Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 67 страниц)

И в глаза, уши, нос, рот; вся одежда, руки, оружие, все было бы покрыто слоем, на котором все приклейвалося бы. Не могу тогда помыслить, чтоб можно было работать с ружьем и пулеметом, или даже с орудием так, как в настоящее время. Мне кажеться, что в скором времени, бессылние боротся с утомляющей стихией, сдавалис бы в плен целие баталионы…»^[633]. В письме не содержалось никаких предложений по реализации идеи, и Технический комитет счел его не имеющим практического применения. Как здесь не вспомнить изображенный американским писателем Джозефом Хеллером в сатирическом романе «Уловка-22» ужас пилотов-союзников в годы Второй мировой войны перед 344-мм «клеевой пушкой Лепажа», склеивающей в воздухе целое звено самолетов?^[634]

Туман новых войн

В распоряжении историков нет достоверных сведений о применении русскими войсками огнеметов в наступательном бою. Химические атаки на Русском фронте Великой войны с конца 1916 года тоже практически прекратились – не в последнюю очередь благодаря распространению противогазов в действующей армии, хотя применение химических боеприпасов продолжалось. «Вчера было у герман Рождество, и наши усиленно бросали ему гостинцы – рождественские подарки – снаряды, да еще удушливые, поздравляли с праздничком…» — писал в дневнике прапорщик 405-го пехотного Льговского полка К. В. Ананьев^[635].

Применение БОВ возобновилось на полях сражений следующей, Гражданской войны. Химическое оружие имелось у всего ее цветового спектра – ведь производство продолжалось, и на складах ждали своего часа… сказать, что тонны отравляющих веществ, – значит, не сказать ничего. По выявленным историком В. В. Глазковым в архивных источниках данным, вплоть до начала 1917 года в Российской империи было произведено 22 812 пудов (373,6 тонны) сернистых соединений, 23 729 пудов (388,7 тонны) хлорпикрина, 5589 пудов (91,6 тонны) хлористого сульфурила, 5391 пуд (88,3 тонны) фосгена, 6278 пудов (102,8 тонны) «хлористого мышьяка с цианом», 246 пудов (4 тонны) «жидкости X», то есть чистого циана, и 29 пудов (0,48 тонны) «жидкости К» с секретным составом^[636].

ГУГШ удерживало нормы ежедневной выработки только хлора на одном уровне. Как отмечал генерал Ипатьев, люди надрывались ради выполнения этих норм, даже когда в этом не было острой необходимости^[637]. И у немцев, и у интервентов с собой тоже имелось химическое оружие. В итоге, когда летом 1918 года в Киеве взорвался склад боеприпасов, оккупационные войска перемещались по городу в противогазах. Тогда же химические гранаты, снаряды и шрапнели рвались на Урале, красные матросы обстреливали удушливыми снарядами казачьи станицы у Ростова, в ноябре 1-я Латышская артбригада отбивалась ими от казаков под Новохоперском. Во время Орловско-Кромского сражения БОВ применялись с обеих сторон. «Батарея красных вела огонь по нашему взводу газовыми снарядами. Облачка розоватого дыма, однако, быстро таяли в морозном воздухе и не причиняли нам вреда», – вспоминал марковец В. А. Ларионов. Летом 1919-го химическими боеприпасами стреляли и петлюровцы, и махновцы. На Севере России боевой химией активно пользовались британские войска, заодно снабжая ею Северо-Западную армию. Там же прозвучало новое слово британских ученых в науке и технике истребления людей – адамсит, термогенераторы, распылявшие мышьяк, от которого не спасали даже противогазы. Во время обороны Царицына генералу П. Н. Врангелю предлагалось использовать иприт, но боеприпасы с ним были рассредоточены по фронту. Не обошлось без химического оружия и в ходе боев в Крыму^[638].

