Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 67 страниц)

Сложно поверить, но вплоть до XX века такого социального явления, как беженство, де-юре не существовало. Международной проблемой же, требующей решения буквально всем миром, оно и вовсе стало только после Великой войны. События последней стали тому причиной, и Россия в этом смысле не была исключением. Однако речь в главе пойдет не только о беженцах, покидавших малую Родину по собственной воле, но и о тех, кто был выселен из губерний на западе империи – по причине «неблагонадежной национальности» ли, сообразно обстановке на фронтах ли. Великий Исход оказался порожден прежде всего военной угрозой с запада. Это правда, не терпящая спекуляций, но не вся. Бедствие национального масштаба и вызвано было в немалой степени опасным обострением национального вопроса в империи с одной стороны, и попытками государственной и военной властей решить его – с другой.

В начале Великого Исхода, достигшего пика весной 1915 года, беженство носило скорее спорадический характер и почти не выходило за пределы западного порубежья, или даже соседних уездов. Напуганные отголосками боев и слухами о «Ганнибале у ворот», люди покидали жилища и пережидали опасность на расстоянии, кажущемся безопасным. Государственные служащие с семьями или учреждения целиком эвакуировались не очень далеко, для того чтобы поскорее вернуться к делам, когда угроза минует – ведь война не должна оказаться затяжной. Конечно, иные уезжали всерьез и надолго, но число их было невелико. Достаточно сказать, что к началу 1915-го в Рязанской губернии находилось 164 беженца, тогда как за весь период Первой мировой их наберется свыше 80 тысяч^[1360].

Одновременно с набатным колоколом, возвещавшим о начале Великой войны, на западе стали раздаваться первые тревожные звоночки: враги близко, они уже среди нас. Именно тогда в Остроленке по подозрению в «военном шпионстве» был задержан пятидесятилетний германский подданный Михель Шульц. У него при себе не имелось никаких документов, удостоверяющих личность. «И хотя дознанием не подтвердилось обвинение его в шпионской деятельности, <тем не менее личность его является подозрительной>, а потому, признавая присутствие его в районе действий 2-й армии нежелательным и вредным… предписываю выслать его, Михеля Шульца, из района Армии в Пермскую губернию на все время войны с Германией», – гласил приказ войскам 2-й армии Северо-Западного фронта № 23 от 12 (25) августа 1914 года. Заключенные в угловые скобки слова были надписаны чернилами поверх машинописного текста – без них и вовсе получилось бы, что немца высылают за не подтвердившиеся подозрения.

22 июля (4 августа) мещанин города Василькова Сокольского уезда Гродненской губернии Викентий Познанский, а с ним – выходцы из Пруссии Карл Гаушильд и Елизавета Киршнер были «заарестованы» в Белостоке вместе со зловредными приспособлениями. Цитирую текст посвященного им приказа войскам 2-й армии № 24: «Усматривается, что названные лица обвиняются в том, что, желая оказать содействие Германским войскам в отношении разведки в случае войны Германии с Россией, они обвиняемые, действуя по взаимному между собою соглашению, в период времени между половиной 1913 года и 22 Июля [4 августа] 1914 года включительно, устроили с указанной целью в гор[оде] Белостоке, т[о] е[сть] в местности, состоящей с 19 Июля [1 августа] 1914 года по случаю войны Германии с Россией на военном положении, оптическую сигнализацию и телефонные приспособления для перехватывания и подслушивания телефонных разговоров и телеграмм…». На сегодняшний день можно с уверенностью сказать, что «они обвиняемые» попросту не могли организовать его, не располагая сложной и дорогостоящей техникой, а также навыками дешифровки. Ведь для успешного радиоперехвата им была необходима стационарная радиостанция, а не «телефонные приспособления», прослушивание же телефонных переговоров требовало предварительной прокладки изолированного провода протяженностью 150–200 метров на расстоянии полусотни метров от русской линии связи с подключением прослушивающего аппарата^[1361].

Германский подданный Болеслав Ядричак заводил знакомство с нижними чинами Русской императорской армии и железнодорожными служащими. «Возводимое на него обвинение, хотя и не подтвержденное фактическими данными, делает присутствие его в районе ВЫСОЧАЙШЕ вверенной мне армии нежелательным, а потому он Ядричак, Андрейшак тож, подлежит высылке в Архангельскую губернию на все время войны», – это приказ № 54 от 3 (16) сентября.

