Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 67 страниц)

Именно выкладки Б. Ц. Урланиса применительно к 1914–1917 годам послужили основой для подсчетов коллектива историков под руководством генерал-полковника Г. Б. Кривошеева, результатом труда которых стала книга «Россия и СССР в войнах XX века». Однако авторы обошлись с полученными еще в конце 1950-х годов расчетными данными весьма нетривиально. Они сравнили цифры в издании ЦСУ с выводами Урланиса и нашли первые заниженными в 1,92 раза. Так был получен «коэффициент кратности», призванный дать точное количество погибших и умерших русских воинов. Вот только применен он был к цифрам самого Урланиса, взятым за основу при выведении коэффициента. Мало того, процент убитых среди пропавших без вести советский демограф и так учел. В результате полученное авторами число общих безвозвратных потерь Русской армии в Первой мировой войне равнялось 2254 тысячам, или 2,254 миллионам человек^[716]. Следует отметить, что архивные источники информации о потерях в 1914-1917-х (да, при всей их неполноте, каковую, впрочем, тоже можно было попытаться учесть в расчетах) ими не задействовались вовсе.

Выход этой коллективной монографии в свет явился своеобразной вехой, шагнувшие за которую исследователи подчас возвращались назад. Например, историк С. Д. Морозов в 2008 году обобщил сведения о потерях Русской армии в Первую мировую войну из ряда открытых источников и сделал следующий вывод: «Действующая армия потеряла до 3,5 миллиона убитых в бою, умерших от ран и болезней, пропавших без вести, отравленных газами, расстрелянных в плену и т. д.»^[717]. Однако несколько лет спустя он представил уточненную версию, увы, не ставшую оригинальной: «В итоге суммируем все безвозвратные демографические потери российской армии – 2254,4 тыс. человек, в том числе офицеров и военных чиновников – 51,4 тыс., нижних чинов – 2203 тыс.»^[718]. С другой стороны, доктор исторических наук А. И. Степанов остается верен своей оценке численности потерь – 3,374 миллиона человек – на протяжении более чем полутора десятков лет^[719]. Жаль, что подобная стабильность никак не способствует прогрессу в исследовании этой сложнейшей исторической проблемы.

Изучение потерь Русской армии в Великой войне продолжается и сегодня, но остается скорее уделом энтузиастов-одиночек. В частности, эту работу поступательно ведет доктор исторических наук А. В. Олейников. Он опирается главным образом на открытые источники: «При определении цифр потерь нами за основу брались наиболее авторитетные и заслуживающие доверия источники, в некоторых случаях осуществлялись собственные подсчеты на основе архивных материалов»^[720]. Выводы исследователя, например, о потерях противоборствующих армий в кампании 1914 года гласят: «Наиболее авторитетные источники определяли общие германские потери на Русском фронте в 223 тыс. чел., австрийские в 723 тыс. и турецкие в 90 тыс… Русская армия к концу 1914 года потеряла 1 млн бойцов. Архивные данные, пусть и фрагментарные, в целом подтверждают это»^[721]. И здесь, да и в изучении потерь на Русском фронте в 1914–1917 годах в целом не может не удивлять игнорирование А. В. Олейниковым научных публикаций и открытий кандидата исторических наук С. Г. Нелиповича.

Этот ученый является крупнейшим специалистом по истории потерь Русской армии в Первой мировой войне. В своей новейшей монографии С. Г. Нелипович подытожил результаты многолетнего кропотливого труда, установив наиболее точное на сегодняшний день количество потерь, понесенных армиями на Русском фронте Великой войны в 1914 году. Источниковой базой этого исследования послужили не обрывочные воспоминания подчас безвестных очевидцев, а архивные данные, причем отнюдь не «фрагментарные»: документы из 363 – нет, даже не архивных дел, а фондов (!) архивных хранилищ России, Австрии, Венгрии и Германии.