Наверняка каждый из читателей хотя бы краем уха да слышал о применении химического оружия красноармейскими частями в ходе подавления Тамбовского крестьянского восстания в 1921 году, равно как и о приказе руководившего подавлением М. И. Тухачевского: «Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами и нужных специалистов». Между тем, когда добросовестным изучением данного сюжета занялся профессиональный химик, то на поверку оказалось, что штаб Тухачевского сперва крепко сомневался, а стоит ли оно того? Не пострадает ли мирное население от газобаллонных атак? Не падет ли скотина, наконец? Затем дожидались от ГАУ Красной армии подвоза баллонов с БОВ, доставленных аккурат к середине лета. Прибывшая под Тамбов химическая рота состояла из необученных солдат, частью – тамбовских же крестьян. И устроенное для них 27 июля окуривание, на которое ушла пара баллонов хлора, стало единственным случаем газопуска за все время Антоновского мятежа. Стрельба газовыми снарядами же велась, но разрозненно и неумело, в духе минувшей Гражданской войны и с околонулевым результатом: в одном из случаев 2 августа 1921 года красные курсанты обнаружили в зоне поражения лишь трех переживших обстрел лошадей. Химическое оружие куда сильнее напугало повстанцев, нежели нанесло им действительный ущерб^[639]. Под этим-то впечатлением находились до последнего времени и продолжают находиться очень многие любители истории и сгущения и без того темных ее красок.

В СССР развитие химической промышленности, и в том числе – вооружений продолжилось, причем у истоков стояли в том числе Ипатьев и Зелинский. ОСОАВИАХИМ ведал готовностью советских граждан к обороне, и подпольный миллионер Корейко неспроста улизнул в противогазе от Остапа Бендера в ходе маневров в Черноморске.

Не канули в небытие и огнеметы. В 1934 году сотрудники научнотехнического отдела Военно-химической академии РККА провели обширное исследование проблематики струеметания, разработав теоретическую часть вплоть до составления уравнений полета струи и организовав ряд экспериментов. Основой для их труда послужил именно опыт Первой мировой – правда, толкуемый пренебрежительно: «Союзные армии войны 1914–1918 года, в том числе и царская Россия, создавали огнеметные системы, пользуясь экспериментальными данными или добросовестно копируя системы пр[отивни]ка, не заботясь о глубокой разработке основ струеметания»^[640]. На вооружении РККА стояли и «химические», то есть огнеметные танки, и ампулометы, в годы Великой Отечественной забрасывавшие гитлеровцев ампулами с огнесмесью. Советское военно-политическое руководство и военные на местах ожидали применения врагом химического оружия. Буквально на второй день войны начальник штаба 23-й армии полковник Н. В. Городецкий строжайше запретил применять БОВ в бою и даже выдавать индивидуальные средства защиты от него: противнику нельзя было давать повода для ответного шага^[641]. Союзники СССР по антигитлеровской коалиции опасались химических атак ничуть не меньше. Неспроста в ходе боевых действий в Нормандии на исходе июля 1944 года 3-я бронетанковая дивизия армии США была охвачена паникой, когда из бочки с хлорной известью потянуло хлором. Офицер-связист Белтон Янгблад Купер вспоминал, что испуг охватил и деморализовал без малого всю 1-ю армию, после чего командующий ею генерал Омар Брэдли отдал легендарный приказ: «Ввиду событий предыдущего вечера я заключаю, что даже реальная газовая атака со стороны немцев принесла бы меньше урона нашим войскам, нежели вызванная газовой тревогой паника. Посему вам приказано довести до сведения всего личного состава, что с сего момента газовую тревогу поднимать категорически запрещается даже в случае действительной газовой атаки. Трещотки и прочие сигналы газовой тревоги следует собрать. <…> Каждый солдат обязан застрелить на месте любого, кто пытается поднять газовую тревогу, вне зависимости от обстоятельств»^[642].

