Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 67 страниц)

К примеру, еще 9 (22) сентября командир 265-го пехотного Сухаревского полка полковник В. И. Сланский мог быть снят генералом Ренненкампфом с должности за недостаточную заботу о довольствии нижних чинов. Правда, к тому моменту он уже сдавал дела полка, а потому взыскание ограничилось выговором, сам же инцидент был поставлен на вид начальнику 54-й пехотной дивизии генерал-майору М. И. Чижову^[99].

Император Николай II перед снятием пробы солдатского обеда в действующей армии

Да и существовавшие в ту пору сложности с питанием войск являлись эхом проблем в организации их снабжения провизией на высшем уровне. Именно поэтому ситуацию в верхах следует рассмотреть повнимательнее. Да, ведущий исследователь истории интендантской службы А. В. Аранович утверждает, что «интендантство в целом справлялось с решением задачи продовольственного обеспечения русской армии», однако оговаривается о его передаче Главному управлению землеустройства и земледелия^[100].

Руководитель ГУЗиЗ А. В. Кривошеин еще в пору премьерства П. А. Столыпина мечтал о превращении его ведомства в министерство, но переустройство затягивалось. С объявлением мобилизации в 1914 году он понял, что второго подобного случая может и не представиться. Сперва Кривошеину была поручена только помощь ГИУ, но уже через день, 19 июля (1 августа), он получил бразды руководства всеми заготовками продовольствия для нужд армии^[101]. «Это решение являлось полным экспромтом, так как в довоенный период в деле снабжения оно [Главное управление землеустройства и земледелия] не участвовало, – писал впоследствии профессор Н. Н. Головин. – Оно не имело для своей деятельности никакого технически приспособленного аппарата и к заведыванию этой областью было совершенно не подготовлено»^[102]. Эта точка зрения не вполне объективна: ведомство Кривошеина как проводник столыпинской аграрной реформы располагало огромным объемом ресурсов – на обещавшую стать скоротечной войну их уж точно должно было хватить. Этот прогноз не оправдался, и уже с начала 1915 года, наряду с борьбой армии против внешнего врага, а ее командования – с гражданскими властями за реквизируемый скот, ведомства генерала Шуваева и Кривошеина, сталкиваясь локтями, делили хлеб.

Когда возник вопрос о его реквизициях, крестьяне стали зажимать зерно, чтобы сберечь хотя бы крохи для посева; начались спекуляции хлебом. Да и еще бы им не начаться, а ценам – не расти, если интендантство и ГУЗиЗ вели закупки зерна параллельно! В какой-то момент военные вырвались вперед, заручившись правом устанавливать предельные закупочные цены на хлеб в границах военных округов, а также налагать запрет на вывоз зерна с их территории. Позднее, когда началось Великое отступление, Главное управление землеустройства и земледелия отыграло позиции – как отмечает исследователь М. В. Оськин, оно «получило право закупать хлеб и фураж из нового урожая для армии даже в тыловых районах театра войны… Поэтому в интендантстве военного министерства и был разработан проект о военно-продовольственной повинности. Иными словами, военные власти, ссылаясь на факт недопоставок требуемого войсками продовольствия, пытались взять в свои руки заготовку продфуража для войск внутри страны, причем на длительный период вперед»^[103].

Этот проект был не нов, и одним фуражом он не ограничивался. Его автор, заведующий мобилизационной частью ГИУ, на тот момент полковник К. Н. Егорьев еще до начала Великой войны постулировал: «Россия весьма богата продовольственными продуктами, и потребность в них действующих вооруженных сил, как бы долго война ни затянулась, легко может быть покрыта наличием продуктов, находящихся в стране»^[104]. Обретя силу закона, «Положение о военнопродовольственной повинности» предусматривало бы отчуждение грузов на железнодорожных путях, добровольно-обязательную поставку мирным населением «припасов по особой разверстке»: ржи и ржаной муки, пшенной и гречневой крупы, на Кавказе и в Туркестанском крае – также пшеницы, пшеничной крупы и риса, овса и ячменя, сена и соломы, соли, крупного рогатого, а на Кавказе – также тяглового скота, овец, свиней, мороженого мяса и, наконец, мешков и кулей. На племенную скотину военно-продовольственная повинность не распространялась. Объем отчуждаемой провизии и сроки ее сдачи должен был отмерять военный министр, а реализация повинности в тылу легла бы на губернские продовольственные комитеты.

