Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 67 страниц)

О трех тысячах евреев в Смоленске я уже упоминал ранее, но туда же в 1915–1916 годах было эвакуировано около 12 тысяч поляков, 2,5 тысячи литовцев и сотни латышей. Немалая их часть осела в городе, пополнив ряды безработных в губернском центре, население которого к 1917-му увеличилось с 75 000 до 85 526 человек. Еще в разгар эвакуационных мероприятий над вывезенными в Смоленск евреями был усилен полицейский надзор. Они открыто обвинялись в ухудшении положения в губернии. Так, в августе 1915 года смоленский губернатор обвинил купца Мелиаха Полонского в спекуляции. В течение года был возбужден ряд иных уголовных дел в отношении евреев, большинство из которых были прекращены из-за отсутствия состава преступления^[1560].

В московских судах росло как на дрожжах количество дел, связанных с личными оскорблениями. Накал нервозности среди жителей объяснялся ухудшением условий жизни москвичей, дефицитом продовольствия и топлива, очередями^[1561], на тот момент еще бывшими в диковинку. Все это, в свою очередь, было обусловлено пребыванием беженцев в Москве. Тем более удивительной выглядит история общины поляков-беженцев в Калитниковском поселке.

В ней наряду с перечисленными направлениями помощи особое внимание уделялось духовным нуждам беженцев и сохранению ими национальной идентичности. В одном из бараков, наряду с православной церковью, было отведено место для католической часовни. «Среди населения много старых лиц и много женщин, особенно жаждущих духовного утешения. Желательно, чтобы и священник, и церковник были из числа беженцев», – сообщалось в обращении в Польский комитет.

Общее несчастье сблизило русских и польских беженцев. Зачастую они селились вместе, выделить поляков из прочего населения Калитниковского поселка становилось непросто даже для уполномоченных Польского комитета. Аргументы о необходимости «сохранить в чистоте язык предков» расценивались как призывы к обособлению. Выходом из сложившейся ситуации стало открытие школы для детей поляков. По соглашению с представительницами Польского комитета, на должность учительниц в ней были приглашены Елена Тадеушевна Павловская и Софья Станиславовна Мусятович – обе беженки (Павловская из Ломжи, Мусятович – из Лодзи), польки, профессиональные народные учительницы^[1562].

На исходе 1916 года администрация Калитниковского поселка решила организовать рождественскую елку для детей-беженцев, как польских, так и русских. Выделенных городской управой средств оказалось недостаточно даже для приобретения детям подарков и угощений. В Польский комитет поступила просьба «принять участие в осуществлении намерения доставить детям хотя какое-нибудь развлечение в наше тяжелое время». Три дня спустя правление комитета ассигновало администрации Калитниковского поселка сумму в размере 500 рублей, выразив пожелание, чтобы эти деньги были потрачены на одежду для детей. В знак признательности за пожертвование члены правления Польского комитета были приглашены на устроенную 25, 26 и 27 декабря (7, 8 и 9 января 1917 г.) общую елку.

Это трогательное событие можно счесть рядовым, незначительным, каким угодно. Но, на мой взгляд, оно свидетельствовало о преодолении инерции Великого Исхода, пусть даже в пределах отдельно взятого поселка. Случилось казавшееся прежде невозможным – увы, на пороге революционных потрясений 1917 года. И главное: взрослых объединила забота о малышах.

«Одинокие с родины»

На заседании Особого совещания от 26 сентября (9 октября) 1915 года товарищ министра внутренних дел Плеве отмечал, что одним из важных вопросов в устройстве беженцев является забота о детях-беженцах, которые, по его словам, «как известно, составляют громадное большинство». Первая мировая война нанесла тяжелейший удар по детству вообще в России. Во многих губерниях рождаемость по сравнению с 1913 годом снизилась к началу 1915-го на 13 %, к 1916-му – на 31–34 %, к 1917-му – на 46 %, при этом выросло число мертворожденных и выживших, но внебрачных детей. Общая заболеваемость и детская смертность тоже росли: показатели последней в 1913–1916 годах в столице увеличились с 23,1 до 28,4 %, в Пермской губернии – с 40 до 48,2 %. И конечно, смерть забирала куда больше детей-беженцев, чем среди коренного населения. Например, в Саратовской губернии их умирало вчетверо больше, не прожив и 10 лет^[1563].