Даже в блокадном Ленинграде ученые трудились не покладая рук над способами надежной защиты от этой угрозы. Там же продолжал биться и пульс военного изобретательства. Большинство предложений направлялось в НИИ-49, созданный на основе оставшейся в Ленинграде части Остехбюро при научно-техническом отделе ВСНХ. Среди них, отложившихся в архивах, встречаются поразительные идеи. Например, 13 февраля 1942 года старший инженер НИИ-49 П. Н. Глухов представил главному инженеру свое изобретение: «Морозный снаряд для создания низкой температуры». Идея Глухова заключалась в кратковременном значительном понижении температуры среды (до -50°) на узком участке фронта, обороняемом противником. Оно должно было служить подготовке прорыва частями Красной армии. «Создание искусственно в течение короткого времени такой низкой температуры на укрепленной оборонительной полосе врага выведет из строя его огневые средства, обычно отказывающие при работе при столь низкой температуре, выведет из строя, обморозит живую силу врага, т. к. морозный воздух, проникая в щели и блиндажи, обморозит живую силу врага, окажется для немцев более губительным и действительным, чем осколки снарядов, подавит врага психически и деморализует», – писал Глухов^[643]. Техническая сторона идеи заключалась в создании и применении снарядов со сжиженным диоксидом углерода в качестве хладореагента. Испаряясь, углекислота должна была кристаллизоваться в виде «сухого льда». Это всего лишь один из великого множества проектов, но подробный рассказ о них явно вышел бы за рамки этой книги.

…Химическое оружие осталось в памяти поколений страшным символом Первой мировой. Для переживших ее образом грядущей войны являлся образ Смерти с косой в облаке газа – эффект тем более поразительный, что число погибших в результате отравления газами составляет примерно 0,4 % от общего числа потерь человечества в 1914–1918 годах.

Вопрос же о потерях Русской армии в Великую войну слишком важен и сложен, чтобы не попытаться хотя бы кратко ответить на него.

«ИМЕНА ЖЕ ИХ ТЬІ, ГОСПОДИ, ВЕСИ…»

Голосила пуля: «Все меня надули!

Я летать хотела, да, видно, не судьба…

Подцепила тело, выскочила замуж,

И теперь навеки я любви раба».

Тело возражало: «Я ж тебя искало,

По полю скакало, все рвалося в бой!

Жить я не умело, вечно спать хотело.

Даст Бог, отосплюся на сердце с тобой».

Лишь душа молчала, думала-гадала:

«Что же мне сказать-то у небесных врат

Кто же мне поверит и откроет двери,

Что я неизвестный никому солдат…»^[644]

Братские могилы и кладбища

Кого из русских первыми на Великой войне забрала смерть?

История сохранила фамилии двоих военнослужащих – штаб-ротмистра С. П. Рамбиди и вахмистра Пристыжнюка, имя коего до сих пор неизвестно. Считается, что они пали в ходе штурма немецкими войсками Эйдкунена, состоявшегося 22 июля (4 августа) 1914 года. Правда, эта версия, считающаяся официальной, на деле бесспорной не является. Рамбиди служил в 7-й Вержболовской пограничной бригаде, тогда как А. А. Керсновский «зачислил» обоих в 6-ю Таурогенскую^[645]. Начальные дни войны до боя за Эйдкунен не обошлись без кровавых стычек с человеческими жертвами. С другой стороны, никто из них не стремился уйти первым…

Из генералов же Русской императорской армии этот скорбный список открыл начальник 3-й отдельной кавалерийской бригады генерал-майор С. П. Ванновский. В составе сводной кавалерийской дивизии бригада со 2 (15) по 9 (24) августа участвовала в крупном набеге в глубь австрийской территории, уничтожив крупный железнодорожный узел Рава Русская и мост через реку Буг у Каменки Струмиловой, но и потери соединения оказались немалыми – порядка 200 павших^[646].