15 (28) августа 1914 года «Положение…» поступило в Совет министров и, возможно, получило бы путевку в жизнь, но передача продовольственного вопроса ГУЗиЗ смешала военным все карты. Несмотря на это, еще в конце 1914-го начались активные реквизиции скота в районах, в том числе оставляемых беженцами. Подчас их самих приходилось нанимать погонщиками для новых гуртов, образуемых почти стихийно: заодно наступающий противник лишался части потенциальных запасов продовольствия и фуража. Правда, это была палка о двух концах. Реквизиции в прибалтийских губерниях в начале 1915-го вызвали переполох среди местного населения – тамошним крестьянам подчас не оставляли ни единой коровки. Для наемных работников скотина была не только кормилицей, но и буквально средством производства. Здесь впору было возмутиться и батракам, и их хозяевам.

Что же владельцы больших животноводческих производств, занимавшиеся разведением племенного скота? Они принялись засыпать командование жалобами и мольбами остановить реквизиции. Доводы включали в себя и апелляции к государственному интересу, и неявные угрозы – вроде того, что изъятие молочных коров приведет к лишению молока детей и находящихся в Петрограде на излечении раненых. На местах подделывались записи в племенных книгах, буренки укрывались от войск любыми способами. Мнения губернских властей на сей счет разделились, но в итоге хозяйственники победили: «Практически под давлением помещиков, центральных ведомств в Петрограде (прежде всего ГУЗиЗ) Верховный главнокомандующий распоряжением № 2176 от 13 [26] марта 1915 года признал желательным освободить от реквизиции племенной скот Прибалтики и Ковенской губернии “в целях сохранения культурного скотоводства”. Приказанием главкома армиями Северо-Западного фронта № 755 от 20 марта [2 апреля] 1915 года было предписано не подвергать реквизиции племенной скот, занесенный в особые племенные книги, числившийся в местных контрольных союзах, премированный на сельскохозяйственных выставках, скот племенных рассадников – казенных, частных, земских и общественных, а также молочный скот местностей, снабжавших молоком крупные центры, “нуждающиеся в большом количестве его для детей и лазаретов”. Намечалось оставить по одной корове на каждое семейство и на каждых четырех холостых батраков»^[105].

Строго говоря, победа оказалась временной. 9 (22) мая 1915 года великий князь Николай Николаевич санкционировал реквизиции скота из вышеперечисленных категорий. Тем не менее до начала Великого отступления масштабы изъятий в Прибалтике были сравнительно скромными, захватив не более 15 % общего поголовья, и легли главным образом на крестьянство. Столкновение приоритетов – потребности действующей армии в мясе и печения о благосостоянии подданных – не позволяло толком достичь ни одного из них. Армейское командование не устраивали попытки Ставки усидеть на двух стульях: ведь все оставленное местному населению продовольствие забрал бы неприятель! Командующий 4-й армией генерал от инфантерии А. Е. Эверт напирал на это, едва ли не требуя продолжить реквизиции. Уже начало лета 1915 года подтвердило его правоту. Германские войска нуждались в провизии еще сильнее русских, а ее изъятие у мирных жителей было не только наиболее простым, но порой и единственным способом добычи продовольствия. Угроза голода даже влияла на планирование наступательных действий кайзеровской армии. Соответственно, наряду с призывом к беженцам не оставлять противнику ни зернышка командующие армиями и командиры корпусов с июня предписывали войскам забирать с собой все, что возможно, уничтожая остальное. Речь шла не только о животных, домашней птице или хлебе, но даже об отлитых из меди колоколах. Начавшись на правом берегу Вислы, реквизиции только набирали интенсивность по мере Великого отступления: «Реквизиции фуража и скота продолжались в сентябре и октябре, захватив Витебскую и Могилевскую губернии, и были прекращены 31 октября [13 ноября] в связи с невозможностью содержать скот с приближением холодов. В целом реквизиции коснулись обширного района востока Польши, Прибалтики, западных губерний России с сельским населением 22,5 млн из общего количества 28 млн человек этого региона»^[106].