Таблица № 9^[722]

Итак, цифра потерь Русской армии превышает 1,5 миллиона человек, и это – без учета Кавказского фронта. Потери австро-венгров и немцев на поверку тоже оказываются выше оценок А. В. Олейникова. Эту разбежку в данных можно было бы счесть незначительной, если бы речь не шла о подсчете человеческих жизней и смертей. Устанавливая точное, до солдата, количество потерь, пренебрегать десятками тысяч солдат не годится. Ну а анализ потерь в других битвах на Русском фронте с той же степенью детализации пока что ожидает своего часа и не менее прилежных исследователей.

В 2014 году состоялось знаменательное событие: энтузиастом Б. Алексеевым в рамках амбициозного сетевого проекта «Персональная история русскоязычного мира» была обнародована составленная им база данных «Именной список потерь нижних чинов 1914–1918»^[723].

Основными источниками для автора-составителя послужили «Губернские ведомости» ряда губерний и упомянутые ранее «Именные списки убитым, раненым и без вести пропавшим нижним чинам». На момент последнего обновления Алексеевым своей базы данных в ней было представлено свыше миллиона записей.

Подвижнический труд еще одного исследователя, А. И. Григорова, увенчался выходом в свет первых в России «Книг Памяти Великой войны 1914–1918 годов». На момент окончания моей работы над текстом этой главы издано 4 книги в 5 томах с приложениями^[724]. От Александра Игоревича в ходе одной из бесед в РГВИА я узнал и о главной сокровищнице сведений о потерях Русской армии в Первой мировой войне – так называемом «Ялуторовском архиве».

Уникальная картотека Бюро учета потерь на фронтах мировой войны, образованного в 1918 году при Народном комиссариате по военным и морским делам, хранилась в филиале ЦГВИА в Ленинграде. Когда в 1960-х филиал упразднялся, столь крупный массив документов оказалось попросту негде разместить в Москве. Картотека с данными порядка 7,7 млн воинов, выбывших из строя в годы Великой войны, была перевезена в Ялуторовск Тюменской области, где приблизительно в то же самое время открылся Центр хранения страхового фонда СССР. Архив уцелел, но доступ к его документам усложнился даже по меркам советского времени. И дело не только в специфике учреждения, куда доселе может попасть отнюдь не всякий, и не в логистике – при необходимости можно добраться и до Ялуторовска. Хранилище там не оборудовано читальным залом для работы с архивными материалами. Многие годы знающие о существовании «Ялуторовского архива» исследователи могли рассчитывать лишь на крупицы информации из него, предоставляемой по официальному запросу. Обращения с просьбой помочь сколь-либо изменить положение дел к лучшему направлялись по инстанциям вплоть до российского руководства. Но они не давали результатов до начала 2014 года. В преддверии 100-летия начала Первой мировой о картотеке в Ялуторовске заговорили во всеуслышание. Правда, судя по репортажу телеканала «Россия», ее спустя много десятилетий «обнаружили», причем в Тобольске (?!), куда прибыл с визитом спикер Государственной думы, председатель Российского исторического общества С. Е. Нарышкин^[725]. Как бы то ни было, вопрос об оцифровке картотеки был решен положительно. В Ялуторовске закипела работа, а в начале марта 2017 года в Интернете были представлены ее плоды – более двух миллионов карточек, включая все офицерские до единой. Интерес пользователей к базе данных оказался настолько массовым и сильным, что буквально в тот же день доступ к ней по Сети был ограничен. Однако 1 августа 2017 года торжественно открылся портал «Памяти героев Великой войны 1914–1918», став крупнейшим отечественным виртуальным памятником истории Первой мировой^[726].

…В самом ее начале погребение павших воинов оказывалось поводом для перемирий на отдельных участках Русского (и не только) фронта. Так было положено начало братаниям – необычному явлению Первой мировой, которое одни историки считают маркером падения армейской дисциплины, а другие – воплощением многовековых народных устоев. Об истории братаний в 1914–1917 годах и пойдет речь в следующей главе.