Имена произнесены. Однако прежде чем переходить от них к статистике потерь, необходимо коснуться темы погребения павших в бою военнослужащих Русской императорской армии. Оно было подробно описано в «Наставлении о порядке погребения убитых на полях сражений и оздоровления этих полей», обнародованном приказом армиям Юго-Западного фронта № 89 от 10 (23) сентября 1914 года.

Первый же пункт этого наставления гласил: «После боя убитые немедленно предаются земле». Работами по погребению занимались организуемые в частях команды, в которые входили и офицерские чины. Тела павших подбирались и укладывались группами рядом с намеченным местом погребения: офицеры – отдельно от нижних чинов, а неприятельские солдаты – от тех и других. Военнослужащих из одного полка по возможности хоронили вместе, как и убитых в бою со скончавшимися от ран на перевязочных пунктах.

Канун погребения умерших в перевязочном отряде 63-й пехотной дивизии 8-й армии. Галиция, 1914–1915 годы

После того как все тела были собраны, наступал черед их осмотра и опознания начальниками похоронных команд. Те заносили имя, отчество и фамилию каждого убитого в ведомость, что после погребения представлялась корпусному коменданту. Опознание погибших русских фронтовиков было теоретически возможным благодаря личным опознавательным знакам. Они были впервые введены в обиход после утверждения Николаем II еще в 1902 году проекта Устава внутренней службы. Согласно его положениям нижним чинам присваивались личные номера, сменившие недолговечные, часто неразборчивые рукописные и клейменые фамилии на имуществе солдат. Ныне личный номер, наряду с номерами и сокращенными названиями подразделения (роты или эскадрона) и части были выбиты на металлической пластине круглой или восьмиугольной формы размером от одного до полутора вершков (4,4–6,6 сантиметра) – «увольнительном знаке». Название жетонов было обусловлено возлагаемой на них задачей – помогать учету увольнения нижних чинов. В июне 1909 года с утверждением нового Устава внутренней службы их переименовали в личные знаки^[647].

Увы, с началом Великой войны на деле даже эти медальоны не гарантировали идентификации павших и не всегда оказывались у солдат при себе в момент гибели. Если установить личность воина было невозможно, то запись ограничивалась названием и номером полка. В ходе осмотра также отбирались оружие, снаряжение и личные вещи – деньги, документы или ценности. Затем их передавали корпусному коменданту, препровождавшему имущество в части, где нес службу погибший. На нем оставляли только мундир или шинель, шаровары с рубахой, исподнее и сапоги. Впрочем, еще в 1914 году на исходе Лодзинской операции очевидец погребения павших воинов обеих армий отмечал: «Все трупы немцев с расстегнутыми на груди мундирами и рубахами, с вырванными карманами, следами грабежа. Кроме того, почти со всех сняты ботинки…»^[648]. В начале 1916 года, когда нехватка сапог в действующей армии стала ощущаться много острее, пункт наставления на сей счет был изменен.

Погребение должно было производиться на большом расстоянии от жилищ, колодцев и берегов рек, в идеале на ровной поверхности с сухим песчаным грунтом. Глубина могил предполагала покрытие тел не менее 1½ аршинами (1,07 метра) утрамбованной земли, над которой делалась насыпь высотой ¾ аршина (0,53 метра). В дальнейшем эти нормы были изменены.

На насыпи устанавливались кресты с нанесенным числом похороненных и данными о частях, в которых они служили. Это делалось еще и для того, чтобы впоследствии на могилах можно было воздвигнуть памятники. Генерал Краснов впоследствии вспоминал «низкий, почти равноплечный косой крест, сделанный из двух тонких дубовых жердей. На их скрещении кора снята и плоско застругана. Там химическим карандашем написано… Дожди и снега смыли почти все написанное и видно только: “Казак 10-го Донского казачьего, генерала Луковкина полка… 4-ой сотни… за Веру, Царя и Отечество живот свой положивший… марта 1915 года…”. Я его знал. Это мой казак… В первые бои под Залещиками он был убит у Жезавы. Потом были еще и еще бои под Залещиками. Я проезжал мимо этой могилы в мае 1915 года. Крест покосился и уже мало походил на крест… Надпись выцвела и стерлась…»^[649]. Погребения войск противника обозначались столбами с аналогичными надписями.