«Помогите детям воинов». Плакат Общества борьбы с детской смертностью 1914 года

Дети составляли самую уязвимую и беззащитную категорию беженцев. Они делили с родными все тяготы пути, не всегда выдерживая их. Бытописатель событий тех лет журналист Е. Шведер запечатлел одну из множества трагедий: «…И вдруг из вагона-теплушки послышались жуткие звуки, – такие жуткие, что даже сердца, казалось, насыщенные до краев уже горем и отчаянием, сжались безмерною тоскою.

– Это у Михаси скончался ребенок. Упокой, Господи его душу. – Прошептала, крестясь, старуха»^[1564].

Немало детей становились сиротами, отстав в дороге от своих семей либо лишившись умерших родных. Случались и ситуации, подобные описанной в дневнике писателя Пришвина: «В комитете юридической помощи населению: беженец пошел определять в приют чужого ребенка; пока определил, эшелон ушел, и, в конце концов, он остался с чужим мальчиком на руках, а своя семья неизвестно где»^[1565].

Отстав в дороге от своих семей либо лишившись умерших родных, дети оказывались в специально учреждаемых приютах. В заполняемых их сотрудниками анкетах на подопечных малоправдоподобные сведения о родителях (например, «отец в Америке») соседствуют с куда более распространенными «отец на войне, мать умерла»^[1566]. Порой дети оказывались там и при живых родных. Семилетняя дочь гродненских крестьян-беженцев Вера Савчук трагически пострадала в пути: «Правая рука отрезана на железной дороге…» Ее мать 14 (27) февраля 1916 года ходатайствовала в Центральный обывательский комитет губерний Царства Польского о приеме девочки в приют. Женщина решилась на расставание с дочерью навсегда ради шанса выжить для дочери. О родных девятилетнего беженца из Риги Игнатия Дикаса, умершего от менингита в больнице св. Владимира села Богородское Московского уезда, узнать ничего не успели^[1567]…

Уполномоченный от Всероссийских Земского и Городского союзов М. М. Щепкин, выступая 26 сентября (9 октября) 1915 года на заседании Особого совещания по обеспечению нужд беженцев, приводил сложившуюся на тот момент ситуацию в Москве как пример бедственного положения малолетних беженцев в целом – в город ежедневно прибывали до 100 потерявшихся в пути детей^[1568]. Как следствие, во второй половине 1915 года на съездах Земского и Городского союзов утверждается план, по которому в Москве предполагалось учредить Центральный распределительный пункт, куда должны были направляться дети с фронта для последующего их перемещения в другие губернии. Для призрения этих детей были устроены приюты упрощенного типа^[1569].

Множество несовершеннолетних изгнанников нашли в 1915 году пристанище и на территории Московской губернии. Но даже в марте 1916-го, когда беженство из западных окраин пошло на убыль, «прилив беспризорных детей беженцев», по сведениям Московской губернской земской управы, не прекратился»^[1570]. И поэтому детские распределители продолжали функционировать в Наро-Фоминске и Кубинке.

Таблица № 22^[1571]

Прежде всего дети нуждались в крове. В Москве и ряде уездов губернии для них были организованы приюты. Явных различий в их устройстве не отмечалось. Как правило, приюты для детей-беженцев располагались в нескольких деревянных строениях, обслуживавших сугубо нужды приюта. Основная часть их полезной площади отводилась под спальни для детей. Наличие санитарно-гигиенических помещений зависело от благоустройства зданий. Например, в доме барона Унгерн-Штернберга в селе Владыкино имелась ванная комната и прачечная, служившая баней в теплую погоду. К зданию была подведена канализация и оборудованы туалеты. В принадлежавших А. Слепневой в Богородском постройках наличествовала лишь прачечная и неотапливаемые ватерклозеты в сенях^[1572]. К помещениям примыкали дворы, служившие детям площадками для игр, и огороды.

Количество одновременно находившихся в приютах детей также не слишком разнилось: в Богородском содержалось 30 мальчиков и 11 девочек в возрасте от 4 до 14 лет; во Владыкино, ввиду большего размера жилой площади, – 33 мальчика и 30 девочек от 2 до 16 лет. Приют в Звенигороде, открывшийся на зимней даче, напротив, вместил только 12 мальчиков и девочек соответственно^[1573].

