Макаренко. – Предложение о демократическом мире разрушало их собственные планы и надежды на близившуюся развязку мировой войны в связи с выступлением США против Германии, сулившим успешное завершение военных действий»^[773]. На нет и суда нет – так рассудил Наркомат иностранных дел, обратившись следом к нейтральным странам за посредничеством в переговорах о мире. Те в лучшем случае сухо уведомили о получении ноты. Испанский посол, передавший ее в Мадрид, вылетел из России вслед за документом как пробка.

Наконец, не удостоившись отклика из высоких кабинетов, Ленин воззвал к окопам. Войскам на позициях предписывалось выбирать уполномоченных для замирения с врагом и – действовать! Однако, отмечает исследователь С. В. Курицын, братания в действующей армии после Октябрьской революции развивались не совсем так, как их видел большевистский вождь и какие надежды на них возлагал^[774]. И тому имелся ряд причин.

Во-первых, 10 (23) ноября был принят декрет «О постепенном сокращении численности армии», взбудораживший войска. Ответственных за планомерную демобилизацию никто не назначил, офицеры повсюду отстранялись от командования, а нижним чинам хватило и одного «Декрета о земле». Интенсивность без того стихийного дезертирства из действующей армии выросла в разы. Ну а настроения тех, кто еще оставался на позициях, отменно передает рапорт командующего 8-й армией генерал-лейтенанта Н. Л. Юнакова главнокомандующему армиями Румынского фронта генералу от инфантерии Д. Г. Щербачеву от 11 (24) ноября 1917 года: «В сознании солдат война уже окончилась, поэтому они считают совершенно излишним какие-либо занятия. Навыки тыла постепенно перекочевывают на фронт, проявляется стремление к торговле, солдаты покупают, продают…»^[775]. Контакты с неприятелем продолжались вовсю, но заключение мира «снизу» было невозможно. У большевиков оставался последний вариант – переговоры с Германией, тем более что каким-либо образом вмешаться в них союзники при всем их возмущении не пожелали.

После того, как 19 ноября (2 декабря) 1917 года советская делегация прибыла в Брест-Литовск для ведения мирных переговоров, Верховный главнокомандующий Н. В. Крыленко опять призвал войска: «Влейте через братание революционный жар в сердца измученных войной солдат противника, но строго соблюдайте условия договора»^[776]. Правда, Ленину братания виделись солдатскими митингами с обеих сторон, а, например, полковой комитет 481-го пехотного Мещовского полка 5-й армии на Северном фронте 27 ноября (10 декабря) подчеркивал: «Солдаты, желающие брататься, должны иметь устное или письменное разрешение ротного комитета или начальника боевого участка и все обязаны проходить через пропускные посты… за нейтральной зоной, но только на обусловленных местах. Необходимость перехода нейтральной полосы вызывается условиями зимнего времени, требующего крытых помещений для братающихся»^[777]. Специально назначенные дежурные братальщики сопровождали неприятельских военных, не давая им приближаться к русским окопам. Ленин исключал участие офицеров в братаниях, а в частях на Юго-Западном фронте они вполне привлекались для организации встреч – нижние чины элементарно не справлялись сами. Более того, в батальонах 207-го пехотного Новобаязетского полка 52-й пехотной дивизии 3-го Кавказского армейского корпуса 7-й армии формировались и комиссии для противодействия братаниям – не вообще, а стихийным^[778]. Попытка разыграть братания как карту в политической борьбе никому не принесла стопроцентного результата без нежелательных побочных эффектов.

Характерно практически полное отсутствие «братаний» как явления в годы Великой Отечественной войны. Если же подобное и происходило, то расценивалось как «беспримерный факт» на уровне командования фронтом, а разговор с виновными был коротким. 20 сентября 1941 года к позициям 289-го отдельного артиллерийско-пулеметного батальона на Ленинградском фронте заявились несколько гитлеровских офицеров в солдатской военной форме и предложили собеседникам, военнослужащим 2-й роты, сдаться в плен. Взводные командиры «вступили с ними в переговоры, начали предательское “братание”. В качестве “переводчика” в этих переговорах участвовал заместитель парторга политбоец Барский». Заместитель командира роты запретил бойцам стрелять по немцам, и ни комбат с комиссаром, ни уполномоченный Особого отдела НКВД старший политрук не пресекли происходившего. В итоге пятеро красноармейцев перешли на сторону врага. Секретный приказ войскам Ленфронта № 0098 от 5 октября, посвященный случившемуся, гласил: 2-ю роту 289-го отдельного артпульбатальона расформировать как обесчестившую себя, всех запятнавших себя предательством, будь то рядовые или командиры, – отдать под трибунал и расстрелять, сокрывших поначалу скандал бригадного комиссара и начальника Особого отдела укрепрайона снять с работы, членов семей изменников Родины арестовать и судить и т. д.^[779]