В каждой из братских могил не могло покоиться больше ста тел, в январе 1915 года это число сократилось до 20. Если захоронения приходились на уклон местности, то могилы окапывались ровиками для отведения дождевой воды. Одновременно с погребением на поле недавнего сражения разводились костры, в которых сгорал собранный мусор и прочие ненужные вещи. Зола служила для засыпки тел в могилах, а кроме того, их предписывалось пересыпать негашеной известью. За соблюдением этих мер вплоть до тщательности засыпки могил следил врач вместе с начальниками похоронных команд. Наконец, для скорейшего оздоровления полей после похорон местному населению рекомендовалось засевать их злаками и травами^[650].

Погребение павших в братской могиле близ Сохачева Варшавской губернии. Рисунок с натуры художника И. А. Владимирова, 1916 год

Погребение сопровождалось отпеванием убитых, для чего из дивизионных лазаретов или воинских частей приглашались священники с причтом. Вот как один из полковых батюшек сам рассказывал об этом: «Хоронить убитых большею частью приходится ночью. Всегда совершается отпевание, хотя и сокращенное несколько против обычного, но отпевание. Не лишаем мы христианского погребения и австрийцев. Только над ними поем одно лишь “Святый Боже”, не исполняя всего обряда погребения.

…Мы стараемся по совести и долгу христианскому отдать последнюю дань любви воинам-мученикам возможно благолепнее. Благолепие заключается в том, что отпевание совершается в облачении, а не в одной епитрахили, с кадилом и свечами; усопших покрываем белым полотном, на мученическое чело возлагается венчик, а в руки вкладывается разрешительная молитва. На могилке ставится крестик с соответствующей надписью.

…Погребаем вблизи позиции, примерно в районе штаба (это в 800-1000 шагах от окопов) в сфере самого артиллерийского и даже ружейного огня. Все повозки отведены далеко, остается всего лишь несколько верховых лошадей, а потому все, что необходимо для совершения погребения, панихиды или молебна, как-то: риза, кадило, крест, требник, венчики и грамоты, полотно – все это в особых скатках приторочено к седлу или разложено по кобурам верховой лошади священника. Дароносица, конечно, всегда на груди»^[651].

Если в полку насчитывалось более 500 воинов иного вероисповедания, то командир мог пригласить для их окормления духовное лицо соответствующей конфессии. Как сообщал дежурному генералу штаба 8-й армии военный мулла при том же штабе Ашимов, «вследствие неимения в госпиталях штатных мулл погребение умерших нижних чинов магометанского вероисповедания производится не согласно требованию Шариата, что вызывает нравственное угнетение больных и раненых воинов-мусульман». В ответ муллам было разрешено избирать себе помощников из числа нижних чинов^[652]. 2 (15) января 1915 года нижним чинам магометанского вероисповедания были Высочайше разрешены отпуск холста для погребения и денег на омовение умерших от ран в военно-лечебных заведениях^[653]. Одновременно с этим приобрело резонанс сообщение о бессовестном могильщике в Баку, на станцию Навтлуг близ которого прибывали составы с военнопленными турками. Не всем из них доводилось пережить дорогу из-за ранений и болезней. Умерших неприятелей-мусульман полагалось хоронить по шариату, в братских или индивидуальных могилах, если в казне города имелись средства для этого. Однако ответственные за транспортировку и погребение трупов демонстрировали их прохожим по пути на кладбище, а могильщик не только прикарманивал деньги на омовение и одеяние, но и хоронил по несколько тел в одной могиле. Это возмутило мусульман в Баку, и по их требованию аферист был уволен^[654].

