Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 67 страниц)

Еще более ожесточенные бои происходили тогда же в Москве, где верные Временному правительству юнкера заняли Кремль, обстреливавшийся затем большевиками из артиллерийских орудий. Счет жертвам с обеих сторон шел на сотни. И подобные трагедии разыгрывались не только в столицах: даже в Иркутске на исходе 1917 года гремели уличные сражения, после которых 334 тела оказались в моргах, а еще 699 человек с ранениями и обморожениями – на больничных койках^[1162]. Последними же боями на Русском фронте Великой войны, лебединой песней старой Русской и дебютом для Красной армии стали события на рубеже зимы и весны 1918 года. Те самые, что за минувшее время и превозносились вопреки фактам, и огульно опровергались, причем обе этих крайности живы до сих пор.

Увертюрой к наступлению немецких войск на северо-западе России в конце февраля 1918 года послужили мирные переговоры в Брест-Литовске^[1163]. Австро-германская сторона выступала на них с позиций силы. Перемирие объявлялось на 28 дней вместо полугода, немецкие войска не выводились с позиций. Да и «мир без аннексий и контрибуций» понимался немцами по-своему: об участи фактически отколовшихся Польши и прибалтийских губерний договариваться с Петроградом никто не собирался. ЦК ВКП(б) делал ставку на скорую революцию в Германии, рассчитывая дождаться наступления этого заветного момента. Миссия «затягивателя» переговоров была возложена на народного комиссара иностранных дел Троцкого. Такое поведение сегодня порицается даже в спорте, что же говорить о дипломатии?

Впоследствии сам Троцкий уподоблял свою миссию «визиту в камеру пыток»^[1164]. Первым делом новый глава делегации потребовал развести ее с представителями Центральных держав во всем, включая прием пищи и прогулки. На заседаниях наркоминдел не лез за словом в карман. Он переходил в атаку при каждом удобном случае, не упуская ни единого из них. Стоило главе германской делегации Рихарду фон Кюльману оговориться насчет Персии – дескать, если с ее территории уйдут английские войска, то там не останется и турок, – как Троцкий колко напомнил о других оккупированных странах, прежде всего Бельгии. Своими речами он подчас доводил немецкого генерала Макса Гофмана до исступления. Бывший генерал-квартирмейстер штаба армий Западного фронта А. А. Самойло вспоминал: «Гофман… обычно вскакивал с места и со злобной физиономией принимался за свои возражения, начиная их выкриком: “Ich protestiere!..”, часто даже ударяя рукой по столу»^[1165].

Здесь же интересно свидетельство офицера Генерального штаба подполковника Джона Фокке, пребывавшего в Брест-Литовске в качестве военного консультанта советской делегации. На совещании в Смольном 27 ноября (10 декабря) 1917 года, «у себя в кабинете и в присутствии очень немногих лиц, Троцкий держится спокойно, неразговорчив и деловит»^[1166]. «Спокойствие и выдержка этого комиссара с громкой репутацией “огненного” вождя», по мнению Фокке, были еще показательнее на фоне его выступлений на мирных переговорах. Там революционер подчас представал чуть ли не государственником: «Ф[он] Кюльман: «Наше предложение гласит: “Оба народа решили жить впредь в мире”.

Троцкий: “Оба государства!”

Ф[он] Кюльман: “Обе нации!”

Троцкий: «Здесь написано: «Оба договаривающихся государства».

Ф[он] Кюльман: “Обе нации» Я удивляюсь, что вы так сильно возражаете”.

Троцкий: “Плохой перевод!”

Ф[он] Кюльман: “За перевод мы не ответственны!”»^[1167].

А в ответ на ехидное наименование делегации «Петроградской» он заявлял, что как немцы представляют здесь не только берлинский муниципалитет, так и они выступают от имени всей России.