Туда же, на Русский Север, вскоре отправились еврейские семейства Перец и Бродерзон, проживавшие в поселке Мышинец Остроленского уезда. Они обвинялись в пособничестве войскам противника. Расследование, проведенное начальником жандармского управления Остроленского, Островского и Маковского уездов, доказало их вину. Бродерзон содержал пивную лавку, в которой немцы пили пиво. Перец содержал пивоваренный завод, а также лавку в Домброве при таможне. Немцы с разрешения хозяина забирали из лавки хлеб. 5 (18) июля 1914 года за раздачу войскам противника хлеба и пива Перец и был задержан^[1362].

Казалось бы, что здесь такого? Ведь еще 18 (30) июня 1892 года, в период правления Александра III, были утверждены «Правила о местностях, объявленных на военном положении», в главе V, § 19, пункте 17 которых говорилось: «Генерал-губернаторы или облеченные властью лица имеют право:…высылать отдельных лиц во внутренние губернии Империи с извещением о том министра внутренних дел для учреждения за ними полицейского надзора на время не свыше продолжения военного положения, а иностранцев высылать за границу»^[1363]. Контрразведка боролась с «внутренним врагом» среди обывателей в прифронтовой полосе. Да, не без перегибов, но ведь большинство из них – выходцы из неприятельской державы, а в последнем случае нет никаких сомнений в виновности хозяйственных лавочников. «Невозможно спорить с тем, что в годы Первой мировой войны среди российских евреев… были немецкие шпионы», – замечает американский историк Уильям Фуллер, подтверждая это суждение фактом передачи Германии планов российской мобилизации торговцем Пинкусом Урвичем^[1364]. Немудрено, что уже в конце августа 1914 года в донесении Варшавского губернского жандармского управления сообщалось о росте враждебности поляков к евреям, подозреваемым в содействии врагу. Последние фигурировали в качестве обвиняемых или подозреваемых в 20–30 % дел, заведенных контрразведывательными органами 2-й, 8-й и 10-й армий^[1365].

Отношение к евреям в армейской среде тоже сложно было назвать восторженным, и оно складывалось годами. К примеру, за время нахождения на посту военного министра Ванновского (с 1881 по 1898 год) был составлен перечень должностей, на которые не допускались евреи и поляки. В 1910 году заведующий законодательным отделом канцелярии Военного Министерства генерал Янушкевич выдвинул предложение изъять евреев из состава вооруженных сил, что, по его мнению, было «возможно лишь при условии совершенного удаления евреев из пределов родины или путем возложения на них денежного налога»^[1366]. Столь радикальные меры обосновывались сведениями о большом недоборе в армию евреев-новобранцев в 1901–1908 годах и о значительном количестве евреев-солдат, сдавшихся в плен во время недавней Русско-японской войны. Предложения эти были признаны трудновыполнимыми и не получили развития. Но Янушкевич не унялся даже с началом войны, когда его идеи все же были частично реализованы.

17 (30) июля 1914 года Николаем II было утверждено Положение о военно-автомобильной повинности^[1367], а двумя днями позднее вышел приказ Жилинского, в котором среди прочего указывалось: «Лица иудейского вероисповедания не могут служить шофферами в войсках». По всей видимости, позднее он был отменен, поэтому военным водителем в Первую мировую войну служил, к примеру, В. Б. Шкловский. Однако в 1915 году по распоряжению военных властей из автомобильных рот Петрограда и Москвы были исключены все служившие в них евреи. Владеющие специальными знаниями техники и инженеры, они до того пробыли в автомобильных ротах по десятку месяцев, добросовестно исполняя свои обязанности. В итоге кадры той же Петроградской автомобильной роты рассылались по военным округам в маршевые роты^[1368].

Не менее настороженное отношение к немцам еще в довоенной России летом-осенью 1914 года превратилось в германофобию. Казалось бы, в империи проживало свыше двух миллионов немцев и их обрусевших потомков. Да что там, немцем по разным оценкам являлся каждый пятый или даже четвертый генерал Русской императорской армии!^[1369] На близкую тему исследователь Л. В. Ланник сделал интересное наблюдение насчет обилия французов в немецком генералитете: «Псевдогерой Восточной Пруссии генерал Франсуа… Генералы по фамилии д’Эльза, Шаль де Боле, Гарнье, Гутьер, Леки, Фуке.

