Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 67 страниц)

Однако и на этом приключения Сотира Черкезова не закончились. Случившись в Петрограде накануне Октябрьской революции, он вместе с рабочими Путиловского завода штурмовал Николаевский вокзал. Черкезов лично познакомился с Лениным и даже выполнил его поручение проверить пригодность аэродрома в Гатчине^[536].

В начале осени того же 1915 года в Управление Августейшего заведующего авиацией и воздухоплаванием в действующей армии обратился испанский подданный Педро Антонио Капдевиль 29 лет от роду. Он жаждал служить авиатором. Переписка между Московской авиационной школой, консульством Испании и ГУГШ длилась несколько месяцев. Фамилию просителя в ней нещадно коверкали – он оказывался и «Капдевили», и «Кардебилом». В конце концов выяснилось, что испанец не только не владеет русским языком, но и ранее поднимался в небо лишь в качестве пассажира. Со всем уважением к порыву Капдевиля, командировку его для обучения летному делу сочли нежелательной^[537].

Конечно, рассказывать об одних только курьезах было бы несправедливо. В составе Императорского Военно-воздушного флота храбро воевал уроженец Таити Марсель Пля – чернокожий циркач, поступивший на службу «шоффером», а затем вошедший в экипаж одного из тяжелых бомбардировщиков «Илья Муромец». 13 (26) апреля 1916 года самолет оказался обстрелян над станцией Даудзевас из неприятельских зениток и начал терять высоту: был уничтожен один из моторов и ранен командир поручик Костенчик. Пля привязал себя ремнем к стойке крыла, с этой страховкой выбрался на него – наверное, сказалось цирковое прошлое, и 20 минут кряду занимался ремонтом уцелевших двигателей. Затем отважный стрелок-моторист картинно возвратился в самолет: «Из верхнего люка с грохотом свалился Пля. Все остолбенели. Кто-то не выдержал: “Марсель, ты ведь должен был лететь к земле самостоятельно!”. Все рассмеялись, напряжение было снято»^[538]. К награде был представлен весь экипаж, Пля стал георгиевским кавалером и получил чин старшего унтер-офицера. Он вновь отличился в ноябре 1916 года, когда сбил два немецких истребителя из хвостового пулемета «Ильи Муромца». Увы, затем следы этого замечательного человека теряются в круговерти войны.

На Румынском фронте в 1917 году действовала полновесная французская эскадрилья под командованием Главного штаба Румынской армии, укомплектованная бомбардировщиками Breguet Michelin Br.M5. Эта эскадрилья, именуемая в русских источниках «Французским отрядом бомбоносных аэропланов Б.М.8», регулярно производила вылеты над участком фронта 6-й армии – например, за бомбардировку Браилова 18 (31) марта капралы «Фернанд Эмильевич Мерсье», «Георгий Юльевич Пигрене», «Леон Людвигович Енель», «Карл Карлович Бланше», «Андрей Карлович Бурже», а равно солдаты «Роже Иосифович Лабрик», «Амброзий Эмильевич Сигюре», «Людвиг Людвигович Гимон», «Гюи Августович Пен» и «Арманд Иванович Маринте» были удостоены Георгиевских крестов 4-й степени^[539].

Франко-румынские эскадрильи наряду с авиаотрядами 4-й и 6-й армий участвовали и в летнем наступлении 1917 года, осуществляя воздушную разведку вражеских батарей: «Задача эта, которой артиллеристами придавалось большое значение, однако, выполнена не была; так, румынский летчик, прилетевший на фронт, заявил земле: “не могу указать, путаю”, и, не дав никаких сведений, ушел обратно». Вместе с тем они хорошо защищали небо над Румынским фронтом, практически ни один неприятельский аэроплан не миновал атаки вплоть до сворачивания операции на земле^[540].