БРАТЬЯ ПО УМОЛЧАНИЮ

«Ворвалось солнце, паутину с окон сняли,

Сражния утихли, братья впервые обнялись…^[727].

«Да, подружились с немцами…»

Сложно сказать, когда именно русские воины впервые участвовали в братаниях. Известно, что перемириями с неприятелем изобиловала еще Отечественная война 1812 года. «Передовые посты находились на расстоянии пистолетного выстрела, а патрульные переговаривались между собой. Неаполитанский король появлялся на аванпостах и беседовал с русскими генералами» – подобное было в порядке вещей осенью 1812-го^[728]. Конечно, уподоблять события той поры реалиям Первой мировой следует осторожно, ведь речь идет о войнах совершенно разного типа. Важно лишь помнить, что в 1914-м братания происходили отнюдь не впервые в истории, – важно в первую очередь для понимания их сути и причин.

Да, первые случаи кратковременного перемирия русских войск с неприятелем отмечались уже в августе 1914 года на Юго-Западном фронте. Долгое время в отечественной литературе стартом братаний считалась весна 1915 года, но эта точка зрения нуждается в корректировке: на второй год братания уже стали массовым явлением. На заре мирового пожара огонь прекращался по договоренности с врагом для уборки тел раненых и павших и иных хозяйственных нужд. На сей счет великий князь Николай Николаевич указывал командующим армиями: «Заключение перемирий по просьбе наших противников может быть допускаемо лишь в случаях, когда это вполне отвечает нашим интересам. Вместе с тем ни под каким видом не должно допускаться какое-то ни было общение с неприятелем, а тем более братание наших офицеров и солдат с противником»^[729].

Верховный главнокомандующий Русской императорской армией великий князь Николай Николаевич

Временем же первых полноценных братаний стала зима. Ротмистр Сумского гусарского полка Литтауэр вспоминал в эмиграции об одном из них: «В начале декабря наш полк стоял в деревне Куссен… На нашем участке фронта царило временное затишье. Как-то утром на нейтральную полосу выехал немецкий улан с копьем, к которому был привязан белый флаг, и положил на землю пакет и письмо. Письмо, адресованное офицерам нашего полка, было составлено в вежливой форме. В пакете находились сигары и коньяк. Через какое-то время. мы пригласили их встретиться в полдень на нейтральной полосе. По три офицера с каждой стороны встретились и даже вместе сфотографировались. Мы говорили о чем угодно… но ни словом не упомянули о войне. Прощаясь, договорились встретиться на следующий день в то же время; мы должны были принести закуску, а немцы коньяк»^[730].

Впрочем, очередной встрече не суждено было состояться. Новый командир дивизии запретил подчиненным общаться с офицерами противника, о чем русские передовые посты оповестили немцев залпом в воздух.

Полковник Генерального штаба Сергеевский в воспоминаниях описывал организованное в декабре 1914 года на позициях 2-й Финляндской стрелковой бригады перемирие – по инициативе германских офицеров, просивших о возможности похоронить своих солдат. Русское командование ответило отказом, однако офицеры обеих армий достигли компромисса. Погребение немецких солдат взяли на себя русские. Под белыми флагами, с панихидой тела убитых были преданы земле. «Затем противники разошлись, с обеих сторон протрубили отбой и опустили белые флаги. Не прошло и 10 секунд после того, как исчез флаг в немецком окопе, как с русской стороны загремели выстрелы. Германцы тотчас отвечали», – заключал описание этого эпизода Сергеевский^[731]. Несколько дней спустя германские офицеры пригласили русских на ужин, однако далее переговоры не велись. А уже знакомый читателям лакомка Фридрих Грелле описывал, как после похорон, аккурат на католическое Рождество, враги стали делиться друг с другом сахаром и сигаретами. Нескольким русским так понравилось в германских траншеях, что двое решили остаться в плену, а еще троих однополчане смогли вернуть только силой^[732]. Думается, что если это правда, то вскоре гуляки крепко пожалели о случившемся.