Французские корни были у адмирала Сушона, существовали целые военные династии из потомков французов. До Вильгельма II даже ставка Верховного главнокомандующего носила французское название Maison de Militaire… Однако даже при том разгуле пропагандистских страстей, который господствовал в Германии, “немецкие французы” не стали жертвами шовинизма или его апологетами, полагая себя немцами вне зависимости от фамилии»^[1370].

Однако в России и гражданские, и военные власти были едины в стремлении решить «немецкий вопрос». Прежде всего речь шла о земельных владениях колонистов на юго-западе империи. После выговора Николая II петроградскому градоначальнику князю Оболенскому в октябре 1914-го: «Отчего много у вас немцев? Обратите внимание, что надо это выяснить. Я приказываю всех выслать. Мне это все надоело»^[1371], – беспокоившимся за репутацию державы в мире политикам миндальничать было не с руки. Возможно, государь подразумевал сугубо подданных кайзера, но такие нюансы уже мало кого интересовали даже в Совете министров. Что же до армии, то ей после начала военных действий никаких Высочайших санкций и не требовалось.

Начавшаяся борьба с «внутренним врагом» велась непоследовательно. Огласка арестов и высылок на уровне армии усилила не столько здоровую бдительность, сколько шпиономанию в войсках, при этом за ее проявления сурово наказывали. Казак 6-го Донского казачьего полка Трофим Кагальницкий в августе 1914-го был обвинен в том, что «умышленно, с целью распространить среди войск слухи, заведомо могущие вызвать беспорядок в войсках, рассказывал нижним чинам, что его Начальник дивизии немец, который свою дивизию ставил против неприятеля так, чтобы последний сильней расстрелял бы наши войска и вообще оказывал содействие неприятелю, что предусмотрено 246/1 ст[атьей] кн[иги] XXII Св[ода] Воен[ных] Пост[ановлений] 1869 г[ода] изд[ания] 4…»^[1372]. Итоги Восточно-Прусской операции тоже не прибавили веры в лояльность инородцев. Шульц и Познанский, Перец и Бродерзон не являлись беженцами, но Великий Исход начался в том числе и с их высылки.

Дальше – больше: приказ начальника 68-й пехотной дивизии генерал-майора А. Н. Апухтина от 23 сентября (6 октября) 1914 года предписывал выселить их поголовно из Либавы и Виндавы. 10 (23) октября по решению командующего 10-й армией генерала Сиверса колонистам надлежало оставить территории, находящиеся на военном положении^[1373].

3 (16) ноября 1914 года великий князь Николай Николаевич потребовал у председателя правительства себе руководства выселениями из порубежья, депортациями же из других областей де-пусть занимается МВД. Генерал Рузский 7 (20) ноября взялся за выдворение немцев, в том числе состоящих на службе, из Курляндии и Лифляндии. 30 ноября (13 декабря) началась депортация из Сувалкской губернии, притом поголовная^[1374]. Тогда же, на исходе осени, Мариинский дворец рассудил, что «предпринятая с начала войны высылка в отдаленные от театра войны местности Империи. австрийских, германских и венгерских подданных. является в данном вопросе паллиативом»^[1375].

«Немецкий вопрос» считался прямой угрозой безопасности России и требовал немедленного решения. Совет министров разработал три законопроекта о землевладении колонистов и их потомков. Согласно первому, подданные воюющих с Россией держав лишались прав собственности на недвижимость и их имущество отчуждалось. Второй лишал земли колонистов, за вычетом бывших офицеров Русской императорской армии, добровольцев и семей погибших на войне, а также исповедующих православие до 1914 года. Третий законопроект «ограничивал» действие второго территорией протяженностью 250 верст (266,7 километров) от реки Торнео до Каспийского моря^[1376].

20 декабря 1914 (2 января 1915-го) года начальник штаба 1-й армии генерал-лейтенант Одишелидзе на основе донесений «о неблагонадежности колонистов» запросил разрешения генерала Рузского на их выдворение из районов, занимаемых армией. В ответ на эту инициативу 23 декабря 1914 (5 января 1915-го) года главный начальник снабжений армий Северо-Западного фронта генерал от инфантерии Н. А. Данилов приказал командующим 1-й, 2-й и 5-й армиями и главному начальнику Двинского военного округа инженер-генералу князю Н. Е. Туманову разом выселить с левого берега Вислы «во внутренние губернии всех немцев-колонистов мужского пола в возрасте 15 лет и старше, кроме больных, не могущих выдержать переезда»^[1377]. В тот же день было приказано очистить от них полосы отчуждения вдоль железных дорог на 15 верст (16 километров) в каждую сторону от путей.