Весной 1915-го в столице было создано Всероссийское общество памяти воинов Русской армии, павших в войну 1914–1915 гг., с целью: «Всеми законными способами и средствами охранять и содействовать охранению на полях брани могил Русских воинов, павших в войну 1914–1915 гг. с Германией., Австрией и Турцией, без различия вероисповеданий и национальностей, и сохранить в дальнейшем память погибших жертв долга Родине»^[655]. Исследователь Н. В. Родин отмечает, что в архиве этого общества сохранились достаточно полярные оценки состояния прифронтовых захоронений современниками. Согласно одному свидетельству от октября 1916 года могилы благоустроены и имеются данные практически о каждой из них. Другой очевидец, заведующий делопроизводством по сбору военно-исторических документов в 11-й армии капитан М. М. Эфенбах, тогда же высказывался иначе: «При осмотре полей сражений непосредственно вслед за окончанием боевых действий пришлось лично убедиться, что вопрос об уборке с полей сражений тел убитых воинов, погребение их, а также устройство, охранение и регистрация могил в большинстве случаев находится не на должной высоте и заставляет желать много лучшего… Большей частью могилы, даже братские, представляют из себя небольшие холмики, в лучшем случае с крестом и прибитой или просто приставленной дощечкой, с надписью на ней химическим или простым карандашом, кто погребен; а то и малозаметные даже теперь холмики без всякого даже креста, которые, если не принять мер к их охране теперь, будут совершенно сравнены с землей»^[656].

Погребение убитых в боях под Якобштадтом Курляндской губернии, 1916 год

Однако павших воинов хоронили не только на фронте, но и в мирном тылу – речь прежде всего об умерших от ран. Не случайно еще на заре войны Александровский комитет о раненых выступил с инициативой устройства братских кладбищ в тыловых губерниях, «дабы такие особые братские кладбища, обсаженные впоследствии деревьями и обнесенные решеткой, служили напоминанием последующим поколениям о жертвах Великой Европейской войны». Император Николай II одобрил ее, а воплощение в жизнь было возложено на земские и городские органы самоуправления. Решение ряда проблем, от выделения площадей под кладбище до учета погребенных, неизбежно тормозило все дело. В Петрограде Городская дума утвердила выбранный для братского кладбища участок в декабре 1914 года, а хоронить на нем тела умерших воинов начали только весной 1915-го. В конце года городская управа отпустила для содержания кладбища 16 125 рублей из 500 тысяч, выделенных городскому голове на военные нужды^[657]. В Минске городская управа в декабре 1914 (январе 1915-го) года приобрела у причта Минского кафедрального собора участок земли между Виленским и Долгиновским трактами общей площадью 5 десятин 460 квадратных саженей по стоимости 1 рубль 50 копеек за квадратную сажень, в общей сложности 18 690 рублей (половина суммы выплачивалась сразу же, другая половина – через год после утверждения купчей крепости). Кроме того, город обязался выплатить по 500 рублей за десятину тем арендаторам, чьи договоры оказались ничтожными. Из этой площади под устройство братского кладбища отводилась 1 десятина. По разрешению от губернского правления территорию надлежало немедленно обнести хотя бы временной оградой и нанять необходимое число могильщиков «для рытья могил, подноса к могилам доставляемых на кладбище гробов с покойниками и для содержания братских кладбищ в должной исправности и чистоте». Им же передавался ключ от кладбищенских ворот^[658]. Ну а в глубинке умерших воинов хоронили и на братских, и на обычных приходских кладбищах.