Еще один случай, приключившийся на излете первого года войны, ни в коем разе не являлся братанием, но при этом он может помочь лучше понять природу этого явления на Русском фронте. Ночь перед Рождеством, почти гоголевская. Сотник 1-го Оренбургского казачьего полка Н. А. Вдовкин во главе конного разъезда следует к местечку Риманов в Галиции. Впереди – оставленная деревня и высота, занятая неприятелем. После перестрелки казаки подбираются к будке, охраняемой австрийскими солдатами. Сняв часовых, разведчики врываются в помещение и без единого выстрела берут в плен до трех десятков полусонных солдат и офицеров противника. Их доставляют в селение, размещают в пустующей хате. Казаки дают корм лошадям, когда неожиданно Вдовкину передают просьбу одного из пленных о разговоре.

«Велю привести его. Порог избы переступает высокий, плечистый, с хорошей выправкой красавец и просит… отпустить его домой.

– Домой? – удивляюсь я.

– Так. До дому!

– Ты в своем уме?

– В своем, пане офицер, – лопочет он на галицийском наречии. – Та воно ж и блызенько тут.

– Что “блызенько тут”? – спрашиваю.

– Хата моя, а в ей и ридна маты, так стара, та добра. Отпустить, бо завтра ж Риздво.

– Риздво? Это, стало быть, Рождество?

– Так, так! Рождество!..»^[733].

Принятое сотником решение, каким бы они ни было, скорее всего, не получило бы огласки. А вот одно из состоявшихся тогда же братаний удостоилось отдельного приказа войскам 1-й армии и имело суровые последствия. Привожу полный текст приказа: «В день Рождества Христова немцы, выйдя из своих окопов против позиций Дунайского и Белебеевского полков, стали махать белыми тряпками и подошли к реке, показывая бутылки и сигары и приглашая наших к себе.

Человек 10–15 немцев без оружия подошли к реке, сели в лодку, переправились на нашу сторону и стали заманивать к себе подошедших к берегу солдат вышеназванных полков. Несколько человек поддались на эту подлую уловку и переправились на немецкую сторону, и, что позорнее всего, – с ними переправился призванный из запаса Дунайского полка поручик

Семен Степанович Свидерский-Малярчук. Все переехавшие на ту сторону наши солдаты и этот недостойный своего звания офицер тотчас были немцами арестованы и взяты в плен.

Приказав немедленно заочно судить поручика Свидерского-Маляр-чука полевым судом по ст[атье] 248 кн[иги] XXII Св[ода] В[оенных] П[остановлений] 1869 г. (смертная казнь), предписываю немедленно сообщить имена сдавшихся солдат на их родину, дабы в их селах и деревнях тотчас же прекратили выдачу пайка их семьям, и все там знали, что они изменили своей Родине, польстившись на бутылку пива.

При повторении подобных подлых выходок со стороны немцев немедля по ним открывать огонь, а равно расстреливать и тех, кто вздумают верить таким подвохам и будут выходить для разговоров с нашими врагами. Подписал: командующий армией, генерал от кавалерии Литвинов»^[734].

К чести Свидерского-Малярчука следует отметить, что сам он считал случившееся досадным недоразумением. Незадачливый поручик неоднократно пытался бежать из плена, дабы оправдаться^[735]. Тем не менее этот пример отличается от прежних случаев перемирия. Воинами двигала не потребность в погребении павших – их прельстила возможность скрасить тяжкие военные будни. Данный мотив в дальнейшем становился все более значимым.

6 (19) февраля 1915 года датируется запись в журнале боевых действий 13-й роты лейб-гвардии Преображенского полка: «Один солдат 15-й роты высунулся из окопа, показал газету немцу; немец, в свою очередь, поднял газету, и вот наш солдат вылез из окопа и направился к немецким окопам, немец тоже вылез из окопа и направился навстречу нашему храбрецу. Сошлись, взяли под козырек, повидались за руку, обменялись газетами; потом немец достал флягу с коньяком, налил в стаканы, поднял в сторону наших окопов – выпил, затем налил, дал нашему солдату. Этот поднял стакан в сторону немецких окопов и крикнул: “За здоровье врага!” Выпил, потом дал наш немцу папироску, немец, в свою очередь, дал нашему папиросу, закурили, попрощались и пошли каждый в свой окоп»^[736].