Однако не только летчики-иностранцы воевали на Русском фронте Великой войны – подданные российской короны тоже сражались в чужом для них небе. Один из самых опытных русских авиаторов штабс-капитан Е. Н. Крутень в ноябре 1916 года был командирован на Западный фронт и до начала весны успел сбить несколько вражеских аэропланов. Политический эмигрант В. Г. Федоров записался добровольцем во французскую армию в 1914 году. Будучи пулеметчиком, он умело сражался, стал капралом, но 23 февраля 1915 года был ранен и уже не вернулся в траншеи. После года службы в тылу Федоров был принят в состав французской авиаэскадрильи. Он воевал над Верденом, заслужил чин су-лейтенанта, а к 1917 году имел на своем счету 14 воздушных побед^[541]. Затем ас успел посетить Румынию, помериться силами с неприятелем в небе над ней и удостоиться очередной награды. После падения самодержавия он возвратился в Россию для обучения летчиков, но в мае 1917-го вошел в состав 9-го корпусного авиаотряда и погонял немецких авиаторов в районе Сморгонь – Крево. Последний год войны Федоров проводил все в той же Франции, имея на счету крест ордена Почетного легиона и несколько новых ранений. 9 октября – очередное сбитие неприятельского истребителя, на будущий день – успешный уход от атаки сразу трех немецких аэропланов. За считаные дни до окончания Первой мировой, 7 ноября, Федоров столкнулся в небе с полновесной авиационной группой германских бомбардировщиков и конвоя. Атакуя в одиночку, русский ас уничтожил минимум две вражеских машины, но и сам был сбит. Невероятно, но факт, – выдающийся авиатор выжил, однако, пересекая линию фронта, угодил в плен как шпион. Заключение серьезно подорвет здоровье Федорова, и 4 марта 1922 года он умрет в Париже. Еще один уроженец империи, су-лейтенант Эдуард Пульпэ, погиб в бою над Русским фронтом. Будучи прикомандирован к 8-му истребительному авиационному отряду, 21 июля (3 августа) 1916 года в ходе патрулирования над рекой Стырь он вступил в единоборство с тремя немецкими истребителями и час спустя был подбит. Пульпэ к тому моменту имел на счету пять побед, четыре из них – в составе французской авиации. Он был посмертно удостоен ордена Св. Георгия 4-й степени^[542].

Ветеран Русско-японской войны П. В. Аргеев в начале Первой мировой тоже записался в армию Третьей республики. Провоевав в пехотном полку в чине лейтенанта до середины 1915 года и успев заслужить кавалерский крест ордена Почетного легиона, он был ранен, а затем перевелся в авиацию. Апрель 1916-го стал для Аргеева месяцем возвращения в Россию, где он будет участвовать в боевых действиях вплоть до захвата власти большевиками. После летчик вернется во Францию и в небо над ней. На исходе Великой войны он с 15 сбитыми неприятельскими аэропланами (6 побед из этого числа были одержаны на Родине) войдет в топ-20 французских асов^[543].

В 1916 году российским военным ведомством было достигнуто соглашение об обучении русских авиаторов в союзных державах. Делегации русских летчиков регулярно отправлялись в авиационные школы в Казо и в Сен-Максене во Франции^[544]. Однако после падения самодержавия в России Париж уже не горел желанием брать русских на службу во фронтовую авиацию – они подспудно казались французам носителями революционной заразы. Тление не должно было коснуться красы и гордости Третьей республики, однако у чопорной монархической Англии выбора не оказалось. 25 февраля (10 марта) 1917 года крейсер «Варяг» выбрал якорь и вышел в море со 112 офицерами и нижними чинами на борту. Пунктом их назначения был Ливерпуль, целью путешествия – обучение летному делу и общая техническая подготовка. 4 (17) марта русских авиаторов встретили известием о революции и гимном «Боже, царя храни»^[545]. Обмундирование, провиант и снаряжение должен был в полном объеме поставить Петроград – Лондон умел считать деньги. 15 (28) марта делегация из России прибыла в Ридинг, и началась учеба.