Мало того, Троцкий умудрялся прямо в ходе переговоров призывать к восстаниям в Германии и Австро-Венгрии. Тем временем в Петрограде блок «левых коммунистов» был готов рискнуть властью Советов во имя войны, а не мира с империализмом. Ситуация в Германии тоже была нестабильной, командование подгоняло генерала Гофмана ускорить дело. Наконец, 9 февраля 1918 года, Центральные державы заключили мир с Центральной радой Украинской Народной Республики. Как следствие, Советской России в лице ее делегатов был предъявлен ультиматум. Ленин согласился на подписание мира, Троцкий же в Брест-Литовске выступил 10 февраля с уникальной по меркам дипломатии и международного права инициативой: «Ни мира, ни войны: мир не подписываем, войну прекращаем, а армию демобилизуем». Ранее эта формула была поддержана и «левыми коммунистами». Мало того, Троцкий отбил телеграмму Крыленко, указав полностью демобилизовать армию^[1168]. Ленин отменит этот приказ четверть суток спустя.

При декларировании Троцким его провокационной формулировки лица делегатов Центральных держав явно вытянулись куда сильнее, чем от любых его подначек ранее. Именно она послужила поводом для возобновления военных действий – поводом, а не причиной: разница велика, и важно представлять ее себе. Подобное развитие событий было заранее предусмотрено противником.

Faustschlag^[1169] – так именовался немецкий план наступления на Русском фронте, призванного попросту раздавить его. Берлин не только нуждался в высвобождении остающихся на Востоке сил: затягивание брест-литовских переговоров играло не в его пользу. Ленин сотоварищи рассчитывали на революцию в Германии, военно-политическое руководство которой успело оценить большевизм в деле. 13 февраля 1918 года в Гомбурге на совещании с участием самого императора Вильгельма II, министра иностранных дел Кюльмана, генералов Гинденбурга и Людендорфа было принято решение: перейти от слов к маршу через пять дней. Захват немцами еще в конце 1917 года Риги и Моонзундских островов упрощал им наступление и осложнял русским оборону. «Сила доказательна по своей природе», – превосходно сформулировал историк О. Р. Айрапетов о кануне Первой мировой войны^[1170], но это выражение совершенно применимо и к событиям ее исхода.

18 февраля 1918 года немецкие войска общей численностью примерно миллион человек начали наступление на всей протяженности Русского фронта. Свыше половины этих сил в составе 24 пехотных и 4 кавалерийских дивизий следовало в пределы Западной области и Прибалтики. На Северном фронте «Фаустшлаг» перешел в активную фазу утром следующего дня. «Через Лифляндию и Эстляндию на Ревель, Псков и Нарву (конечная цель – Петроград) двинулись войска 8-й германской армии (6 дивизий), отдельный Северный корпус, дислоцировавшийся на Моонзундских островах, а также специальное армейское соединение, действовавшее с юга, со стороны Двинска», – отмечает доктор исторических наук П. А. Николаев^[1171]. Красной армии на тот момент было чуть больше трех недель от роду.

Датой основания Рабоче-Крестьянской Красной армии (РККА) является 15 (28) января 1918 года. Именно в этот день Совет Народных Комиссаров издал соответствующий декрет. Согласно положениям этого декрета принцип комплектования Красной армии был добровольческим. Военнослужащими могли стать достигшие 18-летия граждане, рекомендованные советскими партийными или профсоюзными организациями. Допускалось вступление в ряды Красной армии и целых воинских подразделений или частей, но при условии поруки и поименного голосования. Красноармейцу гарантировалось казенное довольствие и ежемесячное жалованье.