Чередой братаний ознаменовалась весна, особенно праздник Пасхи. Именно тогда братания стали массовым явлением на Русском фронте. Солдаты оставляли окопы, делили с неприятелем разговение, обменивались табаком и продовольствием. На одном из участков фронта дело дошло до состязания хоров и совместных плясок под аккомпанемент гитары!

Реакция командования на происходящее порой была довольно сдержанной – взять хотя бы телеграмму начальника штаба 12-й армии апреля 1915-го: «В одном из полков был случай посылки двух нижних чинов, снабженных белым флагом, с письмом к немцам, занимающим окопы против этого полка; после встречи с посланными с немецкой стороны, наши нижние чины возвратились обратно в свои окопы. Командующий армией считает подобного рода действия совершенно недопустимыми и приказал подтвердить приказание… с воспрещением вступать в какие бы то ни было сношения с противником без предварительного на то каждый раз испрошения разрешения Командующего армией»^[737].

Завершился год, Великое Отступление на время сменилось позиционной войной – и к Рождеству 1916 года братания возобновились, подчас не ограничиваясь разовыми встречами. Сообщения об этом поступали начальнику штаба главнокомандующего армиями Северного фронта М. Д. Бонч-Бруевичу. Исследователь А. Б. Асташов описывает выявленный в архивных первоисточниках интересный сюжет о перемирии на позиции у форта Франц на Западной Двине. Там стрелки 4-го батальона 55-го пехотного Сибирского полка следовали правилу «не тронь меня, и я тебя не трону»^[738]. С ведома командира полка они вместо разведки буквально ходили в гости к немцам. Те не оставались в долгу, принося солдатам с собой коньяк, папиросы и шоколад. Отдельные порции угощений полагались русским военврачам. Враги сменялись в караулах по договоренности и даже обменивались пленными вместо опасных вылазок за «языками».

Силуэты войны: «Наши и немцы привыкают друг к другу так, что ходят на виду одни у других и не стреляют»

Перемирие у форта Франц отличалось длительностью. Его начали еще воины 53-го Сибирского стрелкового полка, стоявшие на этой позиции ранее. Поначалу командование намеревалось пресечь вопиющие нарушения дисциплины, но обстоятельства, повлекшие их, были сильнее. Реалии войны являлись равно тяжкими для солдат обеих армий, и братания в них оказывались своеобразной формой эскапизма. Однако такая идиллия не могла продолжаться вечно, разлагающе сказываясь на дисциплине, да и немецкие войска отнюдь не были пацифистами. Когда в мае 1916 года они заняли форт Франц, более 70 русских солдат сдались в плен.

В самом начале 1916 года солдаты 13-й пехотной дивизии получили очень необычное приглашение брататься. Начальник дивизии генерал-лейтенант Е. М. Михелис писал в мемуарах: «Австрияки, однако, искали с нами контакта; несколькими днями ранее они пустили к нам кота с привязанным на шее плакатом, призывающим к заключению мира…»^[739]. А Пасха в том году буквально вывела братания на новый уровень массовости. Однако за это нарушение воинских обязанностей – по сути, уголовное преступление – Воинским уставом о наказаниях предусматривалось лишь… разжалование в рядовые, не более того. Да и отношение высших начальственных лиц Русской императорской армии к братаниям было на удивление спокойным. Вернее, самого императора подобные инциденты возмущали и удручали, но вот служивший генерал-квартирмейстером при его дядюшке, а в 1916 году – командир 25-го армейского корпуса генерал от инфантерии Ю. Н. Данилов вспоминал без какого-либо (во всяком случае, на тот момент) осуждения: «На нейтральной полосе между окопами завязывается оригинальное знакомство. Сблизившись, люди пожимают друг другу руки, обмениваются непонятными словами, газетами, папиросами, а иногда и бутылками спирта или другого напитка. С нашей стороны наиболее смелые, влекомые все тем же любопытством, заглядывают в чужие окопы и рассказывают потом чудеса о житье-бытье немецких солдат…»^[740].