Когда в Варшаве решалась судьба немцев, проживающих в Привислинском крае, в столице Совет министров принял 2 (15) февраля 1915 года «Узаконение о прекращении землевладения и землепользования подданных и выходцев из враждующих с Россиею государств». Следуя ему, колонисты западных губерний должны были в двухлетний срок продать свои надельные и благоприобретенные земли, как и другую недвижимость. Право избежать ликвидационных мер предоставлялось тем лицам, которые или предки которых служили в Русской императорской армии офицерами, но не солдатами^[1378].

Касаемо евреев – уже в начале августа 1914 года было выселено еврейское население посада Яновец^[1379] Радомской губернии. Позднее за ними последовали «неблагонадежные» жители посада Рыки, Мышенца Ломжинской и Новой Александрии Люблинской губерний, причем в последнем случае выселение происходило дважды – в конце августа (начале сентября) и в начале (середине) сентября. В октябре та же участь не миновала евреев из местечек Пясечна^[1380], Гродзиска^[1381] и Скерневиц^[1382] Варшавской губернии; в частности, из Гродзиска было выселено 4000 человек, включая 110-летнюю старуху^[1383].

Открытка с видом Гродзиска еще в мирное время, 1914 год

Сперва русская общественность ужасалась бесчинствам германских войск в Царстве Польском, когда в Калише была расстреляна еврейская девушка по фамилии Зейм, отвергнувшая гнусное предложение немецкого офицера^[1384]. Несколько месяцев спустя приказ коменданта Новогеоргиевска генерала Бобыря от 27 ноября (10 декабря) 1914 года гласил: «… При занятии населенных пунктов брать от еврейского населения заложников, предупреждая, что в случае изменнической деятельности какого-либо из местных жителей заложники будут казнены»^[1385]. Напомню, что речь шла о более чем половине населения укрепленного района.

На этом фоне все острее становились проявления межнациональной розни между поляками, латышами и еврейским населением Царства Польского и прибалтийских губерний. Зачастую дело ограничивалось вспышками бытового антисемитизма. Например, когда 14 (27) октября 1914 года еврейскому населению Гродзиска Блонского уезда Варшавской губернии было приказано покинуть город в течение трех часов, поляки, по словам очевидцев, провожали их криками: «До Бейлиса», «До Вислы», «До Палестины»^[1386]. Из Скерневиц в начале мобилизации пропала разменная монета, которую забрали с собой запасные. Предвидя негодование горожан-поляков, раввин во избежание столкновений предписал евреям закрыть торговые лавки и не покидать жилищ, проводя время за молитвой. Среди поляков же незамедлительно распространился слух о том, что евреи молятся за немцев. В итоге одновременно со стычками с противником на подступах к Скерневицам в самом городе начались грабежи и аресты. Солдатами были задержаны даже несколько мальчиков по обвинению в подаче войскам противника в день солнечного затмения сигналов с ветвей грушевых деревьев. Ситуация потребовала вмешательства варшавского губернатора, дети были освобождены^[1387].

Неудивительно, что попытка сформировать единый обывательский комитет взаимопомощи в Скерневице провалилась.

Не были рады представителям евреев-беженцев и в Центральном обывательском комитете губерний Царства Польского, учрежденном 29 августа (11 сентября) 1914 года. Лишь к ноябрю в ходе польско-еврейских переговоров начала формироваться «еврейская секция», в которую вошло всего четыре человека. Месяц спустя Центральный обывательский комитет счел дело помощи евреям нерентабельным и принудил их представителей сдать мандаты. Посетившая Варшаву по поручению Вольного экономического общества Е. Д. Кускова свидетельствовала: «Выполнить условия оказалось невозможным. Пришлось идти не в одно общее учреждение, ведающее попечением о беженцах, а отдельно к полякам, отдельно к евреям. <…>. Центральный обывательский комитет и остальные польские организации бойкотируют евреев»^[1388]. Ею же от поляков-беженцев были услышаны истории о еврее на белом коне во главе немецкой армии, а также отказ от любой помощи, кроме финансовой: «Дело помощи Польше должно делаться только польскими руками»^[1389].