Западными окраинами империи география реквизиций не ограничилась. 17 февраля (2 марта) 1915 года командующим военными округами было Высочайше дозволено по соглашению с уполномоченными ГУЗиЗ и губернаторами на местах устанавливать расценки на приобретение продовольствия и фуража для армии, а в случае, если предложений окажется недостаточно, – проводить реквизиции по определенным ценам^[107]. Вместе с тем мог налагаться запрет на вывоз подлежащих реквизиции продуктов за пределы губерний. Это решение, по сути, дробило страну на экономически изолированные районы и лишь подстегивало рост цен, особенно в уездах. Московский губернатор получал одну за другой телеграммы из Богородска, Звенигорода, Коломны, Можайска, Серпухова и т. д. с просьбой повлиять на транспортировку зерна и муки, приобретенных по соседству, иначе запасы продовольствия в городках могли иссякнуть за считаные дни^[108].

Между тем поголовье крупного рогатого скота неуклонно сокращалось и в русских тыловых губерниях. Его расход превышал прирост почти вдвое уже в первый год войны^[109]. В том же 1915-м «целые гурты казенного скота гибли от истощения» по причине злоупотреблений: «Начальники транспортов… предпочитали отпускавшиеся на фураж деньги класть себе целиком в карман»^[110]. Происходили и махинации вроде выявленной Минским губернским жандармским управлением еще в феврале 1915 года. Подрядчики переуступили скупку крупного рогатого скота, свиней и сала для интендантства некому купцу в Минске, тот – двоим жителям Рогачева Нофкину и Хабасу. Последние с компаньоном, бобруйским мясником Фейбергом, принялись за скупку скота, но поставляли его неназванному волынскому коммерсанту, от которого военные комиссии и получали скотину. Квитанции заполнялись на имена подрядчиков, купец же из денег для Нофкина, Хабаса и Фейберга удерживал по 3 рубля с суммы за пуд говядины, колебавшейся от 3 рублей 25 до 3 рублей 60 копеек, а еще – половину чистой прибыли за переуступку подряда^[111].

Неспроста в том же году произошло возвращение к проекту военно-продовольственной повинности именно с принятием закона от 17 февраля (2 марта) об отчуждении фуража в военных округах. Фуража, каковой Главное управление землеустройства и земледелия до того момента поставляло в целом исправно, но не скота, с поставками которого ведомство Кривошеина явно не справлялось: 900 голов ежедневно из необходимых 7 тысяч. Военно-продовольственная повинность должна была прийти на смену этой полумере. Генерал Шуваев предлагал вверить армии заготовку скотины, фуража и хлеба; ГУЗиЗ в таком случае осталось бы разбираться с сеном-соломой, заменителями мяса в солдатском рационе – солониной и рыбой, и мешками. Главное интендантское управление рассчитывало на поддержку со стороны военного министра, но план вновь оказался сорван волей обстоятельств. 13 (26) июня генерал Сухомлинов был отправлен в отставку, а введение военно-продовольственной повинности отложено на неопределенный срок. По мнению исследователя М. В. Оськина, она только оставила бы без скота и ряд граничивших с фронтом губерний, и действующую армию из-за отсутствия у нее условий для хранения столь большого количества мяса^[112]. Как бы то ни было, Кривошеин опять взял верх в противостоянии с военным ведомством.