Режим дня ребенка-беженца в приюте выглядел следующим образом: в 7 часов утра объявлялся подъем, дети умывались, занимались уборкой спален и отправлялись на завтрак. После, с 9 до 11 часов либо до полудня, шли регулярные учебные занятия (закон Божий, чтение, письмо), с 12 до 13 часов длился обед. Время послеобеденного отдыха варьировалось от одного до четырех часов. В районе 16 часов дети пили чай, затем до ужина мальчики занимались столярным ремеслом, девочки – шитьем и рукоделием. Вечером самые младшие отправлялись спать в 20 часов, дети постарше перед сном летом играли на свежем воздухе, а зимой развлекались чтением вслух^[1574].

Рацион детей зависел от обеспечения каждого отдельного приюта продуктами и обустройства приусадебных участков. Норма белого хлеба составляла 1 фунт (409,5 граммов), черного – приблизительно вдвое меньше. Каждому ребенку полагалось около половины бутылки или кринки молока, но подчас и эта условная норма была непостоянной. Нехватка мяса была общим явлением для приютских кухонь, детям ежедневно выдавалось не более ¼ фунта при условии его наличия.

Наряду с приютами для нужд беженских семей действовали и ясли^[1575]. В качестве примера можно привести постановку дела в яслях, открытых ВЗС в подмосковном Сергиевом Посаде. Детей туда приводили к 7 часам утра и, переодетые в казенные передники, они под присмотром нянь находились в яслях весь день (с трехразовым питанием). Для них были организованы учебные занятия и посильный труд в помещениях и на приусадебном участке. Если вечером ребенка не забирали из яслей, он оставался на ночь, но утром по адресу его проживания отправлялась прислуга для выяснения причины.

Впрочем, даже осиротевшие юные беженцы не всегда оказывались в приютах. Из множества архивных находок меня в свое время впечатлили бумаги, касающиеся судьбы тринадцатилетнего Николая Конова. По данным опросного листа, он проживал в селе Кучине Богородского уезда в частном доме Воротникова. Кроме имени в листе было заполнено лишь 2 графы: откуда именно прибыл – «с родины», семейное положение – «одинокий». Мальчик сумел поступить на службу к часовщику Прокопию Воронину, но 26 марта (8 апреля) 1915 года, уволившись, покинул жилище и бесследно исчез. Комитет ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны направлял запросы богородскому уездному исправнику, полицейский надзиратель допрашивал часовщика Воронина, обращался в адресный стол Москвы^[1576]… Тщетно. Однако пример Конова показывает, что к розыску даже одного ребенка-беженца могли прилагаться немалые усилия, но и они не гарантировали успеха.

«Помогите несчастным детям – купите красное яичко 28 марта». Плакат периода Первой мировой войны

Не случайно, когда в конце 1915 года Всероссийское Попечительство об охране материнства выступило с предложением Комитету ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны распределять детей-беженцев при помощи земств в крестьянские патронаты, эта инициатива не встретила одобрения. Руководство Комитета отмечало, что не имеет ни малейшего права на раздачу детей, а равно не имеет возможности надзирать за воспитанием детей в чужих семьях и не намерено затруднять их родителям поиски чад по всей необъятной Руси. «Насильственная раздача детей является унижением их человеческого достоинства», – подчеркивалось в постановлении, принятом на заседании 27 ноября (10 декабря) 1915 года^[1577].

К тому же – страшно, но факт: педофилия существовала уже тогда. Более того, еще до Первой мировой в Санкт-Петербурге акушерки промышляли восстановлением девственности, обеспечивая ее повторную продажу. Изобилие же невинных девочек, которых вряд ли кто-нибудь хватится, лишь подогревало у сутенеров спрос^[1578].

Как пишет историк А. Б. Асташов, вся масса детей-беженцев была деморализована. Вырванные из среды, лишившиеся дома, привычного окружения, а то и родных, голодные и напуганные, – порой вместо приютов они оказывались на вокзалах и улицах. Обследовавшие беспризорников Первой мировой психиатры отмечали у многих из них признаки невроза истощения: капризность, обидчивость, снижение интеллектуального уровня, а большинство мыслей посвящено пище. Где раздобыть еды, у кого и на что можно обменять ее, украсть, отнять и кого нужно обмануть для этого? Задававшиеся этими вопросами несчастные дети нередко шли для их решения на все и пополняли статистику хулиганства и малолетней преступности. Им уже не хотелось ни учиться, ни работать – вместо этого маленькие беженцы часто просились на передовую, распинаясь в своей готовности сражаться и проливать кровь за Россию^[1579].