На 110 русских солдат и офицеров, не владевших английским, приходилось всего четверо британских переводчиков. Понять друг друга им помогал лишь карманный разговорник. Инструктор предупреждал учеников из России: «Если Вы это сделаете, то будете разгробится». Впрочем, до конца апреля им это и не грозило. Затем теоретический этап подготовки завершился, и в начале мая группы из 10–12 человек в каждой разъехались по аэродромам^[546].

Карта французских военных аэродромов, включенная в одну из секретных сводок ГУГШ в 1917 году

Британцы наградили русских гостей архаичным прозвищем «московиты». Те в ответ ласково именовали хозяев «англезами». Хотя ни это, ни языковой барьер не мешали авиаторам двух стран вместе проводить свободное время и устраивать досуг. Русские офицеры бывали в гостях у инструкторов, они распробовали шотландский виски, и, к досаде англичан, никому не удавалось перепить командированных «московитов»^[547]. Другое развлечение курсантов приводило британцев в ужас: необычный вариант «русской рулетки» заключался в стрельбе на шум в темном помещении.

Учебные полеты происходили на рассвете и закате солнца, и длились несколько часов. Остальное время дня уходило на изучение азбуки Морзе, сборку и разборку оружия и стрельбу по мишеням. Иногда вылеты оборачивались курьезными ситуациями: например, однажды аэроплан с русским учеником за штурвалом взлетел и… был таков. Его инструктор вспоминал: «Он ушел прямым курсом на юг в утренний туман, не предпринимая попытки развернуть аппарат. Я чего-то все еще ждал, вглядываясь в небо. Ничего не произошло. Самолет в воздухе уменьшался, от волнения начало сосать под ложечкой… Я вернулся к ангарам и подсчитал приблизительное количество бензина на борту самолета. Его было достаточно, чтобы добраться до Ла-Манша и утопить себя в нем. Если он продолжит следовать на юг, без встречного ветра, то это и произойдет»^[548]. Но этого не произошло. Авиатор попросту летел прямо, пока не добрался до подходящего для посадки района. Там констебли задержали его и связались по телефону с аэродромом. Вскоре эта история повторилась, но в этот раз полиция приняла русского по Георгиевскому кресту на униформе за кайзеровского шпиона.

Однако не все полеты заканчивались столь благополучно. Курсантам случалось по десятку раз заходить на посадку, страшась разбить аэроплан и погибнуть. Дежурившие у аэродромов «Голодные Лиззи», кареты скорой помощи, не заглушали двигателей^[549]. Смерть забирала авиаторов, не делая различий между англичанами и русскими, впервые поднявшимися в небо и уже опытными летчиками с сертификатом на руках. Имена всех погибших не установлены до сих пор.

Обучение в метрополии продлилось много дольше закладываемых на него поначалу двух месяцев. Многие из «московитов» вернулись буквально на порог Октябрьской революции. Кто-то еще успел повоевать, кто-то приступил к переучиванию на другие самолеты в Гатчинской авиашколе, другие вновь встретились в стенах Московской… Разразившийся над Россией тайфун разметал авиаторов по всей бывшей империи.

Не следует забывать и о том, что русские летчики воевали также на Салоникском фронте. Первым из них в 1915 году стал авиатор на французской службе су-лейтенант А. А. Гомберг; после возвращения на Западный фронт он погибнет на исходе 1916-го. В августе 1917 года уже двое офицеров, поручики К. Русян и П. М. Янковский, подали рапорты о переходе в сербскую авиацию: падение дисциплины в русских экспедиционных частях уже становилось необратимым. Оба были зачислены наблюдателями в авиаэскадрилью с сохранением денежного довольствия в прежнем размере. Каких-либо сведений о Русяне и его службе не сохранилось, Янковский же исправно вел воздушную разведку. В июле 1918 года его аэроплан Dorand AR.1 скапотировал при посадке; Янковский получил немало травм, но выжил. После Великой войны он возвратился в Россию, примкнул к Белому движению и воевал за Уралом, а в 1922 году уехал сперва в Корею, затем в Китай, где и осел. Жизнь Янковского, служившего во французской концессионной полиции в Шанхае, в 1940 году оборвал неизвестный злоумышленник^[550].