Начало было положено, однако полноценная армия не могла появиться по мановению руки или изданию декрета. Сложно разделить чересчур эмоциональную характеристику войск РККА, данную историками С. В. Карпенко и А. В. Крушельницким: «Они были наскоро сколочены из совершенно разнородных элементов… Солдаты, развращенные войной, не пожелавшие вернуться к мирному труду. Деклассированные, уголовные элементы». Их же утверждение: «В начале 1918 г. в только что созданную добровольческую Красную армию офицеры, даже из средних слоев, не пошли»^[1172], – к сожалению, более походит на подмену понятий. Кадровые офицеры старой Русской армии, конечно, вряд ли спали и видели себя рядовыми рабочекрестьянской армии. Однако сразу после захвата власти в России большевиками на их сторону перешел генерал М. Д. Бонч-Бруевич, в пору Великой войны – начальник штаба главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта. Выбор в пользу Советской власти сделал и генерал-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба Н. М. Потапов, а вместе с ним и практически все руководство русской военной разведки^[1173]. Выдающийся специалист и организатор военного снабжения генерал Маниковский, находившийся в Зимнем дворце во время его осады, был арестован, но несколько дней спустя согласился на службу и получил свободу (да, затем был ненадолго арестован вновь, но службы не оставил). Наконец, еще один высокопоставленный офицер, полковник Генерального штаба И. Г. Пехливанов накануне Октябрьской революции получил назначение командующим войсками Приамурского военного округа, куда прибыл уже при новом режиме и поддержал его^[1174]. Этот список имен отнюдь не полон. Тем не менее боеспособность рядового состава Красной армии в самом начале ее пути было сложно недооценить, а время и уже занимаемое неприятелем пространство не ждали.

Не канула в небытие и старая Русская армия, увы, тоже – только не «еще», а «уже» – не будучи действенной военной силой. После декрета СНК «О постепенном сокращении численности армии» от 10 (23) ноября 1917 года дезертирство из ее рядов выросло в разы. На Северном фронте 1-й съезд солдатских делегатов 28 ноября – 2 (11–15) декабря на своем уровне регламентировал демобилизацию^[1175]. Не отставал от него и Западный фронт. Солдаты, не развращенные войной, а смертельно уставшие от нее, уходили в тыл, обернувшийся фронтом. 18 февраля кайзеровские войска вошли в Двинск и Луцк, 21-го они были в Минске и Новгороде.

В ночь на 19 февраля Совнарком выразил германскому военно-политическому руководству протест против действий немецкой армии и – согласие с озвученными ранее в Брест-Литовске условиями мира. Ответа не последовало; он поступит, но позднее. Засветло состоялось крупное совещание ЦК большевистской и левоэсеровской партий с участием военспецов старой Русской армии, и на нем Ленин выступил за борьбу.

21 февраля был сформирован Комитет революционной обороны Петрограда и принят знаменитый декрет «Социалистическое отечество в опасности!». Пункт 2 декрета гласил: «Всем Советам и революционным организациям вменяется в обязанность защищать каждую позицию до последней капли крови». В столице на следующий же день началась организация 1-го корпуса РККА и воинских отрядов для переброски в угрожаемом направлении – прежде всего к Пскову. На момент его занятия противником только питерцы-добровольцы увеличат ряды РККА на 9750 человек. Лозунги «Все к оружию! Все на защиту революции!» ознаменуют 23 февраля, тогда же объявленный Днем защиты социалистического отечества.

Правда, в самом Пскове, как докладывал Верховный Главнокомандующий фронтовой армией (в чине прапорщика Русской армии) Н. В. Крыленко наркомвоену Н. И. Подвойскому, мобилизация проходила ни шатко ни валко. Немалую часть населения перспектива немецкого наступления попросту не беспокоила, находились и ожидающие его. Народный комиссар по военным делам оставался на связи и непосредственно с командованием Северным фронтом. Член управления войсками фронта Б. П. Позерн вечером 23 февраля сообщил Подвойскому по прямому проводу: «Немцы в 25 верстах от Пскова и идут броневиками по шоссе и по железной дороге поездом. Очевидно, будут в Пскове через несколько часов»^[1176].

За вычетом отступающих из города войск верные Советской власти силы в нем составляли Красная гвардия (численностью до роты), две роты и пулеметная команда латышских стрелков и полк Красной армии из числа солдат 12-й армии, ранее ушедшей от Двинска. Командовал полком офицер старой Русской армии в чине штабс-капитана А. И. Черепанов.

