Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 67 страниц)

Полемика среди историков о «деле Мясоедова» продолжается до сих пор. О степени его виновности звучат доводы pro et contra^[63]. Что же на сей счет думал мемуарист полковник Сергеевский?

«…Веденяпин был назначен начальником Вержболовского отделения и добился увольнения Мясоедова от должности и вообще из корпуса жандармов. Как он говорил мне, у него были неоспоримые доказательства связи Мясоедова с германской разведкой.

Тот же самый Мясоедов, уже в чине подполковника, оказался осенью 1914 года на службе в штабе 10-й армии, да еще, как я слышал, в должности начальника контрразведывательного отделения, имеющего задачей борьбу со шпионажем противника. И будучи на этой должности, он сам оказался центром германского шпионажа!

Будь жив полковник Веденяпин, этого назначения Мясоедов, вероятно, не получил бы. Но Веденяпина уже не было в живых. Он застрелился сразу после объявления войны. Попутно коснусь и его смерти. Опишу ее по рассказу его жены.

Вслед за получением известия об объявлении войны полк. Веденяпин эвакуировал ст[анцию] Вержболово и прибыл со своим управлением в Ковну. Генерал Ренненкампф вызвал его лично из Вильны к телефону и назвал трусом и предателем. Веденяпин в ту же ночь застрелился, отправив предварительно письмо своей жене, находившейся в имении, где пишет, что он эвакуировал станцию по приказанию свыше, переданному ему по телефону отлично ему известным жандармским офицером. Когда же, после разговора с ген[ералом] Ренненкампфом, он обратился к этому офицеру, то последний ему со смехом ответил:

– Я об этом ничего не знаю. Вылезайте теперь из этой истории, как хотите.

Г[оспо]жа Веденяпина передала предсмертное письмо мужа судебным властям. Дальнейший ход дела мне неизвестен… Но историку придется еще не раз задумываться над этими и аналогичными им фактами»^[64].

Сложно сказать, задумывались ли прежде историки над данным конкретным сюжетом, но то, что полковник Веденяпин даже не упоминается ни в одной из научных работ о «деле Мясоедова», – факт. Что же это, замалчиваемая страница громкой истории? «Дело Мясоедова» не сравнилось бы по резонансу с Уотергейтским скандалом в США, но с тем же «делом Дрейфуса» во Франции – вполне. Разница лишь в том, что французское общество выступило в защиту опороченного офицера, российское же – отнюдь. Сам Сергеевский дожил до преклонных лет с уверенностью в виновности Мясоедова. Он застал выход в свет статьи советского историка К. Ф. Шацилло, доказывающей обратное, но вряд ли ознакомился с ней^[65].

Между тем о Веденяпине вспоминал и другой свидетель эпохи. Мемуары А. А. Игнатьева «Пятьдесят лет в строю» неоднократно переиздавались в СССР, оставаясь крупнейшим очерком истории переломной поры. Граф, военный агент, генерал-майор Русской императорской армии, дослужившийся до генерал-лейтенанта армии советской – завидные биография и карьера! С Веденяпиным его связывала давняя дружба. Игнатьев писал: «…Мчался я обратно в Петербург – прямо на Варшавский вокзал.

На поезд я поспел, лег и проснулся, уже подъезжая к пограничной станции Вержболово. Там я сразу прошел в кабинет начальника жандармского управления полковника Веденяпина, с тем чтобы переодеться в штатское платье.

За долгие годы моей заграничной службы он уже хорошо меня знал: мало ли по каким делам приходилось прибегать к содействию этого всесильного представителя наших пограничных властей! На этот раз я застал Веденяпина потерявшим уже обычную для него уверенность в себе.

– Посоветуйте, Алексей Алексеевич, как мне поступить? – растерянно спрашивал он. – Могу вам сообщить по секрету: все полки получили срочный приказ вернуться из лагерей в свои постоянные гарнизоны, очевидно, для мобилизации.