Наконец, в январе 1918 года в Сербию все из той же Франции прибыли сразу две группы авиаторов. Судьбы этих людей оказались головокружительными. Офицеры 1-й Особой пехотной дивизии генерал-лейтенанта Н. А. Лохвицкого, закончив авиационные курсы, застали Октябрьскую революцию на чужбине и решили продолжить службу в рядах сербской армии. Некоторые из них, например С. М. Урвачев и поручик М. К. Кудинов, затем участвовали в Гражданской войне в России на стороне Белого движения, после его поражения вернувшись в Королевство сербов, хорватов и словенцев^[551]. В 1941 году война вновь пришла на последнюю из родин в их жизни. Еще один авиатор, поручик В. В. Стеценко, участвовал в ней, но на стороне врага – нацистов в рядах Русского Корпуса, и пропал без вести в 1944-м.

Эхо первой трехмерной войны

Двуглавый орел вставал на крыло с немалым трудом. На новый вид военной техники и, по сути, род войск и задачи возлагались невиданные – ведение глубокой разведки на фронте и в тылу противника, атака наземных объектов, борьба с неприятельской авиацией. Их выполнению часто мешали неслаженность действий с пехотой, порой – предубеждение штабов к добываемой летчиками информации. Появление в небе боевых машин стало для значительной части войск Русской императорской армии почти шоком, что породило явление «дружественного огня» по собственным аэропланам. Впрочем, подобное происходило не только на Русском фронте и не было характерно сугубо для русской армии. Знаменитый германский ас Манфред фон Рихтхофен писал, вспоминая начало своего боевого воздушного пути: «Тогда у меня еще не было представления о наших авиаторах. Я очень разволновался, когда увидел первого летчика, даже не зная, союзник он или враг. В то время я не знал также, что немецкие самолеты помечаются крестом, а вражеские – кругами. Поэтому мы палили по каждому самолету. Наши старые пилоты до сих пор рассказывают о болезненных чувствах, возникавших при беспрестанном обстреле своими же»^[552]. Не обошлось без friendly fire и в Авиационной службе армии США: например, 2 ноября (20 октября) 1918 года пилот лейтенант Коттрелл и наблюдатель лейтенант Нолан сперва угодили под плотный обстрел своими восточнее Шампиньеля, а затем – под пулеметные очереди американских солдат близ Байонвиля^[553].

Уже в 1920-е годы исследователь С. Н. Покровский рассуждал: «Трудности стрельбы по воздушным целям вызывают малый % попадания<…> По несомненно преувеличенным данным, в 1918 г. один сбитый самолет приходился на 6000 выстрелов»^[554]. Ему из Италии вторил военный теоретик генерал Джулио Дуэ, считавший единственным результатом применения зенитной артиллерии лишь бесполезную трату времени и сил^[555]. Пожалуй, статистика одних лишь обстрелов русскими пехотными частями и артиллерией собственных аэропланов в годы Первой мировой могла бы скорректировать вышеуказанные цифры. Но одновременно с этим и утверждение маститого Дуэ было опровергнуто самой историей. Дальнейшее развитие средств противовоздушной обороны в Русской армии показывает качественный рост их боеспособности. В частности, с декабря 1915 года для получения практических навыков зенитные батареи ежемесячно выезжали на фронт, где принимали участие в стрельбе по воздушным целям^[556]. Так, ценой в том числе жестоких ошибок, выковывалась слава отечественных сил ПВО.

Следует также сказать, что инциденты с открытием «дружественного огня» происходили и во время Великой Отечественной войны. Например, 1 октября 1941 года трагедией обернулось наступление 163-го стрелкового полка 11-й стрелковой дивизии – на сей раз авиация вела огонь по наземным целям. «В результате отсутствия взаимодействия с поддерживающими артиллерийскими частями, морская артиллерия обстреляла боевой порядок 163 СП, 11 СД. <…> Передний край 163 СП к началу наступления не был обеспечен опознавательными полотнищами для авиации. В результате этого полк неоднократно подвергался пулеметному обстрелу со стороны нашей авиации», – совершенно секретно сообщал Военному совету 8-й армии начальник Особого отдела НКВД армии полковник Фролов^[557].