Согласно его воспоминаниям красноармейцы тем же вечером 23 февраля встретили противника на подступах к Пскову, реке Череха, и ввязались в бой. Невзирая на пулеметный и даже артиллерийский огонь, они обстреливали идущие вперед немецкие цепи и сами поднимались в контратаку. Особенно ярко Черепанову удались детали, вроде умелых действий командира 7-й роты – явного фронтовика Великой войны: «Посмотрим, сколько вас на фунт сушеных пойдет! – подбегая к неприятельскому солдату, крикнул Будаков. Словно на учениях по штыковому бою, ловким движением ротный своей трехлинейкой отбил винтовку врага и – “вперед прикладом бей!” – грохнул его по голове. Бойцы, увлеченные примером командира, смяли первую цепь неприятеля, начали преследовать отступающих…»^[1177]. Однако этот бой, вероятно, все же состоялся на следующий день. 2-й красноармейский полк в итоге был вынужден отступить к городу – отступить в порядке, а не бежать в отличие, увы, от множества солдат 12-й армии. Заодно приводились в негодность пути сообщения со столицей.

В Пскове нарастал хаос, выплескивавшийся в погромы. Советское руководство эвакуировалось из города на станцию Торошино в 20 верстах. С боями через Псков сумела прорваться часть латышских стрелков. Встречать немецкие войска стрельбой уже на улицах было суждено горстке красногвардейцев. «Товарищи, мы сможем умереть», – передавал их девиз вырвавшийся из города писарь В. С. Лемзаль^[1178]. Его свидетельство изображает граничащую с безумием обстановку в Пскове, воцарившуюся после захвата города немцами в ночь на 25 февраля. Накануне вечером красноармейцы «громко хлопнули дверью», взорвав пироксилиновый склад близ Пскова, – уничтожено до 270 рядовых и офицеров неприятеля. Утром «еврейская буржуазия», как подчеркивал Лемзаль, подносит хлеб-соль немцам, а те душат выданных населением большевиков удавками. Духовенство молится за царя, и ходят слухи об убийстве Ленина в Петрограде…^[1179].

Ленин тем временем спорил до хрипоты с ВЦИКом относительно нового германского ультиматума, полученного пять суток спустя после сообщения Совнаркома. Прежние условия мирного договора более не устраивали Берлин. Будучи хозяином положения, он диктовал новые, куда более тяжелые. На их рассмотрение, принятие или отказ советскому руководству отводилось двое суток, на день больше – для скрепления подписью и две недели на ратификацию. Лидер большевиков настаивал на принятии выдвинутых условий, был в этом мнении не одинок, но и поддержан далеко не всеми. Ранним утром 24 февраля члены ВЦИК проголосовали следующим образом: 116 голосов – за, 85 – против, 26 – воздержались^[1180]. 26 февраля в Псков прибыла советская делегация, включая будущего и. о. наркома иностранных дел Г. В. Чичерина и Л. М. Карахана. Однако даже большевистское руководство не смирилось с потерей Пскова, равносильной занесенному над Петроградом клинку.

Возвратившийся в столицу еще в январе бывший полковник Пехливанов утром 25 февраля получил сообщение о занятии Пскова «незначительными силами» немцев, назначение начальником Псковского отряда и задачу: предположительно силами из пяти батальонов (по 12 пулеметов в каждом) и трех артиллерийских батарей отбить город. Сводный отряд включал в себя и нижних чинов старой Русской армии, и бойцов Красной гвардии с красноармейцами. «Удивительно, что эти разнородные революционизированные силы были готовы подчиняться приказам бывшего офицера Генерального штаба», – отмечает доктор исторических наук А. В. Ганин^[1181]. Тем не менее уже после полудня того же дня первый эшелон Псковского отряда, 700 солдат РККА и красногвардейцы с тремя пулеметами, отбыл в Лугу с Варшавского вокзала. Готовился к немедленной отправке и в 18 часов 30 минут выступил для защиты Луги и второй эшелон. Третий же толком не удалось организовать по ряду причин: неподчинение одних солдат, неявка других, отсутствие гранат в боезапасе батареи. Наконец, сам Пехливанов добрался до Луги днем 26 февраля. По итогам совещания на месте было принято решение выслать к Пскову разведывательный эшелон и перевести остальные силы со штабом на станцию Струги Белые между Лугой и Псковом.