“А Сухомлинов-то меня убеждал, что ни Виленский, ни Варшавский округа не мобилизуются”, – подумал я про себя, но, конечно, промолчал.

– У меня же, – продолжал Веденяпин, – никаких распоряжений на случай войны не имеется. В ста шагах, как вы знаете, уже пограничная речка. Немцы могут вторгнуться в любую минуту. Что же мне делать со станцией? Разрушать ее или нет?

Какой я мог дать совет? Запросить начальство? Но оно, казалось бы, должно было подумать о пограничных станциях за много лет до войны!

Так и оставил я Веденяпина в неведении, впоследствии узнал, что все случилось, как он и предвидел. Немцы заняли Вержболово. Сжег ли Веденяпин станцию или, наоборот, оставил ее в неприкосновенности, мне объяснить не могли, но твердо уверяли, что он кончил самоубийством в Вильно. Как бы он ни поступил при отсутствии инструкции, его легко можно было обвинить в измене…»^[66].

Веденяпин предстает здесь в неприглядном свете. Растерянный, беспомощный офицер, нечистый на руку прежде, а с наступлением военного времени – и вовсе почти изменник. Однако, во-первых, это суждение справедливо скорее в отношении самого Игнатьева. Исследование доктора исторических наук А. В. Ганина выявило гигантские растраты графом казенных денег во время службы в союзной Франции^[67]. Во-вторых, злополучная станция Вержболово была захвачена германскими войсками только в феврале 1915 года.

Эта открытка тоже была издана еще до Первой мировой, о чем свидетельствует «привет» на русском

Так что же погубило полковника Веденяпина, толкнув его на самоубийство? Ответ, как представляется мне, будет прост и страшен в своей банальности: война. Начало войны с его колоссальными тяготами. Бремя, первым легшее на плечи офицера на занимающейся огнем границе и оказавшееся выше его сил.

Казалось бы, что такого в этой личной трагедии на фоне происходивших тогда грандиозных событий? Однако необходимо помнить и о ней, как о каждом из погибших. И, может быть, судьба полковника Веденяпина позволит нам лучше узнать и понять историю Первой мировой, почувствовать тот «отравленный пар с галицийских кровавых полей», что устлал и сокрыл это и тысячи других имен и могил участников Великой войны.

Начать же рассказ о ней я решил со сколь обыденной, столь и жизненно необходимой темы – продовольствия. Ведь даже самый обученный, экипированный и храбрый воин хочет и должен есть каждый день. В этом смысле за сотню лет ничего не изменилось.

ХЛЕБ БАТЮШКА, ВОДИЦА МАТУШКА

«Ни хлеба, ни соли нетути»?

Да, повар-голод подмешал им в жидкий суп довольно пороху…^[68]

Такой важный вопрос, как пища, не нуждается в особых смысловых подводках и начале разговора издалека. Однако кое о чем из предыстории Великой войны сказать необходимо.

Прежде всего за снабжение армии отвечало образованное в 1864 году Главное интендантское управление (ГИУ). Обеспечение войск провиантом и фуражом согласно положению 1869 года возлагалось на III отделение ГИУ. Тот же номер сохранился за ним после реформирования штатов управления. В ноябре 1914 года отделение по провиантскому довольствию было переименовано в вещевое, наряду с I и II отделениями (по заготовке и отпуску униформы со снаряжением и теплых вещей с постельными принадлежностями соответственно)^[69]. Вместе с тем еще в конце XIX века в Русской императорской армии, как отмечает ведущий специалист в данной области ее истории А. В. Аранович, «приняли новую схему снабжения: армия – корпус – дивизия – полк – рота – военнослужащий. Ввели должности интенданта корпуса на военное и мирное время и интенданта дивизии на военное время с подчинением их строевым командирам. Корпусам и дивизиям были даны транспортные средства. На снабжение была принята полевая кухня»^[70].