29 апреля (12 мая) 1916 года и. д. начальника канцелярии при Главном начальнике Минского военного округа уведомлял тверского губернатора: «По имеющимся сведениям, немцами за последнее время высылаются одиночным порядком и партиями на разведку в наше расположение мальчики в возрасте от 11 до 14 лет под видом беженцев. Высланные одеты однообразно в ученическую форму с белыми пуговицами и высокие сапоги; летом будут одеты в белую тонкую гимназическую рубаху, в ботинки.

По тем же сведениям, уже высланы в наше расположение мальчики: 1) Завадский – плотный блондин, с рыжеватым оттенком, острижен под машинку; 2) Боровский – брюнет, худенький; 3) Добженский – небольшого роста, светлый блондин; 4) Николаевский – брюнет, высокий не по своему возрасту. Высылаемые шпионы – девочки и мальчики – ютятся преимущественно на железнодорожных станциях, по линиям железных дорог, в Петрограде, Москве и появляются на питательных пунктах при недостатке денег.

…Канцелярия по приказанию Главного начальника просит распоряжения Вашего превосходительства в случае задержания вышеуказанных шпионов, детей-беженцев с упомянутыми приметами, сообщать в канцелярию»^[1580]. На первый взгляд эта ориентировка напоминает перенос в прифронтовую полосу Великой войны российского фильма «Сволочи». Между тем она была совершенно нешуточной. В 1914–1917 годах на фронт убегали сотни юнцов, это не секрет, но среди них контрразведкой 3-й русской армии осенью 1916 года было выявлено на передовой – 12, а в ближнем тылу еще 8 детей, сознавшихся в шпионаже на противника. Проверка в других армиях к началу 1917-го выявила еще 101 малолетнего шпиона в 12-й армии, и целых 489 – в Управлении начальника инженеров Западного фронта. За этаким открытием последовали приказы о недопустимости присутствия «сыновей полка» в войсках и удалении их с театра военных действий. Однако проще было приказать, чем сделать, особенно в 1917 году. Вдобавок дети составляли львиную долю рабочей силы в ближнем тылу, и заменить их бывало попросту некем. Чем же объяснялось согласие столь многих мальчиков и девочек добывать сведения для неприятеля? В первую очередь, абстрактным пониманием патриотизма и воинского долга, отсутствием ассоциации себя самих с Русской армией, в целом равнодушием в выборе стороны при подкупающей диковинности немцев, их униформы, снаряжения и кормежке, конечно^[1581]. И среди этих детей было немало беженцев.

Каждому из них необходимо было учиться, но, по свидетельству входившего в состав Особого совещания юриста Кони, школьное дело не было упорядочено и дети беженцев во многих случаях оказывались лишены возможности получать образование^[1582]. Например, ковельская гимназия была эвакуирована в Киев, но не могла открыться за неимением помещения. Дети же беженцев-евреев были ограничены в принятии в собственно киевские гимназии существовавшей процентной нормой^[1583]. В Оренбурге уже сами евреи из числа горожан были против обучения их детей вместе с беженцами. В результате там функционировали сразу две еврейские школы: для детей местных жителей и беженцев (на 35 и 75 учеников соответственно).

Безусловно, положение дел не было одинаково безрадостным по всей империи. Калману Бломбергу, обывателю, выселенному в мае 1915 года из Ковно и осевшему в Москве, улыбнулась удача. «…Дети, слава Богу, занимаются в гимназии, одна дочь в Императорском художественном училище», – писал он. При содействии депутата Государственной Думы Бомаша семейству Бломбергов было разрешено проживание в Москве^[1584].

Достаточно благополучно обстояла ситуация у латышских беженцев. Даже в столице для их детей в 1915 году было открыто 7 приютов и 14 начальных школ. Летом следующего года 700 детей школьного и дошкольного возрастов отдохнули в лагерях в окрестностях Петрограда^[1585]. Однако в масштабах переселений в целом этот пример был, вероятно, счастливым исключением.