«Командир отряда обоснованно осторожничал, считая, что силы неравны и вверенных ему войск достаточно только для разведки. Чтобы действовать более активно, Пехливанову были нужны еще четыре эшелона отряда, бронепоезд, бронедивизион и конница», – пишет А. В. Ганин^[1182]. Подкрепление и бронепоезд прибыли в течение 27 февраля, но противник все равно обладал заметным превосходством в численности пехоты и артиллерии, не говоря о пяти кавалерийских полках. Немцы готовились к обороне занятого города, а Бонч-Бруевич из столицы толкал Пехливанова к активным действиям.

Один из первых боев Псковского отряда с неприятельской заставой близ станции Черняковицы состоялся поздним вечером 1 марта в 10 верстах от Пскова: кровь пролилась с обеих сторон. У Яхново красный разведывательный отряд напал на немецкий разъезд, убив несколько солдат противника и взяв пленных, в том числе двоих русских. Их, как предателей, ждал расстрел. Кроме того, бойцы Пехливанова заставили отвернуть немецкие аэропланы над Стругами Белыми^[1183].

Встревоженный молчанием командира Псковского отряда Бонч-Бруевич адресовал ему одну телеграмму за другой. Сосредоточение основных сил завершилось, к ним поступило и пополнение, включая огнеметчиков, но на последних Пехливанов положиться не мог: в направленном к Пскову решением комитета батальоне любой желающий мог «уйти по-английски». Как на грех, на мосту у Торошино сошел с путей паровоз бронепоезда.

Ситуацию несколько упрощали продолжавшиеся в городе беспорядки, Псковский отряд даже успел оказать помощь оружием стихийно возникшему партизанскому движению. 2 марта был обстрелян и на сей раз сбит вражеский аэроплан. 3-го – солдаты Пехливанова в бою не только вынудили немцев отступить и закрепились в четырех верстах от Пскова. Отряд под звучным наименованием «Волчья стая» оказался атакован полутора сотнями самокатчиков противника, но потерпел поражение и отступил с потерями в живой силе и материальной части – велосипедах, стрелковом оружии и прочем. Тогда же над Торошино метким огнем был подбит еще один аэроплан^[1184]. Но… В тот же день состоялось подписание «похабного» Брест-Литовского мирного договора.

Уже после заключения мира немцы продвигались к Нарве, оборону которой сводными силами из добровольцев и матросов возглавлял нарком по морским делам П. Е. Дыбенко. После неудачного контрнаступления они откатились к городу, а вечером оставили и его и отступили в Ямбург. Прибывший туда же из Петрограда в 23 часа 5 минут генерал старой Русской армии Д. П. Парский вскоре выяснил, что до утра 4 марта немцы не входили в Нарву. За город можно было побороться, но не полсуток спустя: «Возникла было мысль овладеть Нарвой обратно, но от нее пришлось отказаться, т[ак] к[ак] подходившие уже оттуда отряды только что совершили 20-верстный переход, были утомлены и дезорганизованы»^[1185]. Даже наиболее боеспособная часть Ямбургского отряда, матросы, – и те уходили в тыл вместе с оскандалившимся Дыбенко. Парского, судя по всему, чуть ли не силой заставили покинуть Ямбург. Он тщетно пытался остановить эшелон, затем возвратился и обнаружил на месте лишь крупицы прежних сил, добровольцы утекали как вода сквозь пальцы. И сколь бы ни были изначально слабы войска неприятеля в Нарве, они останутся там вплоть до ноября.