Схема устройства вьючной кухни системы М. Е. Грум-Гржимайло в нескольких проекциях

Военно-походные кухни впервые были опробованы Русской армией в деле во время Китайского похода 1900 года, а затем – на Русско-японской войне. Из различных их вариаций военным ведомством оказались выбраны для внедрения «универсальные переносные очаги» подполковника А. Ф. Турчановича. В 1907 году он получил от Министерства торговли и промышленности привилегию на свое изобретение. Двухкотельные, на 190 литров для первого и 130 литров с «антипригарной» масляной рубашкой – для второго, с отдельной топкой у каждого из котлов, детища Турчановича возились вместе с утварью и продуктами. Они являлись разновидностью пехотно-артиллерийских военно-походных кухонь на базе двуосной повозки, запрягавшейся парой лошадей. Изначально вместо второго котла на металлической раме крепился ящик с запасами провизии, заодно служивший ездовому сиденьем. Одна пехотно-артиллерийская кухня приходилась на строевую роту численностью 240 человек, то есть на пехотный или стрелковый полк в составе 16 строевых и одной нестроевой рот – всего 17 кухонь. Если на долю подразделения не хватало кухни, его снабжали котлами для готовки либо ставили на довольствие ближайшей роты, у которой кухня была. В крайнем случае нижние чины обходились котелками. Ответственным за регулярное питание солдат являлся командир роты.

Существовали также кавалерийские, двухколесные кухни, достаточно емкие для того, чтобы накормить эскадрон. Позднее появились и такие конструкторско-кулинарные новшества, как, например, вьючная кухня системы генерал-майор М. Е. Грум-Гржимайло – два котла, навьюченных на лошадь или мула, для варки первых блюд на 85 солдат-едоков. Или же – «Офицерская походная кухня-кипятильник» Н. И. Яковенко-Маринича. «Дает возможность приготолять пищу для Г[оспод] офицеров такого меню во время похода, к какому они привыкли в мирной обстановке… Из закусок, супа с кулебякой, или борща с кашей, жаркого, сладкого и кофе. Из жаренной птицы или антрикот, колет, рыбного и проч[его], чая или кофе», – заявлялось в патенте на нее. Очаг был съемным, а вторая двуколка могла увезти вслед за первой и буфет с ледником для охлаждения напитков^[71].

Существовали в Русской армии с конца XIX века и полевые (подвижные и этапные) хлебопекарни для обеспечения войск свежим хлебом. Хранившиеся в продовольственных магазинах, в случае мобилизации они должны были распределяться по армиям, поступая в распоряжение интендантов корпусного или отрядного уровня. Штатные полевые хлебопекарни оснащались 22 металлическими разборными печами с потребным объемом прочего имущества, по две печи на отделение. В подвижных хлебопекарнях несли службу 3 чиновника, 198 человек продовольственной команды (66 хлебопеков и 132 подручных), еще 165 человек обозной команды, 178 лошадей и 79 пароконных повозок. Такой без малого хлебозавод мог работать в три смены, выдавая до 45 пудов (737 килограммов) свежего хлеба из каждой печи – в теории достаточно, чтобы досыта накормить полновесную пехотную дивизию. Другое дело, что именно подвижность пекарен подчас была условной ввиду их громоздкости, и это стало ясно еще в предвоенный период^[72].

Сушка хлеба давала сухари, неприкосновенный запас которых на складах полностью обновлялся каждый год посредством расхода имеющихся сухарей и заготовки новых. Опыт Русско-японской войны показал, что ржаные сухари неплохо хранятся, но являются куда менее удобоваримыми: «Все войска все время питались печеным хлебом, приготовленным в полевых подвижных пекарнях, чем и объясняется отсутствие в армии сухарного поноса, несмотря на самые неблагоприятные климатические условия…»^[73]. Накануне Первой мировой в интендантстве поднимался вопрос об исключении сухарей из довольствия войск, как тяжелых для солдатских желудков пищевых изделий, отмененных в ряде зарубежных армий. Их подумывали заменить галетами из пшеничной и ржаной муки, хотя дальше экспериментов тогда дело не пошло^[74].