Покой в родной земле обретали и погибшие на фронте, если их останки перевозились в тыл. Например, тело погибшего в начале 1915 года капитана 85-го пехотного Выборгского полка И. В. Мамонтова, погребенное на фронте, его супруга решила найти во что бы то ни стало и перезахоронить в Новгороде. Утром 8 (21) марта проститься с земляком-героем пришло множество горожан. Ректор духовной семинарии архимандрит Тихон отслужил первую литию у городского вокзала, и траурная процессия направилась к Антониеву монастырю. Катафалк с гробом сопровождали войска. Лития служилась у каждой из восьми церквей по пути, а также у дома павшего. В Сретенском храме прошло отпевание офицера. Когда гроб опускался в могилу, караул из 107 нижних чинов трижды произвел залп из винтовок. Капитан Мамонтов был посмертно произведен в чин подполковника. К сожалению, его могилы не сохранилось^[659].

Из донесения от 3 (16) августа 1916 года командира 6-го эскадрона командиру полка, номер и наименование кавалерийской части неизвестны: «В бою 24 июня под ф[ольварком] Павлиновым Пинского у[езда] Минской губ[ернии] убитые гусары: Шабан и Петухов преданы земле на месте, указанном на кроках»

Подобные инициативы исходили от родных или однополчан павшего, а их рассмотрением занимался отдел военных сообщений ГУГШ. Конечно, непременным условием репатриации являлось нахождение могилы на территории, подконтрольной Русской армии, – в ином случае прошение ожидал отказ. Принятие решения могло быть быстрым, не дольше недели, или растянуться на целые месяцы. В случае, если оно оказывалось положительным, государство оплачивало транспортировку тела по железной дороге – от станции отправления до станции назначения. Прочие расходы (на эксгумацию, приобретение гроба, доставку на станцию и от нее по прибытии) просители должны были покрывать из своего кармана^[660]. За выдачей удостоверения для поездки в действующую армию за телом мужа, сына, племянника им надлежало обращаться в канцелярию губернатора, прилагая извещение о смерти родного^[661].

Да, в Первую мировую войну существовали и свои «похоронки». Как правило, скорбные извещения наносились на бланки за подписью командиров полков, но со временем в ход пошли и почтовые открытки, заполненные священниками. На малой родине погибшего сельский староста под расписку доводил до сведения его родных трагическую новость, а сама «похоронка» передавалась в волостное правление^[662]. Нередким явлением были и письма к родным погибших, составлявшиеся однополчанами. Паче того, без них родственники в мирном тылу могли подолгу оставаться в неведении о судьбе «родных силачей». Ранее я приводил примеры таких печальных посланий, а вот еще одно – письмо вдове уроженца деревни Першинской Вомынско-Благовещенской волости Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии, нижнего чина 13-го стрелкового Генерала-Фельдмаршала Великого Князя Николая Николаевича полка М. И. Каракчиева: «Хиония Алексеевна Михаил Иванович Ваш муж умер 4го Октября [в] Воскресенье утром позовч[ера]. Мы пошли Наступление и добрались до проволочного ограждения там начали мы окапывадса и окурат попали под пулеметы где и попала пуля ему в сердце Но так как близких уже нет никого то никто и не хочет уведомить Вас. Но теперь получили письмо я узнал как зовут Вас и пишу письмо. Схоронены они 30 человек вместе. Теперь Вы не пишите больше письма потому что уже его нету»^[663].

Если раненый военнослужащий умирал в лазарете, то извещение об этом делалось медиками на официальном бланке: «Сообщаю что муж ваш Артемий Степанович Орлов скончался 5-го Апреля от рожи левой ноги и зарожения крови. Скончался тихо и спокойно был без памяти всего один день перед смертью. Похоронен через Николаевский Военный Госпитальтак что бумаги о похоронах лазарет выслать не может, – писал смотритель городского лазарета № 7 в Петрограде вдове умершего Лукерии Гавриловне в Ирбитский уезд. – Вещи оставшиеся после смерти какие были отправлены Начальнику 134 Петроградского Тылового Распределительного и Эвакуационного пункта… 60 же коп[еек] присланные вами для ответного письма посылаю обратно»^[664].