Теперь, согласно предписанию Крыленко от 3 марта 1918 года, командованию в штабах фронтов и военных округов надлежало завершить демобилизацию старой Русской армии и приступить к созданию так называемой «завесы» на пути дальнейшего наступления германских войск.

Боевые действия с момента начала операции «Фаустшлаг» не сводятся к одному лишь 23 февраля. Если взять эту дату в качестве осевой, то следует вспомнить, что в тот же день красноармейские отряды под командованием Р. Ф. Сиверса взяли Ростов-на-Дону, а войска белой Добровольческой армии выступили от него в «Ледяной поход». Данные события являются трагическими вехами братоубийственного раздора. Однако на северо-западе России завершалась иная война.

Конечно, говорить о разгроме немцев под Псковом в феврале 1918 года неверно. Ненамного ближе к истине находится и зеркальная интерпретация тех событий. Суть же их проста: в условиях подавляющего превосходства противника ему был дан отпор.

В этом смысле Советскую Россию можно сравнить с Бельгией летом 1914 года. К началу Великой войны вооруженные силы королевства были немногочисленны и слабы по сравнению с нависшей над бельгийскими границами угрозой. Вторжение началось, исход противостояния был предсказуем и печален. Но, как уже говорилось ранее, Бельгия с честью показала, что готова постоять за себя, а затем ее армия пошла на соединение с войсками англо-французских союзников.

России на рубеже зимы-весны 1918 года было некуда отступать и не на кого опереться – безотносительно причин складывания такой ситуации. Однако в организации обороны Петрограда, и в боях за Псков, и даже в запоздалой борьбе за Нарву приняли участие кадровые русские офицеры. Для них вторжение врага в пределы России оставалось вызовом вне зависимости от политического режима в стране. «Наступление немцев на Псков и Нарву толкнуло меня предложить свои услуги советской власти», – признавался впоследствии виднейший военный специалист А. А. Свечин^[1186]. Слабые и немногочисленные войска Красной армии все же приняли бой плечом к плечу с военнослужащими старой Русской армии. Именно это позволяет 23 февраля полноправно считаться не только памятной датой, но и одним из символических дней народного единства.

…Конечно, в Русском Зарубежье вряд ли согласились бы с таким выводом. Вначале были пулеметы, а завершилось все, согласно эмигрантскому военному историку А. А. Керсновскому, артиллерийскими орудиями еще в 1917 году. 26 октября (8 ноября) 1917 года, на следующий день после захвата власти большевиками, 681-й пехотный Алтайский полк атаковал германские позиции на Березине, взяв две сотни пленных и отбив у неприятеля две поршневые пушки, некогда числившиеся в составе крепостной артиллерии Новогеоргиевска^[1187]. Судьбе этой крепости, доселе остающейся малоизвестной, посвящена следующая глава.

НОВОГЕОРГИЕВСКИЙ КРЕСТ

Здесь, – скажет в описаниях своих Историк, – при слиянии Наревы с Бугом, Наполеон вздумал сделать огромные укрепления. Тысячи польских рук и миллионы злотых употреблены для этой работы.

Наконец возникли высокие валы; показались, погрозили – и рассыпались!..^[1188].

Как возводился «тройной ряд стен»

Утром 7 (20) августа 1915 года начальник станции искрового телеграфа в Брест-Литовске капитан Ф. А. Кастнер получил радиограмму из осажденной крепости Новогеоргиевск. «Не будучи в состоянии от волнения и слез произнести ни одного слова, молча подошел к карте и на Новогеоргиевске поставил крест», – вспоминал очевидец, военный инженер В. М. Догадин^[1189]. Текст полученной Кастнером радиограммы гласил: «Все время под огнем, а сегодня особенно под непрерывным тяжелым, исправляя повреждения, работали до конца. Считаю, что свой долг выполнили. Просим не забыть нас».