Однако этим соперничеством передел продовольственного обеспечения фронта и тыла не ограничивался. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков тоже попытался прибрать его к рукам^[113]. Сгущая краски, он подчеркивал существующие проблемы со снабжением даже столичных городов, грозил волнениями и предлагал якобы единственно верное решение: создать Особое совещание при МВД. Участвовать в его работе могли бы представители петроградской верхушки, военного ведомства, Министерства путей сообщения, торговли и промышленности и да, ГУЗиЗ, но этой инициативе воспротивился Кривошеин^[114]. Как следствие, весной 1915 года продовольственный вопрос был вверен Министерству торговли и промышленности, вернее – Главному продовольственному комитету под руководством министра В. Н. Шаховского. 17 (30) августа этот Комитет в свою очередь оказался реорганизован в Особое совещание по продовольственному делу под началом все того же Кривошеина. Отныне он был подотчетен только военному министру и государю. С этого момента Главное интендантское управление и армейское командование руководили заготовкой продовольствия лишь в пределах войсковых районов. В составе Особого совещания по продовольственному делу сформировалось несколько комиссий (по снабжению армии и флота, сельского и городского населения хлебом и зерновым фуражом, по снабжению мясом, маслом и сеном, по борьбе с дороговизной предметов первой необходимости). Организация начала неумолимо расширяться, в начале 1916 года включая около 70 уполномоченных в 61 регионе России. На местах они действовали одновременно с уполномоченными Министерства земледелия: первые занимались продовольственным обеспечением армии, вторые – населения губернии или области. Подчас обе функции ложились на плечи одного и того же человека; разные уполномоченные в большинстве случаев сотрудничали, хотя могли и соперничать даже при отсутствии явных оснований для конкуренции^[115].

5 (18) октября 1915 года Особое совещание по продовольственному делу ввело твердые цены закупки овса в производящих районах. «Затвердевания» цен на иные культуры Кривошеин уже не дождался, будучи уволен 26 октября (8 ноября) 1915 года. По иронии судьбы, в день его отставки оказалась воплощена в жизнь цель многих лет жизни и трудов Кривошеина: Высочайшим повелением ГУЗиЗ было переименовано в Министерство земледелия. Искушенного политика на его высокой должности 1 (14) января 1916 года сменил самарский предводитель дворянства А. Н. Наумов.

«Политика Наумова заключалась прежде всего в неуклонном проведении в жизнь политики твердых цен, причем теперь не соответствовавших рыночным, как было при Кривошеине, а ниже рыночных, так как финансы империи истощались и следовало экономить», – отмечает историк М. В. Оськин^[116]. Однако это осложнило получение хлеба от производителей, рассчитывавших, что цены будут расти и не желавших продешевить. У крупных хозяйственников и даже крестьян среднего уровня достатка не только завелись деньги благодаря «сухому закону», но они также могли брать ссуды в Государственном банке под зерно. Государство реагировало на это дальнейшим закручиванием гаек в плане политики твердых цен и контроля за куплей-продажей продовольствия.

Одновременно с этим не только на фронте, но и в тылу начал сказываться дефицит мяса. Хотя, даже обзаведясь продуктами питания, не каждый мог быть уверен в их съедобности. На хлеб, молоко, масло, мясо, колбасу, словом, основу продуктовой корзины, во множестве городов были введены твердые цены. И бессовестных производителей, и продавцов ждали штрафы за порчу продуктов и обман покупателей. Поводов же для взысканий хватало, свидетельством тому – результаты анализов того, чем питались подданные империи. Из заключений Петроградской санитарной лаборатории следовало, что в столице в 1915 году хлебный мякиш мог содержать не только «мучных жучков», хотя таким хлебом в армии не кормили даже лошадей. «Тараканы, грязное сено, навоз, капля дегтя, окурок с махрой, плесень… Крысиный помет, песок, – такие ингредиенты выявлялись в пробах. – Иногда “молоко” на 85 % состояло из воды…»^[117]. В наше время подобным никого не увидишь, но такая «приправка» продуктов началась даже не 1990-е годы, а много раньше.