В Серпухове и прилежащем к нему уезде на начало 1916 года находилось 537 детей-беженцев. 99 из них посещали 8 различных гимназий и начальных училищ. Серпуховское уездное отделение Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны помогало им не только платой за обучение, но и обеспечением одеждой, обувью, учебными пособиями и т. д. В частности, в первой половине 1915–1916 учебного года за обучение 51 ребенка-беженца была внесена плата в размере 1078 рублей 50 копеек, во второй – 1536 рублей за обучение 68 детей. Наиболее нуждающимся были выданы теплые вещи и обувь общей стоимостью 293 рубля 50 копеек. Учительница 8-го городского начального училища Е. Губина на четвертушках листов бумаги писала для своих учеников поименные записки, заверяя их нужду. Впрочем, это выручало их не всегда – например, мальчикам Федору и Александру Шидловским было отказано в выдаче одежды на основании ношения ими дорогой обуви.

В начале 1916 года Комитет ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны предложил переводить приюты из городов в сельскую местность на летний период, так как «живительный деревенский воздух укрепил бы детские организмы <…> труд детей нашел бы себе достойное применение в обработке обширного огорода, а во время летней страды и в посильной помощи сельчанам по уборке их урожаев»^[1586]. Но и там детей-беженцев явно не миновали последствия начинавшегося в России продовольственного кризиса. В Москве уже к концу 1916 года отмечался дефицит хлеба и муки. Нехватка питания осложняла состояние и без того ослабленных и подверженных болезням детей.

Выходом из ситуации стала отправка страдающих хроническими заболеваниями, слабых детей на излечение в южные губернии России, в складывавшуюся еще с середины XIX века курортную зону. Война коснулась и ее – в частности, курорты южного берега Крыма к 1916 году более походили на огромные госпитали под открытым небом^[1587]. Изыскать возможность организовать поездку детей на юг в условиях нарастающего социального хаоса и для центральных и частных попечительских организаций было задачей не из легких. Однако таковая все же находилась. Например, из 63 детей, содержавшихся в приюте общества «Помощь жертвам войны» в с. Владыкино Московской губернии, четверо мальчиков и две девочки были отправлены летом 1916 г. в Феодосию^[1588].

1 (14) марта 1917 года лечебный отдел Татьянинского комитета в Петрограде извещал Московское губернское отделение о соглашении с владельцем лечебного заведения на Хаджибейском лимане доктором С. А. Сахаровым. По нему в течение каждого из трех сезонов^[1589]текущего года Комитету предоставлялось 300 мест в лечебнице и прилегающей к ней даче. Двести из них отводились для детей-беженцев, оставшиеся сто – для лечения взрослых. Однако по согласованию с Одесским отделением Комитета в распоряжении центральных отделений оставалось лишь 100 мест (60 для детей и 40 для взрослых соответственно).

В извещении подробно описывались рекомендации и противопоказания, которые следовало учитывать при выборе кандидатов для лиманного лечения: «На лимане успешно лечатся все хронические формы ревматизма, страдания кости и надкостницы, золотуха, туберкулезные поражения суставов и кости, периферические поражения нервной системы, последствия травматических повреждений, хронические и воспалительные женские болезни, английская болезнь^[1590], застарелые болезни кожи и слизистых оболочек, поздние формы сифилиса.

Лиман противопоказан при следующих страданиях: все лихорадочные болезни, в том числе острый ревматизм, резкий выраженный атеросклероз, пороки сердца и миокардит, туберкулез легких, страдания почек, спинная сухотка, стойкие заболевания центральной нервной системы, новообразования»^[1591].

Лиманная лечебница доктора С. А. Сахарова с организованной при ней детской санитарной станцией была открыта и действовала задолго до начала Первой мировой войны (как минимум, с 1903 г.). Пребывающим в ней, главным образом детям, обеспечивалось лечение «рапными и грязевыми ваннами, купаньями в лимане, а равно и другими бальнеологическими, механо-терапевтическими, климатическими и диэтетическими средствами и приемами»^[1592].

К телеграмме прилагались всего 20 экземпляров опросных листов, которые следовало заполнить и отправить в Одессу до 15 (28) апреля. Неизвестно, скольким детям-беженцам в Москве и губернии довелось отправиться на юг и довелось ли вообще. Падение самодержавия сделало необратимой хаотизацию не только действующей армии, но и ряда общественных институтов.