Просьба защитников не была услышана. Начертанный Кастнером крест оказался в известном смысле поставлен на целые десятилетия. Советские военные историки вспоминали о Новогеоргиевске нечасто и как будто неохотно. Наиболее подробные публикации об этой крепости и ее судьбе в Великую войну выходили за границей, на иностранных языках. В итоге моя выпускная квалификационная работа, изданная в 2009 году крохотным тиражом, стала первым монографическим исследованием истории Новогеоргиевска на русском^[1190]. Ну а теперь наступил подходящий момент для возвращения к ней и нового рассказа с самого начала.

План крепости Новогеоргиевск, 1830-е годы

Удачное расположение будущей крепости было отмечено еще Наполеоном Бонапартом. В 1805 году он направил в польские земли военного инженера Франуса де Шасслу-Лоба, составившего план модлинских укреплений. Интуиция великого полководца оправдала себя: в 1813 году Модлин оборонялся от русских войск много дольше прочих польских форпостов. Защитники крепости серьезно уступали русским войскам по численности. Если в начале февраля гарнизон насчитывал 1000 саксонских, 1000 французских и около 6000 польских солдат и офицеров^[1191], то всего лишь 5230 солдат и 261 офицер продолжали удерживать Модлин к лету^[1192]. Позже русские офицеры – участники осады и их противники сходились во мнении о высоком качестве укреплений Модлина^[1193].

Работы на его крепостных верках начались в 1831 году, а поводом послужило восстание в Царстве Польском. Модлин был окружен поясом фортов общей протяженностью порядка 29 и диаметром 9 километров. У цитадели на правом берегу Вислы возвели ограду. 25 февраля (9 марта) 1834 года крепость была переименована в крепость Святого Георгия, а 14 (26) марта того же года – в Новогеоргиевск. Разумеется, первоклассная крепость должна была быть полностью обеспечена провизией для войск гарнизона, амуницией и боеприпасами. Еще Наполеон I Бонапарт указывал Шасслу-Лоба на необходимость устройства в Модлине магазинов, способных снабдить провизией до полусотни стоящих в крепости пехотных частей, да еще и вместить не менее двух миллионов зарядных картузов^[1194]. Настояние императора французов было выполнено, и во многом благодаря этому у осажденных в Модлине в 1813 году поляков не было недостатка в провианте. Выстроенный в крепости в 1835-м^[1195] новый магазин заодно служил крупнейшим складом зерна в Царстве Польском^[1196]. Около двадцати лет спустя, по авторитетному мнению выдающегося русского военного инженера Э. И. Тотлебена, в империи не было ни одной вполне отстроенной и соответствующей своему назначению крепости, за исключением Новогеоргиевска.

Разумеется, столь высококачественное состояние укреплений влекло колоссальные казенные затраты. Известен показательный случай, когда на вопрос прусского принца Вильгельма о стоимости строительства Новогеоргиевска император Николай I ответил, что она известна лишь Богу и начальнику инженеров Варшавского округа И. И. Дену, однако оба они хранят молчание^[1197].

Крепость сыграла важную тактическую роль в усмирении восстания 1863 года в Царстве Польском. Указом от 26 марта (7 апреля) 1863 года в Новогеоргиевске был сформирован крепостной батальон внутренней стражи^[1198]. Десятилетие спустя на западном порубежье России начались обширные военно-строительные работы, не миновавшие Новогеоргиевск. Их ведение на завершающем этапе инспектировал лично император Александр III. В двух-трех километрах от ограды крепостного ядра были построены форты I–VIII, бетонированные в конце 1880-х. На укреплениях IV–VIII затем были достроены и полностью бетонные казематы^[1199].

Наряду с расположенными на юге, у впадения Вепржа в Вислу, Ивангородом и Варшавой, крепостью Новогеоргиевск обеспечивалась оборона западной границы Российской империи. Образуемый «маневренный плацдарм», или Варшавский укрепленный район, прикрывал сосредоточение армий в Варшавском округе. Подобная конфигурация при угрозе с запада способствовала как наступлению и глубокому прорыву на неприятельскую территорию, так и ведению войны от обороны. Не случайно еще поэт В. А. Жуковский образно писал о крепости Новогеоргиевск, «которая как будто летит на Польшу, впивается в нее когтями и жрет ее»^[1200]. А теоретик военноморского искусства генерал-майор по Адмиралтейству Н. Л. Кладо много лет спустя сравнивал весь Варшавский укрепленный район в целом с устоем моста, режущим лед и разбивающим струю неприятельского нашествия^[1201].