Как же все вышеперечисленное отразилось на солдатском рационе в действующей армии? Хлебный паек оставался неизменным, а вот размер мясного пайка мог варьироваться в зависимости от положения дел на фронте. Например, когда войска Юго-Западного фронта преуспели в Карпатах, вернулся полновесный фунт мяса. Однако на Северо-Западном фронте по приказу от 17 (30) мая 1915 года устанавливались дневные нормы в ½ фунта мяса, четверть фунта солонины и… предложение докупать недостающее на местах. Великое отступление само по себе, конечно, не улучшило положения дел даже со стабилизацией фронта.

Спору нет, в зависимости от ситуации с мясной провизией у войск все могло быть благополучно. Командующий 6-й артиллерийской батареей полковник Б. В. Веверн вспоминал, как в период Великого отступления 1915 года нижние чины обеспечивались мясом оставленного беженцами рогатого скота. На фоне этого изобилия говядина была не по нутру солдатам, а вареная кукуруза казалась «барским» кушаньем. Особо предприимчивые пересыпали сахаром лесные ягоды, изготавливая варенье^[118].

Нередко части действующей армии помогали провизией мирным жителям в окрестностях расположения – пусть малой толикой, но ведь студеной зимой и черпак каши в радость. Командование не всегда одобряло такую гуманитарную помощь. Возглавлявший 8-ю Сибирскую стрелковую дивизию генерал-лейтенант А. Е. Редько в конце 1915 года прибыл в полки и был рассержен угощением крестьянских детей из солдатского котла: «Факт, что дети с посудиной всех видов и размеров спешат в направлении кухонь, говорит за многое. Злоупотребления у кухонь будут учитываться как преступления по службе всех причастных по приготовлении и раздаче пищи лиц»^[119].

С 7 (20) апреля 1916 года и до конца войны мясной паек составлял ½ фунта (205 граммов) мяса. Иногда солдаты обходились рыбой, мясными обрезками, а то и яйцами – не знаю, что об этом думал и говорил полковник Черныш. Однако историк М. В. Оськин подчеркивает: «Последняя норма – объективно возможный для страны предел выдачи мяса в действующей армии в ходе затяжной войны»^[120].

Ученые предлагали военным воспользоваться дарами щедрой сибирской природы. Инженер С. Ф. Седов из Омска ставил кедровую муку, жмых и масло выше мяса, рыбы и овощей по питательности, а профессору А. С. Никольскому виделась добыча сахара из свеклы^[121]. Правда, сведений о реализации этих идей нет. А 30 июня (13 июля) был подписан одобренный Государственными Советом и Думой закон «О мерах к сокращению потребления населением мяса и мясных продуктов от крупного рогатого скота, телят, овец, ягнят, свиней и поросят». Согласно его положениям со вторника по пятницу каждой недели до окончания войны воспрещалась продажа мяса, сала, фарша и т. д., а с понедельника по четверг воспрещался убой мясных животных – кроме заготовления мяса для нужд действующей армии, консервирования и заморозки впрок. Нарушителям закона на первый раз грозили штраф от 50 до 300 рублей или арест на четверть года, злостные же могли просидеть за решеткой до полутора лет. Николай II в Ставке начертал на тексте закона: «Быть по сему»^[122].

Депутаты правой думской фракции возмущались из-за выбора мясопустных дней, в число коих не вошла пятница – традиционно постный день для православных христиан. Кадет М. Х. Бомаш парировал, что принуждение всего населения империи соблюдать пост заденет религиозные чувства иудеев. Один из разработчиков законопроекта октябрист А. Н. Аносов разъяснял, что никакой привязки к постам не подразумевалось, что кушать птицу, кроликов и оленину в любой из дней никто никому не запрещает^[123]… Ну а, например, в уездах Костромской губернии тем временем экстренно решали вопрос о соблюдении закона. Чухломская городская дума 26 июля (8 августа) 1916 года установила размер суточной порции мяса для одного человека – те же полфунта, что и в действующей армии^[124].