Иногда случалась обратная связь, вдобавок предающаяся огласке из соображений пропаганды. Например, 31 июля (13 августа) 1916 года главнокомандующему армиями Юго-Западного фронта по команде была передана телеграмма: «Счастлива, что сын мой прапорщик Кронид Великотный пал на поле брани за ЦАРЯ и Отечество. Прошу сделать распоряжение о присылке тела для погребения [в] Великих Луках. Сама я бедна, стара, не могу что-либо предпринять. Служил [в] 282 Александрийском пехотном полку. Да пошлет вам Бог окончательную победу. Великотная»^[665]. Генерал Брусилов в отдельном приказе тем же днем распорядился отправить тело погибшего домой с сопровождением гроба нижним чином, выслать матери прапорщика оставшиеся у него деньги, личные вещи и награды.

Воинов, скончавшихся в неприятельском плену, хоронили всем миром без различия национальностей и вероисповедания. Капитан Успенский так описывал прощание с британским офицером в октябре 1916 года: «Как только узнали в лагере о его смерти, первую панихиду по умершем, по нашей просьбе, отслужил священник в церкви-чердаке, причем на панихиду, кроме всех англичан, явилось очень много пленных офицеров прочих наций и немцы.

Прекрасно пел наш хор под управлением Ген[ерального] Штаба кап[итана] Добрынина. До слез печально и трогательно звучали скорбные мотивы: “Со Святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная!”. <…> На другой день, по исполнении всех формальностей, тело покойного лейт[енанта] Вилькинзона положено было в красивый металлический гроб, поставленный в манеже. Много венков и цветов от пленных офицеров каждой нации украшали гроб. Для похорон прибыли в лагерь пастор и ксендз.

После отпевания офицеры вынесли из манежа гроб на руках. Впереди несли венки от англичан, русских, французов и бельгийцев. Выстроившийся у манежа почетный караул от местного немецкого гарнизона отдал честь, и печальный кортеж направился вдоль проволочных заграждений лагеря, через наружные ворота в местечко и далее к кладбищу. Всем желающим офицерам разрешено было комендантом сопровождать процессию.

По просьбе англичан наш церковный хор пел: “Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, – помилуй нас!”. Непосредственно за гробом покойного (вместо его родных) шли: нем[ецкий] гауптман, заменявший коменданта, и два английских майора.

Когда процессия вышла из ворот лагеря, нас встретило и провожало до кладбища много народа – почти все население мест[ечка] Гнаденфрей^[666]. Очевидно, трагедия пленного офицера уже была известна в местечке всем, и граждане, – одни из сочувствия, другие из любопытства, – пришли на эти похороны.

Печальный звон маленького колокола местной кирхи аккомпанировал стройному хору пленных и, казалось, своей простой мелодией тоже умолял Всевышнего “помиловать!”. Под развесистым старым кленом тихого сельского кладбища и похоронили мы лейтенанта Вилькинзона»^[667].

В начале 1917 года в Русской армии наряду с личными знаками был введен первый отечественный прообраз смертных медальонов. «.Государь Император, в 16 день января 1917 года, Высочайше повелеть соизволил установить особый шейный знак для опознания нижних чинов… Знак должен носиться под мундирной одеждой на снурке или тесемке, надетой на шею, а вложенная в него записка должна быть отпечатана на пергаментной бумаге», – гласил приказ по военному ведомству № 47 от 24 января (6 февраля) 1917 года за подписью военного министра генерала от инфантерии М. А. Беляева^[668]. Речь шла о небольшом плоском прямоугольной формы футляре, выполненном из жести и раскрывающемся на крошечных петлях. На крышке знака отчеканивались номер и наименование полка, а внутрь помещался бланк с графами «Полк, отдел[ьный] батал[ьон], артил[лерийская] бриг[ада], дивизион и т. п. №; рота, эскадрон, сотня и т. п. №; звание, имя и фамилия; год призыва; губерния; уезд; город; волость; селение; год рождения» для заполнения вручную. Правда, в действующую армию успело поступить лишь небольшое количество этих знаков.