Предложения изобретателей той поры на первый взгляд могут показаться забавными. Но, например, идее петроградца Васильева было суждено воплотиться в проектах советского инженера Н. А. Чечубалина, в 1937 году оснастившего многоцелевой биплан У-2 гусеничным шасси. Его испытания прошли успешно, однако внедрению гусениц помешали их сравнительная техническая сложность и массивность. Десять лет спустя на тот же самолет, переименованный в По-2 после смерти его создателя Н. Н. Поликарпова в 1944-м, установили гусеничное шасси С. А. Мостового, также не нашедшее применения по вышеуказанным причинам^[558].

Так же и с Берманом – да, слог его посланий самобытен, а замысел абсурден. Однако не следует забывать, что на пути к постиндустриальной эпохе человечество сопровождали страхи перед газовыми атаками, подмеченные, например, Гербертом Уэллсом^[559], боязнь ядерного пожарища в пору «холодной войны», беспомощность перед аварией на Чернобыльской АЭС. Угроза эпидемии лихорадки Эбола вызвала панику в обществе в наши дни. Аналогичным образом подобные замыслу Бермана материалы представляют собой срез мировоззрения подданных Российской империи в тяжелейшую военную пору. В то время как интеллигенция Серебряного века продолжала своим творчеством русскую апокалиптическую традицию, а крестьяне были охвачены ощущением «конца света», находились обыватели, призывавшие сотворить его и взять на вооружение – ни больше, ни меньше.

Действительные разработки прототипов климатического оружия начались в конце 1940-х годов. Известно, что во время войны во Вьетнаме армия США распыляла во вражеском небе иодид серебра, усиливающий и без того сильные в сезон дождей осадки. Вследствие этого затоплялись вьетнамские посевы и размывались дороги. В СССР с начала 1960-х на службе сельского хозяйства состояли противоградовые ракеты «Алазань». Они же стали первым тяжелым вооружением, примененным в ходе конфликта в Нагорном Карабахе в 1992 году. Выдумки Бермана на поверку оказываются актуальнее и острее, чем могло бы показаться на первый взгляд.

…История авиации в годы Первой мировой неисчерпаема, как и история войны в целом. Она до сих пор заключает в себе больше загадок, нежели ответов. Одну из них мне во время работы над книгой загадал найденный в архиве документ: «22 марта 1915 г[ода]. 21-й корпусной [авиаотряд] – капитан Коновалов, наблюдатель вольноопределяющийся Форостовский. Сброшено две пудовых бомбы с удушливыми газами в лес севернее д[еревни] Железники. Обе бомбы разорвались. Вблизи позиций противника передвижений не обнаружено»^[560]. Казалось бы, что же тут необычного? Ничего, не считая того, что весной 1915 года Россия еще не применяла и не производила «удушливых газов». Химическое оружие массово дебютировало в Великую войну, как и авиация, и по праву считается одним из самых страшных ее символов. Не поговорить о нем отдельно попросту нельзя.

ХИМИЯ И СМЕРТЬ

Я не был на Первой мировой войне, но мне кажется, такой газовой атаки немцы не испытывали с 1914 года…^[561]

Дым, огонь, вода и клей

Писатель Михаил Задорнов ошибался: в 1914 году немцы не испытывали газовых атак. Когда же впервые в истории было применено химическое оружие? Порой это событие относят аж к XIII веку – битве при Легнице 9 апреля 1241 года. Там объединенные силы польских княжеств, Тевтонского ордена и тамплиеров дали бой монгольским кочевникам хана Байдара. Как писал историк Андрей Лызлов, «егда узреша Татарина выбежавша со знаменем, на нем же таково знамя было, X, и на верьху того глава с великою брадою трясущеюся, и дым скаредный и смрадный из уст пущающа на Поляки, от чего вси изумевшася ужасшася»^[562]. Возможно, это была обычная дымовая завеса.