Правда, коммуникации между форпостами укрепленного района были развиты посредственно. К 1868 году, времени составления Н. Н. Обручевым записки для Комитета министров «О железных дорогах, необходимых в военном отношении», от Новогеоргиевска шла всего одна рокадная дорога вдоль Вислы до Ивангорода с веткой до Лукова^[1202].

28 июня (10 июля) 1893 года в крепость были переведены команды от 1-й и 2-й рот 4-го батальона Барановичской железнодорожной бригады в общем составе 4 офицера и 226 нижних чинов. Менее чем за месяц они уложили 4 версты (4,27 километра) широкой колеи, 4,5 версты (4,8 километра) метрового и 6,5 верст (6,93 километра) семидесятисантиметрового пути, выполнив для этого 3700 кубических саженей земляных работ и построив 11 искусственных сооружений, а также 3 временные станции с постройками и платформами^[1203]. В 1890-е годы внутри крепости была сооружена железная дорога протяженностью 26 верст (27,74 километра), с узкой колеей шириной 0,7 метра и подвижным составом. Общий объем земляных работ составил в среднем около 777 м³ выемки и примерно 3885 м³ планировки на версту^[1204]. В 1897 году Николай II оценил связывающие Новогеоргиевск с Зегржем пути. Однако десятью годами позднее генерал Алексеев, прибыв в последний с инспекционной поездкой верхом, писал супруге: «Зегрж. Несмотря на 27 только верст, отделяющих нас от Новогеоргиевска, до сих пор не установлено никакого сообщения… Вообще мы здесь как бы отрезаны от всего мира»^[1205]. Не пройдет и десяти лет, как это «как бы» станет ужасающей реальностью для обороняющихся.

Состояние укреплений Новогеоргиевска незадолго до Великой войны тоже оставляло желать лучшего. Военный министр Сухомлинов сперва предлагал охватить крепость поясом новых укреплений. Однако, видимо, его впечатлили слова генерала от инфантерии Г. И. Бобрикова о том, что крепости составляют страшное оружие, но не для неприятеля, а для собственного бюджета. Нельзя сказать, что это было явным преувеличением: модернизация одного лишь Новогеоргиевска требовала затрат в размере 100 миллионов рублей, при этом в начале XX века на все крепости Российской империи выделялось в среднем по 8 миллионов рублей на «оборонительные и необоронительные работы»^[1206]. В итоге по новому плану стратегического развертывания войск Варшавский укрепленный район упразднялся, а составлявшие его крепости подлежали уничтожению^[1207]. К выполнению данного решения было приказано приступить в условиях строжайшей секретности, а мотивировалось оно слабостью перечисленных крепостей и необходимостью собрать находящиеся в них войска в кулак^[1208].

В военном ведомстве разразился скандал. Намерение Сухомлинова незамедлительно вызвало протест участвовавшего в выработке проекта усиления крепостей передового театра военных действий полковника А. П. Шошина, поддержанного другим членом Главного крепостного комитета, полковником А. В. фон Шварцем^[1209]. Против уничтожения цитаделей на западной границе России горячо выступал даже товарищ военного министра, постоянный член и управляющий делами Главного крепостного комитета генерал-майор А. А. Поливанов. Это возымело определенное действие. Новый начальник ГУГШ генерал-лейтенант Е. А. Гернгросс отменил решение Сухомлинова. Теперь Новогеоргиевск в числе ряда других крепостей надлежало не уничтожить, а, напротив, усилить, дабы он мог в изолированном состоянии держать оборону до подхода войск с арьергардной линии развертывания.