Приказ армиям Юго-Западного фронта № 860 от 16 (29) мая 1916 года устанавливал добавочные суточные дачи лука (8 золотников / 34,1 грамма), чеснока (½ золотника / 2,1 грамма) и уксуса (3 золотника / 12,8 граммов) солдатам в окопах. Увы, эта мера не помешала цинге разгуляться на передовой^[125]. Причинами тому были нехватка свежей зелени, но прежде всего – питание всухомятку. Генерал-лейтенант А. С. Лукомский, в начале октября 1916 года принявший должность начальника штаба 10-й армии, подчеркивал по итогам объезда фронта: «Выяснилось, что громадный процент солдат горячей пищей совершенно не пользуется. Доктора, с которыми я переговорил, согласились, что это и есть главная причина развития цынги. Если бы… генерал Лечицкий узнал, что в каком-нибудь полку на позициях люди не получают горячей пищи, то и командир полка и начальник дивизии были бы немедленно смещены»^[126].

Конечно, Юго-Западным и [Северо-]Западным фронтами Русский театр военных действий не исчерпывался. Кавказский фронт заметно отличался от «равнинных»: гористая местность, узкие тропы, зимой вдобавок укрытые снегом, плотные туманы и скверная видимость… Когда в конце 1914 года русским войскам довелось оборонять крепость Саракамыш, отправленные из Карса обозы не могли достичь пункта назначения. Помимо боеспособных войск, в Саракамыше находилось около 2500 выбывших из строя из-за ран и обморожений и более 3000 раненых. Эвакуация для них была невозможна, а пища – необходима. Как следствие, с 18 (31) декабря суточные нормы хлеба и мяса были снижены до 400 и 80 граммов соответственно. Невзирая на лишения, крепость устояла^[127].

Приготовление пищи на одной из позиций Кавказского фронта

Далее ситуация с рационом войск Русской императорской армии на Кавказском фронте тоже складывалась необычно. Баранины хватало, но иногда солдатам приходилось варить борщ без капусты и картофеля, не поступавших два месяца кряду. Зато настоящим праздником желудка оказывался захват продуктов, оставленных неприятелем: «Бежавшие 17 сентября курды побросали по дороге много добра. Мы нашли около трех пудов масла, перетопили его, и у нас теперь все готовится на прекрасном масле… Затем с 18 числа сентября у нас есть и корова, дает 3 бутылки молока. Несколько дней был и лук, и картофель. Да, забыл сказать: поели винограду вдосталь»^[128]. В расположении частей ухитрялись разводить домашний скот и птицу. Однако если природа Кавказа и располагала к этому, то война – нет. Радость принявшихся хозяйничать воинов длилась недолго. «Сегодня обеда не будет, а прямо ужин. Утром почему-то мяса не выдали. Дадут вечером. И то хлеб. Пойду вниз, “стрельну” где-нибудь. Ах, Марочка, как я низко пал! Я мечтаю о Тифлисской “Анноне”! Больше не буду посылать тебе денег, буду копить их, и, попав в культурные места, проем…» – писал супруге один из них летом 1916 года^[129]. Наконец, Кавказскому фронту меньше внимания уделяли благотворительные организации, что порождало сетования об отсутствии «уполномоченных с подарками».

Отмечался дефицит соли. «…У казаков давно вышел запас сухарей. Иногда доставали мясо, оставленный одиночный скот, варили суп не только что “без ничего”, но и без соли», – свидетельствует хорунжий 1-го Кавказского полка Ф. И. Елисеев. Он же рисует трагикомическую сцену диалога с голодными казаками:

«Што вы едите? – спрашиваю, сам голодный.

– Да ягоды, ваше благородие! – отвечают они. Попробовал я их, эти ягоды и… выплюнул.

– Да ведь это отрава… – говорю им.