Возвращаясь к Русско-японской войне, следует отметить, что в Маньчжурских армиях вообще оказывалась частой нехватка продовольствия. Избежать подобного в будущем была призвана реорганизация войсковых обозов в 1906–1907 годах. Подвижные запасы продовольствия отныне делились на войсковые носимый (ранцевый), возимый (полковой), а также транспортный (дивизионный, корпусной) запасы.

Ранцевый запас всегда должен был иметься у солдата при себе. В него входили 3 суточных дачи сухарей, чая, сахара, соли, овощных консервов и дача мясных консервов. Полковой обоз шел за частью и содержал по 2 суточные дачи сухарей, крупы, чая, сахара, соли и консервированных овощей на каждого солдата в полку. При сближении с противником полковой запас разделялся на обозы согласно двум разрядам. Обоз 1-го разряда состоял из 78 лошадей, 22 повозок и 17 полевых кухонь и неотрывно следовал за своим подразделением, тогда как обоз 2-го разряда замыкал походную колонну на марше. Он включал в себя 97 лошадей и 54 повозки, из них 32 выделялись для подъема возимого запаса продовольствия. Итого – 93 повозки и 175 лошадок, хотя в частях других родов войск состав варьировался. В пехотном полку полковой обоз подчинялся командиру нестроевой роты. Наконец, транспортный запас провианта распределялся по дивизионному и корпусному обозам. Дивизионный обоз в свою очередь делился на 5 разрядов, причем пятый вез исключительно мясные консервы на двое суток для всей дивизии – на тот случай, если они закончатся в подразделениях и частях. Общая масса продовольствия в дивизионном обозе тянула на 5150 пудов (84 тонны 357 килограммов). Корпусной обоз состоял из четырех разрядов и, помимо провизии, включал в себя запас фуража. Им заведовал штаб-офицер, подчинявшийся непосредственно корпусному интенданту^[75].

Новая организация обозов была многообещающей, но с самого старта войны не заработала должным образом по причине большого роста численности дивизий и корпусов. Требовалось больше гужевого транспорта, а это неизбежно делало обозы медленнее и неповоротливее.

К началу Великой войны в суточный рацион солдата Русской императорской армии входили следующие продукты:

Таблица № 1^[76]

* Масса мясных консервов указана нетто, без учета массы оболочки.

** 1½ золотника (6,4 граммов), по данным В. И. Бинштока и Л. С. Каминского^[77].

*** 3 золотника (12,8 граммов), по данным В. И. Бинштока и Л. С. Каминского

Питание военнослужащих Русской императорской армии в Первую мировую войну сосредотачивалось в батальонном либо ротном звене и было трехразовым. На позициях фронтовики завтракали в 9 часов утра хлебом и сладким чаем. Время обеда наступало уже пару часов спустя: на него солдаты обычно ели щи и кашу. Ужинали же только в 18 часов, обходясь одним блюдом – первым либо вторым. По прошествии дюжины дней на передовой часть отводилась в тыл для передышки не дольше недели. Там прием пищи осуществлялся прямо в спальных помещениях, куда дневальные приносили ее в тазах – один таз на десятерых, хотя унтер-офицерам в отдельной посуде^[78]. В период постов и в постные дни, то есть по средам и пятницам, ни мяса, ни сливочного масла со смальцем служивым едокам не полагалось: для них готовилась рыба, а каша заправлялась растительным маслом. Впрочем, с учетом обстановки на передовой начальник дивизии был вправе дозволить готовку из скоромных продуктов даже в пост. Именно он утверждал раскладку продуктов в частях по представлению их командиров – на неделю и из расчета на сотню человек. Раскладкой затем руководствовались кашевары, заодно она упрощала ведение учета расходования провизии и приварочных денег. Дежурный по роте следил за количеством и качеством провизии, отправляющейся в котел. Продукты рассчитывались по числу порций пропорционально численности роты. Если в ней было больше ста человек, то расчет велся по десяткам, меньше сотни – на пять человек, а если меньше полусотни, то на каждый рот. Однако это не распространялось на мясо и крупу – их любой должен был получить достаточно. Приправляя пищу, кашевар попросту руководствовался вкусом, учет расхода перца и лаврового листа был ежемесячным^[79].