Главнокомандующий армиями Северного фронта генерал Куропаткин летом 1916 года объяснял популярность этого явления воздействием немецкой пропаганды на призванных на военную службу поляков. Ни о политической пропаганде в войсковой среде, ни даже о пасхальных братаниях он в Могилев не сообщал. Куропаткин был уверен, что успех наступления на Юго-Западном фронте сведет братания на нет, а засидевшиеся в окопах солдаты и думать забудут о перемириях. Начальник его штаба генерал-майор Н. Н. Сиверс тоже не стал преследовать братавшихся на Пасху, но он хотя бы признавал наносимый перемириями вред: удар по боевому духу солдат, упрощение разведки для неприятеля, рост числа дезертиров и т. д.^[741]

Если кто из генералов и оценивал братания строго негативно, так это руководивший крупнейшим наступлением 1916 года генерал Брусилов. И неспроста: на одном из участков вверенного ему фронта 10 (23) апреля 1916 года произошло нечто в духе скорее послереволюционных реалий. Около 6 часов утра австрийцы выкинули белые флаги напротив позиций нескольких русских стрелковых полков и выбрались на бруствер. В ответ не раздалось ни единого выстрела. Некоторые из солдат противника принялись хоронить убитых однополчан, а остальные встречали пожаловавших из русских окопов дорогих гостей. Те шагали к неприятелю с пасхальными угощениями, спускались в его траншеи и… оказывались в плену. Многие из этих воинов отличались отвагой в бою, были среди них и георгиевские кавалеры. Все они, по сути, улизнули на братание, воспользовавшись тем, что офицеры и прапорщики спят. Влетело же за случившееся прежде всего генералам: командующему 40-м армейским корпусом генерал-лейтенанту С. Н. Дельвигу и начальнику 2-й стрелковой дивизии генерал-лейтенанту Ю. Ю. Белозору. «Объявляю раз навсегда, что разговоры с противником допустимы только пулей и штыком», – такие слова заключали посвященный этому масштабному братанию специальный приказ^[742]. Командующему 4-й стрелковой «Железной» дивизией генералу Деникину тоже досталось, но он воспринял произошедшее с пониманием, впоследствии объясняя его «исключительно беспросветно-нудным стоянием в окопах, любопытством, просто чувством человечности даже в отношении к врагу – чувством, проявлявшимся со стороны русского солдата не раз»^[743].

Летом во время Брусиловского прорыва на Юго-Западном фронте братания и вправду практически исчезли. Они отмечались только на позициях отдельных частей, временно став спорадическим явлением. Зато с осени перемирия и «дружба окопами» вновь набирали обороты, и теперь армейскому начальству на местах было куда сложнее пресекать братания. Максимум, что оно могло противопоставить склонению вверенных им войск к братаниям, – это одиночные артиллерийские выстрелы по обнаглевшему неприятелю. Но даже тогда на одном участке фронта: «…Местами немец от нас шагов на сорок, все слышно, как разговаривает, иной раз кричит: “русь иди дадим коньяку и водки, у вас нет, – а нам принеси хлеба”, а наши солдаты ему в ответ “съешь Вильгельмовы яйца и х…”, он же по нас залп, а мы ему…»^[744]. А на другом: «Наши герои и немцы сошлись вместе и поздравляли друг друга, подали руки и поцеловались, они нас угощали папиросами, и водкой, и коньяком, а мы им давали нашего хлеба, который нужно было рубить топором, и им хлеб не понравился. Да, подружились с немцами»^[745].