Ситуация в Прибалтике обстояла не менее остро. В Митаве толпой латышей был искалечен еврей, шедший на рынок за молоком. При выселении из Тукума Курляндской губернии^[1390] они обвиняли евреев в шпионаже, подозреваемого из числа иудеев задержали и избили. В Кандаве^[1391] местные жители в восемь раз, с 3 до 24 рублей задрали стоимость проезда до железнодорожной станции для евреев. Вынужденные покинуть город в течение суток, те соглашались на эти разорительные условия и терпели насмешки и издевательства^[1392].

Где-то на западных окраинах Российской империи…

Евреи со своей стороны также не оставались в долгу. Протестуя против «травли евреев поляками», они угрожали ростом сионистских настроений в обществе. Польские организации помощи пострадавшим от войны обвинялись в стремлении решить «польский вопрос» единственно в свою пользу; подчеркивалось, что «исключительно из-за интриг и происков поляков на евреев возведены обвинения в шпионстве» и что поляками «руководит не искренность, а извлечение выгод». Еврейская пресса сообщала о погромах и убийствах, чинимых поляками. Как следствие, рознь между оказавшимися под равной угрозой, военной извне и социально-бытовой внутри страны, лишь разрасталась вширь и вглубь. К примеру, в Вильно было создано и параллельно функционировало несколько самостоятельных комитетов помощи жертвам войны – польский, еврейский, литовский, белорусский и даже старообрядческий^[1393].

К тому времени почти всем, если не каждому, было ясно, что война не довольствовалась полугодом, а стала затяжной. События весны 1915 года на Русском фронте, начало Великого Отступления, германская оккупация Курляндии и нехватка резервов для размещения в прифронтовой полосе вызвали массовое движение латышских беженцев во внутренние губернии России^[1394]. Аналогичные события имели место и в Царстве Польском. Там, наряду с добровольным беженством, вследствие желания военного начальства оставить наступавшему врагу «вместо цветущего края пустыню», вглубь Российской империи целыми уездами было выдворено и польское население сельских местностей Люблинской и Холмской губерний^[1395].

На исходе весны произошел инцидент, ставший предвестником еще более массовых депортаций евреев, нежели прежде. В ночь на 28 апреля (11 мая) 1915 года вставший на отдых в деревне Кужи близ Шавлей^[1396] 151-й пехотный Пятигорский полк был атакован немецкими частями. Они подожгли дом, в котором расположился на ночлег командир полка полковник Данилов. Тот был убит, а полковое знамя утрачено. Виновными в измене объявили проживавших в Кужах евреев, будто бы спрятавших немецких солдат в подвалах собственных домов. Инцидент был растиражирован в прессе и приобрел резонанс. Между тем большинство населения местечка составляли литовцы, еврейских семейств насчитывалось лишь несколько – Каплан, Кибальт, Левин и Шмильтон^[1397]. Да и те на момент боя отсутствовали в Кужах, прячась от возможного артиллерийского обстрела в заранее подготовленных земляных укрытиях за деревней.

Интересно, что и с немецкими войсками приключались похожие ситуации. Одну из них описывал Фридрих Грелле: «Итак, мы продвинулись дальше в городок Люмно-Воля, расположенный прямо на Немане. Это грязная еврейская дыра. Здесь мало каменных домов, большей частью деревянные, улицы немощеные. Все евреи были еще здесь, они сидели в синагоге, в школе и по домам. После того как мы вошли силами одного полка, русские начали с другого берега обстреливать город гранатами.

Мы расположились за синагогой, где русские не могли причинить нам вреда, но среди населения было несколько раненых, что вызвало ужасную панику. Все с причитаниями, проклятиями и криками, взяв с собой детей и пожитки, кинулись прочь из города»^[1398]. Это происшествие, само собой, не стало достоянием германской общественности. Ну а Кужи явились поводом к наиболее массовому выселению евреев из Ковенской и Курляндской губерний в апреле-мае 1915 года^[1399]. Счет беженцам и депортируемым пошел на сотни тысяч.