Не ушло в прошлое с конца XIX века и артельное хозяйство, существовавшее в каждой роте. Должность артельщика была выборной: военнослужащие рот избирали их каждые полгода с утверждением кандидата командиром полка. В распоряжении артельщика имелись котлы и повозки либо сани для транспортировки котлов и припасов. Последние выдавались с полкового склада или приобретались на подотчетные средства из полковой же кассы. Наконец, как уже говорилось ранее, у каждого солдата имелся котелок^[80].

Естественно, многое зависело от условий, в которых находилась часть, – того, участвовала ли она в боевых действиях, пребывала ли на позиции в период затишья или на марше, от района дислокации, удаленности от населенных пунктов и т. д. В идеале обеспечение войск горячей пищей ложилось на обывателей – жителей сел и городов, о чем их власти надлежало уведомлять заранее. Решение об этом принимал командир армейского корпуса, также утверждавший продовольственные тарифы. «В них отражалось, сколько и какие продукты передавались обывателям на ежедневное обеспечение горячей пищей каждого военнослужащего, стоимость предоставляемых услуг, а также способ оплаты. Основным способом расчетов являлась оплата наличными деньгами», – поясняет историк Л. Ю. Павлов^[81]. Если местное население и само было не против принять солдат на постой и кормить их, то выбор оставался за командиром части или подразделения.

Вышеописанная система была призвана работать без сбоев. Рассказывая далее о ней в действии и о рационе военнослужащих Русской императорской армии в 1914–1917 годах, я буду неизбежно обращаться и к ситуации с продовольствием в тылу вкупе с внутренней политикой на сей счет. Повествование о чем-то одном в отрыве от другого, пожалуй, оказалось бы неполным. Ведь проблемы на низовом, потребительском уровне и способы их решения были напрямую связаны с мерами, принимавшимися в министерских кабинетах и штабах. И они выявились уже на старте Первой мировой.

В начале Галицийской битвы на Юго-Западном фронте, в частях 38-й пехотной дивизии 19-го армейского корпуса, имели место суточные перебои в снабжении солдат продовольствием. Как следствие, «наступление 152 п[ехотного] п[олка] на д[еревню] Домброва велось крайне вяло и нерешительно, что об’ясняется общим утомлением, чрезвычайным моральным напряжением и голодом»^[82]. В то же самое время кадровый офицер П. С. Денисов писал жене с Юго-Западного фронта: «Попробуй прислать мне посылочку 1000 папиросок и немного шоколаду, больше ничего не надо, ибо если пропадет, то не жалко. Едим пока хорошо, антрепренер есть с нами, а кроме того денщики готовят как только могут гусей, уток, кур, яичницу, какао и проч. Едим все время верхом»^[83].

На Северо-Западном фронте в начальный период войны тоже отмечались удручающие случаи. 12 (25) августа 1914 года командир 13-го армейского корпуса телеграфировал начальнику штаба 2-й армии: «Район исключительно бедный, буквально нельзя найти ни куска хлеба, что испытываю на себе лично. Полков, богато обеспеченных хлебом и сухарями, в корпусе нет»^[84]. В журнале боевых действий 3-й гвардейской дивизии серединой сентября 1914 года датируется следующая бесстрастная запись: «Части испытывали затруднения в продовольствии и фураже. Отсутствие запасов в интендантстве вызвало необходимость каждой части самостоятельно организовывать свое питание»^[85].