– Э-эх, ваше благородие! – протянул один из них. – Пущай хучь отрава, но все же кисленькая… ни хлеба, ни соли нетути… адна мяса… ана уже ни лезет у рот…

И я их понял. И этак восемь дней подряд»^[130].

К осени 1916 года на такой пресной диете окажутся немало воинов Русской императорской армии, и им будет не до жалоб на пресыщение мясом. Как записал в дневнике прапорщик Бакулин: «В интендантстве сейчас почти никаких продуктов нет, нет даже необходимых, как-то: крупы, соли; сахар – и то недавно доставку наладили, а то и его не было. Полкам приходилось варить пищу: ½ фунта мяса, вода и заболтано мукой, каши не было. Если так будет долго продолжаться, земляки взбунтуются…»^[131].

На рубеже 1916–1917 годов участвовавшие в Митавской операции войска в большинстве своем остались без горячей пищи^[132]. Наступившие вскоре события общеизвестны, а прапорщик Бакулин был ближе к истине, чем сам, наверное, думал.

Возвращаясь к хлебу – в 1915 году видный историк М. И. Туган-Барановский писал: «Хозяйство нашего крестьянина <…> ни малейшим образом не потрясено войной. В этом отношении разница между Россией и Германией громадна…»^[133]. Это сравнение иллюстрирует желаемое положение дел в не меньшей степени, нежели действительное. Покинувшие Восточную Пруссию в начале войны полмиллиона беженцев затем вернулись на свою разоренную землю. Берлин не постоял за ценой восстановления имперской житницы. Уже весной 1915 года были засеяны поля, дававшие ежегодный урожай до 125 миллионов пудов (2 047 500 тонн) зерна^[134]. На занятой же Русской императорской армией еще в 1914 году территории было засеяно лишь 12 % полезных площадей.

В самой империи война выскребала по сусекам не только хлеб, но и растивших его крестьян. В 1916 году трудоспособное мужское население русской деревни уменьшилось на 40 %. Необходимых в сельском хозяйстве машин ввозилось из-за границы вполовину меньше прежнего, а произведена их была лишь четверть от общего количества в предвоенном 1913 году. Продовольствия стало не хватать и на фронте, и в тылу. Цены на него росли, точно на дрожжах. В городах шла спекуляция продуктами, а доставлять их в нужном количестве даже во внутренние районы, не говоря уж о фронте, изнуренная транспортная сеть была неспособна. Лето того же 1916 года в центральных губерниях выдалось дождливым, жизненно необходимый урожай гнил в полях и скирдах^[135]. Ну а последней осенью в империи уже явно обнажил ребра продовольственный кризис. Именно его приметами и отголосками оказывались многие процитированные мной претензии фронтовиков к еде начиная с 1915 года. И по той же причине русскому солдату не очень-то приходилось рассчитывать на вкуснятину в посылке из дома: дома жили голоднее его…

20 сентября (3 октября) 1916-го Николай II писал Александре Федоровне: «Наряду с военными делами меня больше всего волнует вечный вопрос о продовольствии. Сегодня Алексеев дал мне письмо, полученное им от милейшего кн[язя] Оболенского, председателя Комитета по продовольствию. Он открыто признается, что они ничем не могут облегчить положения, что работают они впустую, что министерство земледелия не обращает внимания на их постановления, цены все растут, и народ начинает голодать. Ясно, к чему может привести страну такое положение дел. Старый Шт[юрмер] не может преодолеть всех этих трудностей. Я не вижу иного выхода, как передать дело военному ведомству, но это также имеет свои неудобства! Самый проклятый вопрос, с которым я когда-либо сталкивался! Я никогда не был купцом и просто ничего не понимаю в вопросах о продовольствии и снабжении!»^[136].