Братание – коллективное фото на память

Падение самодержавия на рубеже зимы и весны 1917-го породило волну, сносящую все имевшиеся ненадежные дамбы: в этот раз пасхальные братания приобрели невиданный прежде размах. «Возможно, было около 7 или 8 часов, когда дверь нашего убежища распахнулась и прозвучало: “Русские идут! Вставай!” Нежданно-негаданно пробудившись, мы было бросились за лопатами, ружьями и боезапасом. Но наш товарищ… сказал нам: “Оружие и амуниция вам ни к чему, русские идут нам навстречу вовсе без оружия и машут…” Вскоре немецкие и австрийские солдаты сердечно приветствовали русских братским поцелуем. Вся враждебность улетучилась. Мы были друзьями, братьями!» – так описывал свои впечатления в апреле 1917 года один из немецких воинов^[746]. Наверное, он был искренен, хотя не стоит наивно представлять себе братания в разгар революции сплошным торжеством евангельской любви. Неприятель не упускал возможности толкнуть и без того кренившуюся и падающую дисциплину в Русской армии, а следовательно, и боеспособность войск. Пленение нижних чинов и офицеров, вынюхивание секретной информации, фотосъемка прямо на позициях, пораженческая пропаганда – таковы были реалии братаний в ту пору. Только австро-венгерские разведчики и только в мае 1917-го контактировали с русскими солдатами 285 раз^[747]. По этой цифре можно представить себе фронт работы офицеров германской военной разведки. Керенский же тем временем восклицал перед окопниками на съезде делегатов с фронта: «Нам говорят: не нужно больше фронта. Там происходит братание, но разве братание происходит на два фронта. Разве на францизском фронте то же братаются. Нет, товарищи, брататься, так брататься на обе стороны. Разве силы противника уже не переброшены на англо-французский фронт и разве наступление англо-французов уже не приостановлено. У нас нет русского фронта, а есть только единый союзный фронт /апл[одисменты]/»^[748].

Впрочем, командование противника довольно быстро раскусило обоюдоострую сущность братаний. Благонадежность частей на тех участках передовой, где прекращались перестрелки и устраивались

посиделки, вызывала все больше сомнений. Целые полки выводились в тыл для «целительной» муштры, а то и перебрасывались на Западный фронт. Участие солдата в братаниях и владение польским или, паче того, русским языком могли круто изменить траекторию его жизни. «Между тем о нашем общении узнали наверху, – вспоминал много лет спустя солдат 46-го пехотного полка 119-й дивизии Отто Мейер. – Пришел приказ: “Немедленно отвести 46-й полк в тыл!”. 1 мая 1917 года нас погрузили для отправки во Фландрию»^[749].

Не преминули воспользоваться благоприятной для пропаганды ситуацией и революционные партии, включая РСДРП(б). Известно, что Ленин всячески поддерживал братания и политизировал их. Если верить генералу Брусилову, большевистские агитаторы ухитрялись проникнуть даже в штаб командующего армиями Юго-Западного фронта, заручившись согласием начальника штаба генерал-лейтенанта С. А. Сухомлина на ведение пропаганды в войсках. Они добирались до действующей армии в составе маршевых рот, служащих этакими троянскими конями, – ведь большевикам случалось занимать в строю места дезертиров^[750]. Среди них были и весьма видные впоследствие государственные и военные деятели. В секретной телеграмме командующему армиями Западного фронта от 1 (14) мая 1917 года сообщалось: «Начдив 55 [генерал-лейтенант С. В. Цейль], что [в] дивизию прибыл от Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов с удостоверением от 25 апреля номер 126 агитатор Дмитрий Петрович Михайлов, ведущий, между прочим, агитацию за организованное братание с немцами, и сегодня лично принимавший участие в братании в 220 [пехотном Скопинском] полку точка Братание распространилось и на 218 [пехотный Горбатовский] полк, при чем уговоры офицеров не действуют…»^[751]. Генерал Гурко предписал направить в дивизию представителей фронтового комитета, придав им «какую-нибудь крепкую воинскую часть», а заодно и артиллерию, выдвинуть ультиматум о прекращении братаний и убедить комитет арестовать Михайлова до выяснения личности. Этим агитатором был не кто иной, как М. В. Фрунзе.