Еще в ноябре 1916 года правление Польского комитета помощи жертвам войны обращалось в отдел помощи беженцам Московской городской управы с просьбой предоставить десяти больным детям и сопровождающей их сотруднице Комитета Марии Мизельгорн бесплатные билеты на проезд в Симферополь^[1593]. Неделю спустя поступила новая просьба о билетах на имя еще двоих детей – Яна Михаляка и Софии Пионтковской, сменившейся провожатой Ядвиги Пионтковской (по всей видимости, мамы одной из девочек) и провоз 15 пудов (245,7 килограммов) багажа. Судя по отложившимся в архиве телеграммам, отправки детей под попечительством Польского комитета на ряд курортов – в Симферополь, Севастополь, Алушту и т. д. – регулярно организовывались в том числе и в 1917 году.

Однако наступление осени ознаменовалось для Москвы растущей нехваткой продовольствия и топлива. Правлением Комитета было принято решение об эвакуации из города части своих учреждений, в том числе приютов. Один из них, состоявший из ста девочек, предполагалось перевести в Одессу. Вместе с детьми отправлялись десять работников учебного персонала и инвентарь – кровати, столы, скамейки, стулья и корзины с домашней утварью. В этой связи Комитет 6 (19) сентября 1917 года просил управление Московско-Киевско-Воронежской железной дороги предоставить необходимое количество отдельных вагонов для перевозки детей и багажа^[1594].

Уже к середине (концу) октября в Одессе была открыта новая попечительская организация, названная «Домом Марии», организованная католической общиной францисканок-миссионерок Марии под руководством м. Марии Држевецкой. На ее имя в одесское отделение Государственного банка («банка Панства») из Москвы стали переводиться денежные суммы для подготовки приюта к приезду детей. К 29 октября (11 ноября) «Дом Марии» уже насчитывал 88 воспитанников^[1595].

Польский комитет, невзирая на все существующие сложности, продолжал финансировать вновь открытый в Одессе приют до конца 1917 года. И даже 17 (30) января 1918-го на имя Држевецкой было переведено 2000 рублей. Эти суммы расходовались сотрудниками «Дома Марии» из расчета по 30 рублей в месяц на одного ребенка. Конечно, их едва ли хватало на содержание детей хотя бы ввиду колоссальной инфляции в стране. Сам переезд в Одессу, основание приюта на новом месте в данном случае были вынужденной мерой. Скорее она явилась очередным и не последним звеном в цепи невзгод, выпавших на долю сирот-беженцев. Однако хочется верить, что это звено все же оказалось наименее тяжким.

1917 год практически разорил дело помощи беженцам в России. Права и обязанности главноуполномоченных Юго-Западного и Северо-Западного фронтов превратились в тыкву 7 (20) апреля. В тот же день Московское губернское отделение уже не Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны, а «Татьянинского комитета» признало целесообразным передать текущие дела и существующие учреждения Всероссийскому Земскому союзу. Это решение было мотивировано якобы незначительной деятельностью отделений Татьянинского комитета на местах при наличии параллельно функционирующих комитетов о беженцах ВЗС.

На 2-м съезде представителей местных отделений Всероссийского комитета для оказания помощи пострадавшим от военных бедствий, бывшего Татьянинского, 16–19 апреля (29 апреля – 2 мая), было подчеркнуто: «Наша Родина находится в стадии коренного своего переустройства на чисто демократических началах… Отныне все отделения Комитета должны были руководствоваться выборным началом для комплектования своих президиумов и принципом демократизации своих учреждений»^[1596].

15 (28) мая 1917 года было ликвидировано и Серпуховское уездное отделение Комитета. Будущее же Московского столичного отделения должно было решиться на заседании 2 (15) июня. Некто Н. Б. Чижик настаивал на том, что продолжение деятельности Татьянинского комитета вообще и его отделения в Москве в частности не имеет смысла: «Минусы Татьянинского комитета значительно превышают плюсы его деятельности». Председательствующий Н. И. Гучков, брат лидера октябристов, разглагольствовал, умудряясь одновременно похваливать и поругивать Татьянинский комитет, а в конце речи признался, что о наследующей отделению организации, Городском совещании, в его распоряжении нет никаких сведений, и попросил предоставить хотя бы его адрес. Еще один участник совещания, М. И. Приклонский, своим нескрываемо приспособленческим доводом окончательно превратил обсуждение в абсурд: «Татианинскому Комитету вообще трудно существовать, так как он дискредитирован наименованием, как учреждение Великой Княжны. Цепляться за сохранение Отделения при создавшихся условиях не следует»^[1597].