Вице-адмирал М. Ф. Рейнеке, находившийся в Севастополе во время Крымской войны, писал в дневнике в мае 1854 года: «Сегодня привезены из Одессы две вонючие бомбы, брошенные в город 11 апр[еля]… Одну из них стали вскрывать во дворе у Меншикова в присутствии Корнилова, и прежде совершенного вскрытия втулки нестерпимая вонь так сильно обдала всех, что Корнилову сделалось дурно…»^[563]. Боевые отравляющие вещества (БОВ) масштабно не применялись в XIX веке, а на его исходе химическое оружие было запрещено. В приложении к Гаагской конвенции от 17 (29) июля 1899 года говорилось: «Запрещается также: а) употреблять яд или отравленное оружие… е) употреблять оружие, снаряды и вещества, способные причинять излишние страдания…»^[564]. На Гаагской конференции 1907 года запрет был подтвержден, но с началом Великой войны он утратил силу.

Осенью 1914 года германские и французские войска «угощали» друг друга экспериментальными снарядами с низким содержанием БОВ. Эффект от них был незначительным по сравнению с самими поражающими элементами. Первая же полноценная газовая атака, совмещенная с артиллерийским обстрелом, произошла на Русском фронте. 3 (16) января 1915 года немцы обстреляли позиции 16-го пехотного Ладожского полка 4-й пехотной дивизии 6-го армейского корпуса 2-й армии близ деревни Гумин на реке Равке боеприпасами для тяжелой 150-мм гаубицы sFH 13, снаряженными ксилилбромидом. Сообщение начальнику штаба Северо-Западного фронта было лаконичным: «Седлец. Секретно. Генералу Орановскому. Из штаба 2-ой армии. Гродиск. 1 час дня 3 января. <…> Против Гумина немцы стреляют снарядами с каким-то удушливым черно-желтым дымом»^[565].

Примерно полтора килограмма тротила в каждой гранате наделяли их сильным бризантным действием. Впервые выявленные кандидатом исторических наук Н. Д. Постниковым документы свидетельствуют: атака не прошла для русских войск бесследно. При понятном отсутствии каких-либо средств защиты от газа ладожцы падали с ног, погружаясь в болезненный сон, схожий со смертью; вероятно, кого-то из них даже погребли заживо. Ровно такой же эффект описывал и надышавшийся ксилилбромидом немецкий офицер: «Я заснул непробудным сном, что стало для меня полной неожиданностью… Я не проснулся к утренней поверке своей роты, хотя… он [дежурный подофицер] испробовал все. Будучи очень ответственным человеком, он тряс меня в присутствии свидетелей, чтобы произвести доклад. Напрасно – я спал как убитый»^[566]. Прежде считалось, что неприятель не достиг успеха произведенным обстрелом: слишком мало гранат, чересчур холодное время года, летучесть ксилилбромида будто бы оказалась снижена, он кристаллизовался и не оказывал должного эффекта^[567]. Отчасти так и случилось утром 20 января (2 февраля) 1915 года, когда боеприпасы с газом вновь рушились на траншеи у Гумин. На сей раз в них находились солдаты 98-го пехотного Юрьевского полка – аккурат перед первым обстрелом их вывели в тыл. И хотя мороз действительно ослабил действие боевой химии, многие бойцы оказались поражены ею. Тот страшный бой стал для юрьевцев последним. Он начался 17 (30) января с немецкой канонады, возобновившейся утром, а затем неприятельские цепи пошли к русским окопам: позициям 98-го Юрьевского, 97-го Лифляндского и 14-го Олонецкого пехотных полков на флангах. Утром 18 (31) января они еще брали солдат противника в плен. Однако после 15 часов, после прорыва немцев на участке обороны 7-й роты юрьевцев, милосердие было забыто: «Бегут, падают, раненые ползут, подымают кверху руки., но поздно… Великодушный наш солдат, рассвирепев [кричал]: “Не надо, бей их братцы!”. Немногим удалось достичь своих окопов». Без жалости расправлялись с противником и ринувшиеся в контратаку лифляндцы: «Остервенение наших было велико; пощады никому не давали и, отводя немецкие штыки, кололи во что-то мягкое. Там же сидело несколько немецких офицеров с моноклями; они все подняли руки вверх и что-то лопотали; но и их не пощадили. Некоторые наши солдаты, посадив немца на штык, перебрасывали его назад, за себя». Двое суток спустя, в результате серии ожесточенных немецких атак, сперва Олонецкий, а после газового артналета – Юрьевский пехотный полк были уничтожены^[568].