5 (18) мая 1915 года депутат Государственной Думы от Курляндии М. А. Варшавский, литовский раввин, а также делегация евреев из Риги добились приема у министра внутренних дел Н. А. Маклакова. Они ходатайствовали о прекращении депортаций. С аналогичной просьбой 9 (22) мая у министра побывали депутат Государственной Думы Н. М. Фридман, присяжный поверенный С. И. Хоронжицкий, крупнейший кожевенник Френкель и глава банкирского дома Нурок из Шавли. Маклаков заверил делегации в том, что правительство обсудит их заявления^[1400]. Правительство обсудило: тот же министр внутренних дел на заседании Совета министров указал на то, что предпринятые в отношении еврейского населения репрессивные меры не оправдываются его действительным поведением, поскольку оно в целом остается лояльным (sic!) и не может нести ответственность за действия отдельных лиц^[1401]. И? И выселения были отданы на откуп военным властям на местах и продолжались одновременно с эвакуацией. Образцом же двоемыслия стала речь гродненского губернатора, генерал-майора Свиты В. Н. Шебеко 20 июня (3 июля) 1915 года в Суховоле: «Считаю своим долгом прежде всего заявить, что я отношусь благожелательно к еврейскому населению вверенной мне губернии. Я не верю в те печальные обвинения еврейского населения, которые раздаются теперь на каждом шагу… И я очень рад, что еврейское население имеет возможность остаться на насиженных местах, но остаться разрешено лишь после дачи заложников, и то только коренному населению»^[1402].

В августе 1914-го сообщение об аресте всех немцев и австрийцев-мужчин в районе Ковенской крепости и высылке их жен и детей вглубь страны было доставлено даже государственному секретарю США Уильяму Брайану^[1403]. Выдворением «неблагонадежных» некомбатантов дело не ограничится. 13 (26) июля 1915 года по распоряжению штаба Ковенской крепости, комендантом которой тогда являлся генерал от кавалерии В. Н. Григорьев, из войск гарнизона были изъяты все нижние чины иудейского вероисповедания. Их оповестили о высылке из крепостного района, что мотивировалось угрозой «военного шпионства». Вызовом солдат для объяснения этого распоряжения служила оскорбительная команда: «Жиды – вперед». После этого с них были сняты униформа и обувь. Солдат-евреев собрали вместе и под командой прапорщика препроводили в Ковенскую губернскую тюрьму, где они и провели ночь, а утром следующего дня были отправлены в Вильно. Их общее количество превышало 1500 человек, среди которых имелось более десяти георгиевских кавалеров, участников Русско-японской войны 1904–1905 годов и Китайской кампании 1900 года^[1404]. Наряду с этим было выслано все еврейское население в пределах крепостной эспланады, включавшей не только город, но и немалую часть губернии. Абсурдность и пагубность этой меры становятся особенно очевидны в свете последующей участи Ковенской крепости.

В августе 1915-го депутат Государственной Думы от фракции правых Г. А. Шечков писал редактору «Московских ведомостей» Л. А. Тихомирову: «Черта оседлости и еврейские законы, по-моему, крайне недостаточны, но отменять их теперь. было бы для России гибелью»^[1405]. Парадоксально, однако именно политика массового выселения евреев в глубь империи фактически ликвидировала черту оседлости. 4 (17) августа 1915 года по предложению министра внутренних дел князя Н. Б. Щербатова Совет министров дал евреям-беженцам право жительства в городских поселениях вне черты оседлости, за исключением столиц и территорий, находящихся в ведении Военного министерства и Министерства императорского двора^[1406]. Размещать их в сельской местности было по-прежнему запрещено, но после Февральской революции 1917 года и эти последние ограничения окажутся сняты.

Депортация немцев-колонистов из приграничных губерний в полосе Северо-Западного и Юго-Западного фронтов летом 1915 года тоже протекала в русле Великого Исхода. Главной целью военного командования было ничего после себя не оставить противнику. И, как и в начале войны, за командующими фронтами оставалась значительная свобода действий: определение районов выселения, сроков и прочих обстоятельств. Великий князь Николай Николаевич в приказе № 524 от 26 июня (9 июля) 1915 года пообещал «на всякое подпольное обвинение лиц, ни в чем не повинных или только носящих нерусскую фамилию, я буду смотреть, как на попытку… внести смуту в рядах нашей доблестной армии». При этом будучи наместником на Кавказе, он откажется доверять оружие призванным на военную службу немцам, оказавшимся в основном там же, на Кавказском фронте: «Главнокомандующий не признал желательным назначать немцев для обслуживания тыловых учреждений и возможным вливать их в части войск других родов оружия, желая избавить эти части от лишних пытливых, зорких глаз людей хотя и русскоподданных, но немцев по духу»^[1407].