Полевые подвижные хлебопекарни здесь не успевали за войсками уже на этапе мобилизации. К ним «не успело подойти достаточное число транспортов и хлебопекарен, а некоторые дивизии (2-я армия) не имели даже дивизионных обозов. В конце операции, когда войска отдалились от железных дорог, они испытывали острый недостаток в снаряжении и форменный голод», – свидетельствовал генерал Деникин. Причина была проста: войска отправляли на фронт вперед хлебопекарен, дабы не отставать от заданного войной и обязательствами перед союзниками ритма^[86]. Частям приходилось обходиться сухарями либо имеющимися на месте возможностями для выпечки хлеба – сперва на немецкой территории, а затем на собственной, если они вообще имелись. Осенью 1914 года в донесении командиру лейб-гвардии Финляндского полка штабс-капитан Ю. Н. Аргамаков сообщал: «Уже 2-й раз за время войны я кормлю роту на свои деньги… Ни один интендантский склад за последнее время нам ничего не отпускает»^[87]. Менее чем еще месяц спустя офицер не исключал даже угрозы солдатского бунта из-за отсутствия хлеба. И можно сколько угодно винить в такой нерасторопности сами хлебопекарни или же поверить происходившую дисгармонию арифметикой. Каждые два-три дня печи снимались с места и следовали вперед, чтобы провести на марше минимум сутки, а то и больше; с развертыванием, подготовкой печей и хотя бы кратким отдыхом по прибытии до возобновления производства хлеба набегало скорее полных двое суток. Для того чтобы солдаты не голодали, хлебопекарням надлежало выпечь не менее суточной дачи и затем трудиться, не покладая рук. Немудрено, что и по качеству караваи на первых порах оставляли желать лучшего, становясь непригодными в пищу при сколь-либо длительной перевозке. «Количество полевых хлебопекарен штатного типа должно быть в войсках увеличено в 3,5 раза с соответствующим увеличением инвентаря и личного состава», – резюмировал в сентябре 1914 года корпусной интендант 8-го армейского корпуса генерал-майор П. А. Брандт^[88].

Тогда же нехватка не только хлеба, но и сухарей стала очевидной для командования. 21 октября (3 ноября) в приказе войскам 1-й армии генерал Ренненкампф с недовольством указывал: «В некоторых частях войск относятся недостаточно внимательно к сохранению ранцевого и обозного сухарного запаса, без особой нужды расходуют даже ранцевый запас». Расход сухарей без «экстренной надобности» воспрещался. На конец года 1-я армия располагала 19 полевыми подвижными хлебопекарнями, 17 из них были распределены между армейскими корпусами.

Мясной паек с начала войны потяжелел до полутора фунтов (614 г). Однако это потребовало ежедневного забоя свыше 17 000 голов крупного рогатого скота, и вскоре увеличение пришлось «откатить». Тогда же часть мяса впервые пришлось выдавать солониной. Приказ по армиям Северо-Западного фронта от 7 (20) октября 1914 года устанавливал мясной паек в ¾ фунта (307 г) мяса и ¼ фунта (102 г) солонины – ее элементарно проще было хранить и транспортировать^[89].

Как отмечает крупнейший исследователь истории военной повседневности Первой мировой войны на Русском фронте А. Б. Асташов: «Еще в сентябре 1914 года главный интендант русской армии генерал Д. С. Шуваев ставил вопрос о создании запасов солонины, соленой рыбы и консервов. Позднее предполагалось организовать доставку на театр военных действий мороженого мяса. Однако Ставка, не предвидя затяжной войны, не торопилась воспользоваться предложениями интендантства… В десятых числах января 1915 года заготовка мороженого мяса срочно была поручена ведомству земледелия. Однако время для этого было упущено. Поставки наспех организованных в Западной Сибири заготовок копченых и соленых свиных изделий запаздывали»^[90].

Основной причиной проблем была сложность перевозки мяса и доставки его на фронт в пригодном для употребления состоянии – не секрет, что заморозить мясо можно только один раз. Вагонов-ледников не хватало, склады для хранения мороженого мяса принялись строить с большим опозданием. Вернее, об этом позаботились заранее и ряд холодильных установок был устроен еще до войны – правда, в основном, на территории Сибири.