…Название настоящей главы я выбрал неспроста. Братья по умолчанию – прежде всего братья изначально. Ведь до войны у ее рядовых участников на всех фронтах общего было не меньше, нежели разделяющего их, за вычетом государственных границ и языкового барьера, конечно. Братания служили лучшим напоминанием об этом, особенно Рождественское на Западном фронте – трагическое прощание не только с грезами о скоротечной войне, но и с мирной Европой, с прежним миром, который уже никогда не вернется. В армиях на Русском фронте несли службу братья по вере, несколько лет кряду оставлявшие на Пасху оружие в траншеях. Братьями по умолчанию многим из них было суждено стать и для равнодушных современников в тылу, и для потомков: замалчивание братаний в ряде мемуаров, особенно принадлежащих перу переживших Первую мировую генералов, тоже по-своему характерно. Развитие стихийных перемирий в Русской армии шло параллельно с изменением отношения к ним Верховного главнокомандования: от сдержанности великого князя Николая Николаевича в 1914 году до ярости генерала Корнилова в 1917-м. Равным образом не всех в армейской верхушке поначалу насторожил еще один феномен Великой войны: «самострелы». Рассказ о них – далее.

«СЧАСТЛИВЫЕ»

РАНЫ

– Лучше всего, – заметил кто-то около дверей, – впрыснуть себе под кожу в руку керосин. Моему двоюродному брату повезло: ему отрезали руку по локоть, и теперь ему никакая военная служба не страшна^[780].

«Участились случаи

ранения пальцев рук…»

Сложно сказать, когда именно в истории Русской императорской армии было впервые отмечено умышленное нанесение себе или другим телесных повреждений с целью уклонения от воинской службы. Во всяком случае, в Воинском уставе о наказаниях редакции 1868 года уже имелась соответствующая статья 133, грозящая таким преступникам поражением в правах и ссылкой в Сибирские или иные отдаленные губернии^[781].

Ранение нижними чинами, стремящимися избежать несения боевой службы, самих себя либо товарищами по предварительному сговору отмечалось и в ходе Русско-японской войны 1904–1905 годов. Находившийся на ее фронте в качестве военного врача писатель В. В. Вересаев в своих записках цитировал один из приказов главного начальника тыла: «В госпитали тыла поступило большое число нижних чинов с поранениями пальцев на руках. Из них только с пораненными только указательными пальцами – 1200. Отсутствие указательного пальца на правой руке освобождает от военной службы. Поэтому, а также принимая во внимание, что пальцы хорошо защищаются при стрельбе ружейной скобкой, есть основание предполагать умышленное членовредительство…»^[782]. Среди всех раненых под Мукденом у 104 нижних чинов наблюдались схожие раны указательного пальца правой руки^[783].

В. В. Вересаев, фото периода Русско-японской войны

Это же явление получило распространение и в годы Великой войны, но до недавнего прошлого оставалось в основном фигурой умолчания в отечественной литературе о Первой мировой. Да и чему удивляться, если сами современники тех событий крайне редко писали о «палечниках», как тогда именовали травмирующих себя уклонистов? О них упоминал Деникин, о них обмолвился Керсновский^[784]… Но ни первый, ни второй не шагнули дальше: не попытались истолковать эту трагическую примету военного времени, разобраться в ее причинах, рассказать о мерах и результатах борьбы с «самострелами» в армии. Их появление относилось к периоду Великого Отступления 1915 года, связывалось с дурным влиянием австро-венгерских войск, и будто тогда же для симулянтов была введена смертная казнь. В таком виде свидетельства перекочевали и в современную историографию^[785]. «Самострелы» Первой мировой – сложная, неприглядная тема, не случайно пребывающая в тени, но необходимо пролить свет и на нее.

О ранящих себя симулянтах в начале войны упоминал генерал Данилов. «К концу 1914 г…. появились уклоняющиеся в виде палечников», – писал он, добавляя, что той же осенью командованию пришлось ввести суровые наказания за умышленное причинение себе или через другое лицо увечий или повреждений здоровья^[786]. Формулировка, прямо скажем, обтекаемая. Для внесения ясности будет нелишним перечислить некоторые из приказов, посвященных членовредительству.

Например, командующий 4-й армией генерал Эверт 1 (14) октября 1914 года подписал следующий циркуляр: «До сведения моего дошло, что в боях появились массовые поранения в пальцы преимущественно левой руки нижних чинов. Приказываю установить по возможности наблюдение за нижними чинами и сделать распоряжение, чтобы врачи особенно внимательно исследовали подобные раны и при сомнении о таких нижних чинах незамедлительно доносили строевому начальству для расследования и привлечения к ответственности по закону военного времени»^[787].