18 (31) мая 1915 года в районе Суха – Воля Шидловская произошла уже газобалонная атака: немцы выпустили на русские позиции испытанный во Франции хлор. На сей раз ни климат, ни ландшафт не препятствовали расползанию смертоносного облака на десяток километров вглубь. Русские отбили 11 последующих атак, но цена этой стойкости оказалась страшной: хлором были отравлены 9036 нижних чинов и офицеров, 1183 человека из них погибли, при этом пули и снаряды в тот день унесли вдесятеро меньше жизней – 116 воинов^[569].

Неприятель тем временем продолжал применять химическое оружие на Русском фронте. Ночью с 23 на 24 июня (с 6 на 7 июля) 1915 года по позициям 6-й Сибирской стрелковой и 55-й пехотной дивизий вновь, как и в мае, прошла газовая волна. Эффект газобаллонной атаки говорил сам за себя: отступившие русские войска 21-го Сибирского стрелкового и 218-го пехотного Новомосковского полков оголили ключевой участок передовой линии обороны на стыке дивизий. Через день его удалось вернуть, но путем отчаянных контратак, в том числе через ядовитое облако при минимуме средств защиты от БОВ. Только газ вывел из строя от 25 до 97 % личного состава отдельных частей^[570].

В том же июле состоялся, пожалуй, самый знаменитый на сегодняшний день бой на Русском фронте Первой мировой войны. Конечно же, я имею в виду «атаку мертвецов» – контратаку воинов 8-й, 14-й и возглавившей ее 13-й рот 226-го пехотного Землянского полка в ходе обороны крепости Осовец. 24 июля (6 августа) 1915 года немцы предприняли газобаллонную атаку передовой позиции русских войск, после чего к ним под огневым прикрытием артиллерии выдвинулся ландвер. Большинство защитников Сосненской позиции было отравлено и выведено из строя, а сама она – занята противником. Его дальнейшее продвижение и сорвала храбрая контратака русской пехоты. 13-я рота во главе с подпоручиком В. К. Котлинским вышла навстречу немецкой цепи и ринулась в штыки. Неприятель бежал, оставив занятые траншеи. Увы, отважный офицер Котлинский во время контратаки был смертельно ранен и посмертно награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

Звучным названием «атака мертвецов» этот бой обязан одному из первых историографов обороны Осовца профессору С. А. Хмелькову, писавшему: «13-я рота, встретив части 18-го ландверного полка, с криком “ура” бросилась в штыки. Эта атака “мертвецов” настолько поразила немцев, что они не приняли боя и бросились назад…»^[571]. Из военно-исторического труда конца 1930-х яркая фраза 70 лет спустя перекочевала в прессу и произвела фурор. О боях за Осовец нынче слышал, наверное, каждый, чему впору только порадоваться. Другое дело, что превращение истории в бренд неизбежно сказывается на достоверности ее воспроизведения вновь, и вновь, и вновь. Следующее описание солдат 13-й роты авторства современного журналиста порой уже считается свидетельством из уст современника / очевидца / участника контратаки: «Со следами химических ожогов на лицах, обмотанные тряпками, они харкали кровью, буквально выплевывая куски легких на окровавленные гимнастерки»^[572]. Очень яркий образ, несомненная удача его автора. Однако здесь не менее важна причина столь тяжелого физического состояния русских солдат, идущих в контратаку не через эпицентр ядовитого облака, а в стороне от него: отсутствие сколь-либо надежных средств индивидуальной защиты от БОВ.