Разговор продолжился неделю спустя. Приклонский с самого начала предложил коллегиально выработать мотивы, вызывающие необходимость ликвидации Московского столичного отделения. И таковые, конечно же, были выработаны. Нашелся, что ответить на это, лишь честный председатель Польского комитета И. В. Эверт, воскликнувший, что Татьянинский комитет сохранил России десятки тысяч здоровых и культурных подданных: «Миллионы рублей, выброшенные, по выражению некоторых теперешних общественных деятелей, Татианинским Комитетом на нужды беженцев, поддержали тысячи бедных детей… Едва ли найдется хоть один представитель какой-либо национальной организации, который решился бы подписаться под постановлением о ликвидации столичного отделения!»^[1598] Эверта поблагодарили, внесли в протокол его особое мнение и благодарственную речь о Татьянинском комитете и постановили ликвидировать его Московское столичное отделение с 1 (14) августа 1917 года.

Особое совещание по устройству беженцев официально просуществовало до 23 апреля 1918 года, но его значение постепенно сходило на нет, начиная еще с 1916-го. После упразднения все дела Особого совещания были переданы Центральной коллегии о пленных и беженцах (Центропленбежу, с 20 марта 1920 года – Центроэваку). К тому моменту миллионы переживших Великий Исход возвращались домой.

Последствия и уроки Великого Исхода

Когда в 1914 году в Москву из Царства Польского эвакуировались цирк и любительские театры, это воспринималось горожанами как гастроли^[1599]. Совсем скоро всем уже стало не до смеха.

По образному, но меткому выражению видного исследователя этой темы П. М. Поляна, «миллионы беженцев вывели Россию из полусна и дремоты в состояние броуновского движения. Потоками беженцев в той или иной степени была охвачена буквально вся территория страны, а проблемами беженцев – буквально все общество»^[1600]. Низводить Великий Исход к одним лишь репрессивным мерам внутренней политики России – превратно и неверно. Он был вызван прежде всего внешними обстоятельствами, угрозой западным окраинам извне. Русская половина всех беженцев следовала в тыловые губернии, спасаясь от войны. Почему же я уделил так много внимания в тексте этническому аспекту беженства? Разве его неуклюжее решение в Российской империи было чем-то из ряда вон для той поры?

Нет, не было. В Третьей республике в самом начале войны оказались интернированы около 32 тысяч некомбатантов – подданных неприятельских держав, а всего – 60 тысяч до 1918 года. Великобритания не шла на подобные меры вплоть до июня 1915-го, но в течение войны ее властями будет депортировано приблизительно 30 тысяч мирных жителей^[1601]. В Германии выселение десятков тысяч евреев как «нежелательных элементов» практиковалось задолго до 1914 года^[1602]. В литературе можно встретить мнение о едва ли не гуманном отношении к евреям в Австро-Венгрии, однако минимум 41 365 беженцев из их числа, осевших в Богемии, и 18 487 человек, выдворенных из Галиции в Моравию, – это немало^[1603]. Причем западные авторы еще далеко не всегда вспоминают о концентрационном лагере Талергоф в Штирии, содержавшиеся в котором пленные русские и евреи подвергались одинаково тяжким истязаниям. Например, по воспоминаниям очевидца, униатский священник угрозами и побоями был принужден везти на тачке еврея, которого позже заставили возить самого священника. Да что там – достаточно вспомнить и одного-единственного немца-фронтовика Великой войны, чей антисемитизм произрос не на пустом месте и пустил побеги не в песок пустыни.

Обоюдная в 1914-м угроза на следующий год нависла главным образом над российскими западными окраинами, ставшими театром военных действий. На театре военных действий военные и были властью – убежденные в невысокой лояльности значительных категорий населения запада империи, изрядно подверженные шпиономании и, наконец, впервые заполучившие почти неограниченное влияние в регионе проживания потенциальных изменников^[1604]. Их волей из прифронтовой полосы в российскую глубинку устремились миллионы человек, лишившихся всего, зараженных хаосом и тревогой: евреев, немцев, поляков, латышей, литовцев, эстонцев… Великий Исход в разы ускорил обособление «нетитульных наций» от империи. Их представителям было где и когда насмотреться, натерпеться, попробовать начать жить по-новому, с нуля, рассчитывая на себя и самостоятельно помогая своим.