Еще летом руководство Министерством земледелия вновь сменилось. Новый его глава с 21 июня (4 июля) 1916 года граф А. А. Бобринский следовал курсом Наумова. 9 (22) сентября 1916-го было издано постановление о введении твердых цен на все зерновые и сделки с ними. Месяц спустя в Особое совещание по продовольственному делу поступил проект внедрения карточной системы снабжения продовольствием жителей городов. Она планировалась, а на деле – уже возникла «снизу» еще летом и была распространена в 34 губерниях, условно подразделяясь на ограничительную, подразумевавшую нормирование, а значит – и наличие продукта, и куда более широкую распределительную (без заморозки норм и гарантий их соблюдения). Посредством карточек нормировались сахар, крупы, мясо и мука, но в столицах их так и не ввели в обиход^[137]. И поскольку хлеба поступало все меньше, тогда же, 10 (23) октября, в Особое совещание был представлен проект его (хлеба) разверстки. А 14 (27) ноября временно управляющим министерством стал А. А. Риттих, прежде товарищ троих своих предшественников. С учетом сложившейся тревожной ситуации он предложил приступить к сплошной реквизиции хлеба – пресловутой продразверстке. До сих пор в публицистике, спорах об истории на интернет-форумах и в блогах ее иногда преподносят словно сенсацию, будто бы замалчиваемую и малоизвестную на фоне аналогичных мероприятий в период «военного коммунизма». Следует отметить, что «царская» продовольственная разверстка, в отличие от советской, предполагала денежное вознаграждение за сдачу хлеба, частную собственность на который тогда никто не отменял.

29 ноября (12 декабря) было утверждено, а 2 (15) декабря 1916 года – опубликовано постановление о разверстке. На ее проведение от и до закладывалось всего 35 дней: к 8 (21) декабря – по губерниям, к 14 (27) декабря – по уездам, до 20 декабря (2 января 1917 года) – на уровне волостей и, наконец, к 31 декабря (13 января 1917-го) – по дворам. В течение этого времени предполагалось собрать в 30 губерниях 772,1 миллиона пудов (12 миллионов 646 тысяч 998 тонн) зерна: 285 миллионов пудов (4 миллиона 668 тысяч 300 тонн) ржи, 189 миллионов пудов (3 миллиона 95 тысяч 820 тонн) пшеницы, 150 миллионов пудов (2 миллиона 457 тысяч тонн) овса, 120 миллионов пудов (1 миллион 965 тысяч 600 тонн) ячменя, 10,4 миллиона пудов (170 тысяч 352 тонны) проса и 17,7 миллиона пудов (289 тысяч 926 тонн) гречихи^[138]. Собранное зерно должно было пойти на нужды действующей армии и военпрома, планировалось и создание его стратегического запаса. Прорабатывалась логистика поставок хлеба по железным дорогам. Правда, в действительности все оказалось много сложнее, чем на бумаге. Вдвойне туго пришлось населению не производящих, а сугубо потребляющих закупленный хлеб губерний. С мест голосили о завышении норм сбора, хозяйства отказывались сдавать продовольствие, транспортные сети провисали, а сроки поставок горели. Там, где зерно не удавалось получить добром, проходили изъятия – с выплатой за него денег, но понижением на 15 % от уровня твердых цен.

Приведу буквально несколько примеров разверстки в действии на местах. Тамбовская губерния к 25 декабря 1916 (7 января 1917-го) года выполнила ее только на 67,2 %, а для достижения 91 % по уездам ей потребовалось еще полтора месяца^[139]. Пермское губернское жандармское управление 29 декабря 1916 (11 января 1917-го) года предупреждало губернатора М. А. Лозина-Лозинского о ситуации в Кунгуре – населению города не хватает белого хлеба, крупчатки и ржаной муки, в уезде крестьяне рассержены разверсткой, а с некоторых взять и впрямь нечего: «Большинство из тех же крестьян, во время собрания статистических сведений о посевах нынешнего, свои посевы показали неправильно, желая получить побольше вспомоществования от казны на уборку хлеба, в особенности солдатские жены. <…> И в настоящее время у крестьян хлеба на лицо имеется гораздо меньше, чем должно быть в действительности»^[140].