А за два дня до издания приказа № 524 генерал от инфантерии А. А. Маврин назначил время и разделил зону выселения на западе на три района: к 1 (14) июля должна быть очищена территория к западу от линии Ковель – Ровно – Шепетовка – Староконстантинов – Жмеринка – Могилев (на Днестре), к 10 (23) июля – до линии Мозырь – Овруч – Житомир – Казатин – Умань, а уже к 20 июля (2 августа) надлежало выселить всех колонистов с земель западнее Днепра. Избежать подобной участи могли лишь родственники и семьи погибших и искалеченных на фронте^[1408].

Исследователь царствования Николая II кандидат исторических наук П. В. Мультатули обвинял в депортациях из западных окраин Российской империи непосредственно великого князя Николая Николаевича: «Довершением этого паникерского стратегического и политического бесплодия стали решения Главнокомандующего и начальника штаба Янушкевича о массовом выселении евреев и немецких колонистов из прифронтовых территорий»^[1409]. В данном случае с ним сложно поспорить. Однако Верховный главнокомандующий в августе 1915-го сменился, а принудительные высылки населения прифронтовой полосы не прекратились. По официальным данным властей, вплоть до 10 (23) сентября 1915 года «на Юго-Западном фронте население удаляется заблаговременно, и при этом принудительно выселяются только лица от 17 до 45 лет». Разумеется, с указанными мужчинами призывного возраста вынуждены были покидать родные места и члены их семей. В середине (конце) сентября командование Северного фронта решило «выселить из Лифляндской губернии всех мужчин от 17 до 45 лет, как обычно уводимых германцами из занятых ими местностей для использования их в военных целях»^[1410]. Правительству с трудом удалось предотвратить исполнение этого решения, а в 1916 году скорбная река Великого Исхода наконец стала понемногу мелеть.

Сколько их было?

Сколько же всего человек в годы Первой мировой оставили западные окраины России? Однозначного ответа на этот вопрос до сих пор нет даже у специалистов. Долгое время каноничным считался вывод крупного демографа Е. З. Волкова, еще в конце 1920-х годов оценившего общее число беженцев в России на исходе Великой войны в 7421,4 тысяч, то есть без малого 7,5 миллионов человек^[1411]. Автор подчеркивал, что это не преувеличение, а скорее минимум. Сегодня одни историки соглашаются с ним, другие – нет^[1412], но то, что счет идет на миллионы, бесспорно. Правда, внутри этих огромных чисел каждый последующий порядок отличается от предыдущего меньшей степенью конкретики. Конечно, об общем поименном списке беженцев с биографической справкой о каждом из них остается разве что мечтать.

И все же сведения такого рода очень помогли бы точнее определить не только численность, состав перемещенных и географию их размещения – как первоначального, так и окончательного, но и выявить степень готовности и объективные возможности местных властей оказать изгнанникам помощь. Это, в свою очередь, важно для понимания настроений беженцев и отношения к ним коренного населения внутренних губерний. Наконец, с цифрами куда сложнее спорить, а располагая ими – проще удержаться от разоблачительного пафоса, чем порой грешили и грешат даже опытнейшие историки. Сказанное в полной мере относится и к беженцам-евреям. Они составляли отнюдь не самую крупную категорию Великого Исхода, но споры вокруг их численности весьма характерны для явления в целом. На этом примере я и продемонстрирую сложности и превратности статистики беженства.

Одним из первых еще в июне 1915 года количество выдворенных евреев назвал М. Горький, писавший литератору С. В. Малышеву: «Вы не можете представить, что теперь делают с еврейским населением Польши! Уже выслано до полумиллиона, высылали по 15–20 тысяч, – все еврейское население города – в 24 часа!»^[1413]. Данную оценку разделил ряд отечественных и зарубежных исследователей^[1414].

После Второй мировой войны американский историк и демограф Е. М. Кулишер увеличил эту цифру: «За лето 1915 г. число выселенных евреев достигло 600 тысяч»^[1415]. В начале 1990-х годов в работе польского ученого П. Врубеля прозвучала компромиссная оценка в 500–600 тысяч человек, однако автор уточнял, что речь идет лишь о евреях, выселенных из Польши^[1416]. На сегодняшний день версия Кулишера также находит отклик в научной литературе^[1417].