«Германец. Я всегда был, в душе, твоим другом и таким-же останусь!»

Карикатура из сатирического журнала «Пугач», посвященная братаниям на фронте и заключающейся в них угрозе

С подачи большевистских агитаторов в 1917 году русские войска братались и с болгарскими – после ожесточенных боев впервые аж с походов князя Святослава в Х веке. 1 (14) мая на одном из участков Серетского фронта^[752] состоялась встреча 16 русских и 14 болгарских солдат и офицеров. Ее результатом стала договоренность о перемирии, продлившемся вплоть до 10 (23) августа. На Дунае славяне ходили друг к дружке в гости с июля 1917-го по июнь 1918-го: обменивались табаком и хлебом, новостями и листовками. Интересно, что со стороны болгар в братаниях активно участвовал полковник (с 17 мая 1918 года) Панайот Куюмджиев, выпускник Николаевской академии Генерального штаба (1907–1910)^[753].

В июне череда перемирий прервалась из-за наступления Русской армии, но по его окончании братания возобновились. Дисциплина в войсках рушилась, удержать и восстановить ее были призваны жесткие меры. Первопроходцем в этом смысле стал возглавивший армии Юго-Западного фронта генерал Л. Г. Корнилов. Потребовав 9 (22) июля от Временного правительства и Петросовета восстановления смертной казни, он решил не дожидаться решения властей: в тот же день были расстреляны 14 солдат. 12 (25) июля 1917 года смертная казнь была введена вновь. Неделю спустя трое военнослужащих 539-го пехотного Боровского полка лишились жизни за братание с неприятелем^[754]. Тогда же и генерал Данилов призвал немедленно стрелять по участникам того, что сам впоследствии назовет «оригинальным знакомством». 1 (14) августа генерал Корнилов приказал обходиться с вражескими инициаторами братаний не менее сурово: «При проникновении для братания неприятеля в наше расположение в плен не брать, а прикалывать пришедших на месте и трупы их выставлять впереди проволочных заграждений»^[755].

К тому моменту руководство большевистской партии было частью под арестом, а частью – на нелегальном положении после июльских выступлений в Петрограде. С этой стороны частота братаний заметно сократилась, да и кровопускания нового Верховного главнокомандующего генерала Корнилова возродили в действующей армии подобие порядка. Но не прошло и месяца, как сам он поднял вооруженное восстание, снова ввергнув войска в хаос. У большевиков вновь были развязаны руки. Их агитаторы осенью прочно обосновались в солдатских комитетах, братания стали набирать прежние обороты вплоть до Октябрьской революции.

«Рождественские» перемирия и не только

7 декабря (24 ноября) 1914 года избранный тремя месяцами ранее папа Бенедикт XV в первой своей энциклике призвал руководства воюющих держав к прекращению огня на Рождество: «Пушки могут замолчать, по крайней мере в ночь, когда пели ангелы». Воззвание понтифика подхватила европейская пресса. Многие обозреватели находили идею перемирия неосуществимой и, более того, вредной – негоже давать бошам даже краткой передышки. Духовенство ожидаемо поддержало папу. Власти же остались глухи к его инициативе, зато некоторые газеты обвинили в срыве перемирия… Россию, якобы уклонившуюся под предлогом празднования православными Рождества в январе^[756]. Однако многие и многие воины на Западном фронте, безотносительно его стороны, чаяли хотя бы кратковременного затишья. Их чувства можно попытаться представить, вспомнив, что каждый из этих томми, пуалю и бошей рассчитывал встретить праздник дома, вернувшись с передовой после окончания обещавшей быть скоротечной войны! Тысячам успевших смертельно устать фронтовиков накануне Рождества официальное разрешение на перемирие не столь уж и требовалось. В сумерках сочельника 24 (11) декабря 1914 года в районе Ипра началось, может быть, самое известное братание в истории Великой войны.