Вариант решения предлагался в записке, поступившей в Главное военно-техническое управление (ГВТУ) военного ведомства 19 февраля (4 марта) 1915 года за подписью «якут Иннокентий Степ[анович] Говоров». Автор предлагал отказаться от использования рефрижераторов, копчения и засола мяса: «Для замены сказанных способов, мы имеем прекрасный предмет во всех отношениях, именно винный спирт». Не мудрствуя лукаво, Говоров советовал заливать бочки с мясом спиртом, а затем выпаривать его, ссылаясь на низкую точку кипения. Отдельным пунктом шли рекомендации кулинарного характера. «Относительно вкуса можно приправлять пряностями и иногда заменять вином, в особенности, когда заготовляется малыми порциями и имеется в виду употребление холодной закуской. И один запах освежил бы и прибавил отвагу», – заключал изобретатель^[91]. В условиях «сухого закона» Технический комитет ГВТУ счел предложение Говорова не имеющим боевого значения.

Наиболее простым вариантом транспортировки мяса на передовую оставалась перевозка гуртов скота. На старте Первой мировой к услугам интендантской службы были обе стороны фронта, тем более что и в Восточной Пруссии, и в Галиции животноводство находилось на уровне. Однако к началу кампании 1915 года местные поголовья начали оскудевать. Потребовалось срочно формировать резервные гурты в тылу и крепостных районах. Это, в свою очередь, предполагало наличие помещений для содержания скота и достаточной кормовой базы. И речь не только о подножном корме – фураж требовался в следующих объемах: одной голове крупного рогатого скота – 30 фунтов (12,3 килограммов) сена, барану или овце – 10 фунтов (4,1 килограмма) сена, свинье – 8 фунтов (3,3 килограмма) ячменя в сутки при партии до 300 голов. Сена же в действующей армии не хватало даже лошадям, и приходилось прибегать к его замещению соломой, картофелем, сахарной свеклой или мукой.

Помимо получения продовольствия от интендантства, продукты могли быть приобретены у местных жителей или взяты в качестве трофеев. Например, нехватка хлеба, согласно воспоминаниям командира 145-го пехотного Новочеркасского Императора Александра III полка полковника Э. А. Верцинского, разрешилась приобретением муки у мирного населения в районе ночлега и последующей выпечкой из нее хлеба специально организованной полковой командой^[92].

Оборотной стороной коммерциализации снабжения – правда, торговли не зерном или мукой, а овощами и фруктами на путях следования частей и железнодорожных станциях, – стали случаи заболевания солдат дизентерией. Дабы снизить угрозы вспышек заболеваемости кишечными инфекциями в полевых частях, Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта приказом от 27 августа (9 сентября) 1914 года наложил на торговлю плодами и зеленью запрет. Зато Верховный начальник санитарной и эвакуационной части генерал от инфантерии, генерал-адъютант принц А. П. Ольденбургский 30 октября (12 ноября) постановил, а главный начальник снабжений Юго-Западного фронта приказом от 16 (29) ноября довел до сведения солдат список продуктов, разрешенных к приобретению у лоточников: «1. хлеб всякого рода (черный, белый, баранки, калачи и пр[очее]), 2. мясо и птицу – вареную и жареную, 3. ветчину и колбасу – вареную, 4. сало свиное, 5. яйца сырые и вареные, 6. рыбу вареную и жареную, 7. молоко кипяченое, 8. творог, 9. огурцы соленые, 10. яблоки моченые, 11. апельсины и лимоны, 12. пироги с начинкой, 13. чай в упаковке, 14. сахар колотый или пиленый, 15. соль, 16. дешевые сорта табака и папирос»^[93].