Участившиеся случаи ранения пальцев рук в действующей армии тогда насторожили не всех. Начальник штаба 2-й армии генерал-майор П. И. Постовский сетовал на пренебрежение войск козырьками окопов, вследствие чего и могли участиться поражения рук. Генерал Рузский сообщал в циркуляре от 8 (21) октября: «Главнокомандующим замечено, что нижние чины выставляют иногда фуражку, надевая ее на руку, что влечет за собою ранение руки. Главнокомандующий приказал обратить на это внимание и предлагает принять меры, чтобы нижние чины не выставляли фуражек, надетых на руки, а если выставлять, то чтобы надевали их на палку или штык». Справедливость этих предписаний не вызывает сомнений, особенно на фоне числа пострадавших – в одной только 1-й бригаде 12-й пехотной дивизии в кисть левой руки получили пулю 17 офицеров и 554 нижних чина.

Генерал Брусилов и командир 24-го армейского корпуса генерал от кавалерии А. А. Цуриков распоряжались оставлять раненых в верхние конечности воинов в строю, 15 (28) октября добавляя, что сортировать их силами дивизионных лазаретов и полевых госпиталей, конечно, стоило бы, но сугубо по критерию боеспособности^[788]. Однако содержание и тональность следующего приказания были совершенно иными.

16 (29) октября с подачи главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта генерала от артиллерии Н. И. Иванова вышел приказ Верховного главнокомандующего № 194. 9 (22) ноября Николай II одобрил законодательное закрепление его положений, а 18 ноября (1 декабря) генерал Сухомлинов подписал соответствующий приказ по военному ведомству № 725, гласивший: «Государь Император, по всеподданнейшему докладу главного военного суда, в 9-й день ноября 1914 года Высочайше повелеть соизволил: дополнить кн[игу] XXII С[вода] В[оенных] П[остановлений] 1869 г[ода], изд[ание] 4-е, новою 245 статьею, изложив ее в следующей редакции.

“За умышленное причинение себе непосредственно или через другое лицо с целью уклониться от службы или от участия в военных действиях огнестрельных или иных ранений, повлекших за собою увечье или повреждение здоровья, хотя бы даже лишь временно воспрепятствовавшее исполнению служебных обязанностей, виновный подвергается:

а) во время войны в районе военных действий – лишению всех прав состояния и смертной казни или ссылке в каторжные работы от четырех до двадцати лет, или без срока;

б) в виду неприятеля – лишению всех прав состояния и смертной казни.

Тем же наказаниям подвергается и тот, кто с намерением вышеуказанным способом изувечит другого или повредит ему здоровье или окажет ему в этом содействие”^[789].

С ним был ознакомлен без исключения каждый человек в действующей армии, и не по разу. Формулировки § 2 приказа войскам 2-й армии Северо-Западного фронта № 173 от 20 ноября (3 декабря) 1914 года звучали столь же сурово: «Мною замечено, что нижние чины под тем или иным предлогом во время боя покидают строй, одни в качестве сопровождающих раненых, другие с самыми незначительными ранениями, большей частью в руки. Кроме того, наблюдались случаи саморанения огнестрельным или холодным оружием.

Подобное отношение к своему долгу считаю недопустимым, бесчестным и подлым в отношении к товарищам, которые на местах умирают смертью честных и славных воинов; преступным перед дорогой нашей Родиной и обожаемым Монархом, за которых дерется теперь вся Россия.

Поступков таких в русской армии не должно быть: посему предписываю командирам частей… членовредителей сейчас же предавать полевому суду и расстреливать, как подлых изменников»^[790].

Итак, ситуация с «самострелами» в войсках приобрела остроту задолго до весны-лета 1915 года. Причем источником этой угрозы стал отнюдь не обмен военно-полевым опытом с неприятелем, а… собственный тыл. Симулянту-фронтовику саморанение сулило не только кару, но и передышку на больничной койке в случае удачного исхода дела. Однако наиболее хитроумные молодые люди прибегали к членовредительству еще на стадии призыва. Этот факт наглядно иллюстрирует письмо некоего доктора Александра Вальпуха из Воронежа своему родственнику в Одессу. Член Комиссии по освидетельствованию нижних чинов делился житейской мудростью с юношей – вероятно, племянником: «Очень прошу Колю не быть легкомысленным… Лица без каких бы то ни было ясно выраженных недостатков идут в строй. Но есть могучая 54 ст[атья] по которой многих приходится освобождать. Она гласит, что, если у лица окажется отсутствие не менее 10 зубов в одной челюсти или 14 зубов в двух, то оно считается негодным, причем зубы мудрости в счет не идут»^[791].

Молодому человеку настоятельно рекомендовалось позаботиться об удалении зубов даже с незначительными признаками кариеса. «Он должен сейчас удалять понемногу испорченные зубы и потом подсчитать: осталось ли должное количество, указанное в ст[атье] 54. Конечно, чем больше удалить, тем лучше», – рекомендовал жрец Эскулапа. Впрочем, его увещевания были напрасны. Письмо Вальпуха в Одессу оказалось перехвачено Главной военно-цензурной комиссией и не дошло до адресата. О дальнейшей судьбе одессита Коли Вальпуха можно только догадываться^[792].