Здесь необходимо вкратце описать организацию военно-химического дела в Российской империи – того, как и почему стали возможными и обеспечение средствами защиты от удушливых газов, и впоследствии ответный ход в их боевом применении. Изначально груз этой ответственности лег на Управление Верховного начальника санитарной и эвакуационной части при штабе Верховного главнокомандующего. Данное управление во главе с принцем Ольденбургским первым весной 1915 года озадачилось заготовлением марлевых повязок для войск и затем продолжило заниматься ведением обеспечения армии средствами химической защиты. Однако это направление, при всей своей важности, было лишь одним из многих. Весь объем остальных задач сперва был передан Военному министерству, но без централизующего органа. Производство собственной боевой химии с мая 1915-го было поручено Комиссии по заготовке взрывчатых веществ при Главном артиллерийском управлении (ГАУ), а 3 (16) августа передано образованной при том же управлении Комиссии по изысканию и заготовлению удушающих средств («Комиссии У.С.», как она именовалась в бумагах из соображений секретности). Ее возглавил председатель Центральной научно-технической лаборатории Военного министерства генерал-майор И. А. Крылов. Временные штаты Комиссии от 31 декабря 1915 (13 января 1916) года включали 4 отдела: 1-й – собственно по изысканию и изготовлению удушающих средств, 2-й – по применению удушающих средств и снаряжению снарядов, 3-й – по изысканию и изготовлению приборов и аппаратов для применения удушающих средств и 4-й – по изысканию и заготовлению зажигательных средств, аппаратов и снарядов. Параллельно к работе Комиссии У.С. присоединялись самые различные организации и учреждения: ГВТУ, ЦВПК, Главное военно-метеорологическое управление, Императорский институт экспериментальной медицины, Ветеринарная лаборатория МВД… В важнейшей отрасли царил хаос, управления в равной степени помогали и мешали друг другу, а боевое применение БОВ не регламентировалось никакими инструкциями. ГУГШ неспроста констатировало в марте 1916 года: «Все усилия пока разрознены и представляют собой лишь элементы газовой борьбы…»^[573]. Потребность в организующем начале становилась все острее и очевиднее.

Таковым послужил созданный 7 (20) апреля 1916 года при ГАУ Химический комитет под председательством ординарного профессора Императорской Академии наук генерал-майора В. Н. Ипатьева. Наряду с пятью отделами (взрывчатых веществ, удушающих средств, зажигательных средств, борьбы с удушающими средствами и кислотным) в структуру Комитета для надзора за промышленными предприятиями в его орбите входили семь районных бюро: Петроградское, Московское, Южное, Верхне– и Средне-Волжское, Уральское и Кавказское^[574]. До конца года было составлено и утверждено временное положение о снабжении войск специальным химическим имуществом, для него при каждых фронте и армии появились армейские склады, учреждались фронтовые химические лаборатории, позволявшие не везти в Петроград любую пробу для ее изучения.

Возвращаясь к средствам защиты, следует сказать, что на старте химической войны их толком не было ни в одной из армий^[575]. Немцы и те поначалу обходились тканевыми повязками. Русские химики следовали тем же путем, что и их союзники и противники. Согласно распоряжению Верховного начальника санитарной и эвакуационной части с конца весны 1915 года на фронт начали поступали марлевые маски, пропитанные раствором тиосульфата натрия, при реакции с хлором выделяющего летучий и ядовитый оксид серы. Вряд ли кому-то из фронтовиков не терпелось проверить себя на прочность двойным отравлением. Скомканные защитные повязки летели под ноги и развешивались на ветвях смеху ради, поскольку казались ни на что более не годными^[576].