Команда связи 145-го пехотного Новочеркасского полка, март 1916 года

Кроме того, приказом генерала Ренненкампфа войскам 1-й армии еще от 24 августа (6 сентября) разрешалась реквизиция имущества жителей для потребностей армии без какого-либо вознаграждения владельцев, но строго по распоряжению командиров корпусов или начальников дивизий. Впрочем, едва ли это требование соблюдалось войсками всерьез. Как вспоминал ротмистр Сумского гусарского полка В. С. Литтауэр, сразу после пересечения границы Восточной Пруссии 6 (19) августа первым населенным пунктом на их пути оказался город Мирунскен, в котором находилась сыроварня. «Для наших солдат наступили “золотые времена”. На протяжении двух, может, трех недель они ели… сосиски, ветчину, свинину, цыплят и гусей», – живописал удачу своей части ротмистр Литтауэр^[94]. Офицерами действующей армии отмечались и случаи чинимого русскими войсками мародерства – в частности, в Восточной Пруссии на рубеже лета-осени 1914 года: «Через минут пятнадцать строевой отряд занял фольварк Янута. Здесь вполне проявилась низменная натура некоторых солдат. Нижние чины не на шутку устроили охоту на домашнюю птицу, и остановить их было уже трудно. На дворе имения я нашел оторванную голову петуха, а у забора лежал молодой гусь с разбитой головой. Зачем это было сделано – люди и сами не ответили б, так как в это же время пришли кухни, и значит, в еде они не нуждались»^[95].

Другой офицер, Генерального штаба, полковник А. В. Черныш, вспоминал о пресыщении куриными яйцами – в этом случае домашней птице ничего не грозило: «Около полудня мы въехали на ст[анцию] Белжец, или вернее – на место, где была она, ибо мы нашли тут кучи угля, пепла и еще много громадных костров: станция и все, что ее окружало, представляло груду развалин пожарища. Кто ее сжег, нам было неизвестно. Все пожарище было покрыто группами пеших и конных, попадались и двуколки. Все жарили, пекли, варили и во всех видах ели яйца, огромные склады которых были нами захвачены здесь. Мы тоже последовали этому примеру и наелись австрийских яиц до тошноты»^[96].

Полковник М. И. Пестржецкий отмечал в мемуарах, что ни интендантская служба, ни дивизионный обоз не обеспечивали его воинов продуктами питания. На марше через покинутые селения удавалось разжиться только свеклой. Сухари в солдатских сумках крошились, прели и покрывались плесенью. Есть их было попросту опасно для здоровья. Те же австрийские деревни и веси, где еще оставались жители, не сулили русским войскам радушного хлебосольного приема. Наконец, высланная вперед разведка отыскала имение с запасом зерна, паровой молотилкой и мельницей. Деловитый прапорщик в полку наладил их работу, нестроевые наделали дрожжей из щедро растущего кругом хмеля. Свежего хлеба хватило на много дней: «Управляющий имением австриец, видя слаженность и быстроту организации хлебопечения, спрашивал, действительно ли подобные случаи предусмотрены русским военным уставом»^[97].

В целом же, если верить унтер-офицеру И. И. Чернецову, на исходе кампании 1914 года дела с продовольствием в действующей армии обстояли неплохо: «Мы все очень хорошо накормлены (1 фунт мяса в день на человека утром, да еще немного вечером). Кроме того, здесь много баранины, свинины и коров, которых начальство разрешает бить и делить между собою. Чай, сахар выдают регулярно и в достаточном количестве. Много везде в домах ссыпано картофеля, который мы жарим на свином сале, варим с мясом, делаем котлеты (если найдем в доме машинку для рубки мяса) и даже печем лепешки на свином сале; муки оставлено много, но дело в том, что, конечно, нет дрожжей, но несмотря на это ржаные лепешки, жаренные на свином сале, выходят очень хороши, и даже ротный наш командир часто просит солдат поставить на его долю теста»^[98]. Касаемо существовавших проблем же нельзя сказать, что командование ничего не делало для их разрешения и смотрело сквозь пальцы на халатность командиров полевых частей, не следящих должным образом за обеспечением войск продовольствием.