Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 67 страниц)

Может показаться, что я чересчур взыскателен по отношению к малосведущему любителю, раздувшему в ЖЖ сенсацию из ничего. Однако слишком многие прежде отнеслись и доселе относятся к «экспертизе» Разумова доверчиво.

Например, историк П. В. Мультатули действительно задействовал в нескольких своих книгах «аналитику» Разумова, но затем шагнул дальше. Его заинтересовала тема обнаружения подлинника акта об отречении в ленинградской Библиотеке Академии Наук в октябре 1929 года. Вот пример рассуждений исследователя: «Супруга академика Е. Г. Ольденбург вспоминала, что разговор между ее мужем и Муравьевым^[1692] шел о “революции 1917 года, о Временном правительстве, о Вырубовой”. Последняя тема наверняка была связана с публикацией так называемого “Дневника Вырубовой”, знаменитой фальшивки, запущенной в оборот П. Е. Щеголевым и писателем А. Н. Толстым. Если учесть, что Щеголев станет главным “экспертом” обнаруженного “манифеста” об отречении, то многое, если не все, начинает увязываться между собой. “Манифест” был частью огромной пропагандистской машины по десакрализации царской власти, запущенной Февральским переворотом»^[1693]. За пределами этой цитаты от П. В. Мультатули крепко достается и академику С. Ф. Ольденбургу, и П. Е. Щеголеву^[1694]. Поддельность выявленных документов представляется очевидной для автора в том числе в силу неприязни к специалистам, проводившим их экспертизу.

На деле о наличии подлинников в рукописном отделе библиотеки к началу работы комиссии Ю. П. Фигатнера знали всего трое человек: собственно С. Ф. Ольденбург как непременный секретарь Академии Наук, бывший директор библиотеки академик С. Ф. Платонов и ученый хранитель отдела В. И. Срезневский. Последний и выдал эту тайну. Экземпляры актов отречения Николая II и великого князя Михаила Александровича хранились в непримечательном конверте, надписанном именем шурина академика В. И. Вернадского для отвода глаз. О сногсшибательной находке было доложено лично Сталину, и только с его санкции эти и ряд других источников были изъяты^[1695]. Если бы ОГПУ заранее знало о припрятанных отречениях, то едва ли дало бы им отлеживаться дальше.

Между тем, если тексты отречений – липа, то отчего Николай Александрович, уже лишившись престола, никому не поведал об истинной подоплеке событий? По версии П. В. Мультатули, как наиболее последовательного на сегодняшний день сторонника версии о том, что отречения не было, в течение последующих полутора лет царь находился в информационном вакууме. Те же, кому он мог открыться, якобы были убиты^[1696].

Однако Николай II рассказал о своем отречении еще как минимум одному человеку, причем более чем равному ему. И не убитому, а мирно скончавшемуся в Дании. Речь, разумеется, о его царственной матери Марии Федоровне.

Дневники Марии Федоровны, конкретнее – памятная книжка за 1917 год, начатая 1 (14) января и оконченная 24 апреля (7 мая), отложилась в Государственном архиве РФ и до 1998 года никогда не была опубликована. Записи в ней вдовствующая императрица вела на своем родном датском языке. Этот источник впервые был выявлен и переведен на русский язык в 1990-е годы крупным специалистом, вице-президентом Российской ассоциации историков Первой мировой войны, кандидатом исторических наук Ю. В. Кудриной.

3 (16) марта 1917 года Мария Федоровна, узнав об отречении Николая II и будучи, по словам великой княгини Ольги Александровны, «вне себя», отправилась в Могилев. В Ставке, куда она прибыла вместе с зятем, великим князем Александром Михайловичем, она в последний раз встретилась с сыном. Слово ей: «4 (17) марта 1917 г.:…в 12 часов прибыли в Ставку в страшную стужу и ураган. Дорогой Ники встретил меня на станции. Горестное свидание! Он открыл мне свое кровоточащее сердце, оба плакали.

Бедный Ники рассказал мне обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять все с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить революцию; затем – чтобы спасти страну – предложил образовать новое правительство и. отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!). Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал престол Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он. подписал манифест.

Ники был неслыханно спокоен и величествен в этом ужасно унизительном положении…»^[1697].

Возможно, тот же Разумов не знал о том, что Мария Федоровна вела дневник, и о его издании. Однако публикаций свидетельств вдовствующей императрицы, начиная с 1998 года, насчитывается достаточно много, чтобы не пропустить их^[1698].

Еще одно свидетельство отречения Николая II выявила исследовательница житий новомучеников Н. К. Зверева, сестра Сестричества во имя преподобной мученицы Елизаветы Федоровны при храме Св. Митрофана Воронежского. Она провела огромную работу в архивах по изучению наследия царской фамилии. В итоге ею был опубликован дневник протоиерея Афанасия (Беляева), настоятеля Федоровского собора в Царском Селе. Вот как отец Афанасий описывал исповедь царской семьи 31 марта (13 апреля) 1917 года, в том числе и самого Николая: «После прочтения разрешительной молитвы и целования Креста и Евангелия своим неумелым словом утешения и успокоения, какую мог я влить отраду в сердце человека, злонамеренно удаленного от своего народа и вполне уверенного до сего времени в правоте своих действий, клонящихся ко благу любимой Родины?

Когда сказал я: “Ах, Ваше Величество, какое благо для России Вы бы сделали, давши в свое время полную Конституцию, и тем бы исполнили желание народа. Ведь Вас, как Ангела добра, любви и мира, приветствовали все”. На это с удивлением ответил он: “Неужели это правда! Да, мне изменили все. Мне объявили, что в Петрограде анархия и бунт, и я решил ехать: не в Петроград, а в Царское Село, и с Николаевской дороги свернуть на Псков, но дорога туда уже была прервана, я решил вернуться на фронт, но и туда дорога оказалась прерванной. И вот один, без близкого советника, лишенный свободы, как пойманный преступник, я подписал акт отречения от престола и за себя, и за Наследника сына. Я решил, что, если это нужно для блага родины, я готов на все. Семью мою жаль!”. И капнула горячая слеза из глаз безвольного страдальца…»^[1699].

В свете этих источников единственный выход для сторонников версии «отречения не было» – объявить их подделкой, сфабрикованной в советское время. Однако это не аргумент, а уловка, вдобавок обоюдоострая. Ведь в таком случае наряду с дневниками Марии Федоровны, самого царя и текстом его отречения можно назвать фальшивым вообще весь корпус письменных источников по истории России периода последнего царствования. А еще некоторое время спустя – заявить, что этой эпохи в отечественной истории вовсе не было. С учетом популярности идей фоменковщины такая перспектива не выглядит столь уж невозможной. Мало того, декларирующие поддельность тех или иных ключевых исторических источников в угоду собственным политическим воззрениям консервативные ученые и публицисты смыкаются со своими идеологическими противниками из левого лагеря. Для тех уже привычным делом стало объявлять подделкой важнейшие исторические источники – от пакта Молотова-Риббентропа^[1700] до чего душе угодно. Параллельно с этим продолжается бессовестная фабрикация и издание фальшивых мемуаров Л. П. Берии^[1701].

Бесспорно, в советское время был безвозвратно утрачен колоссальный объем исторических источников. Достаточно вспомнить «макулатурные кампании» 1920-1930-х годов – тогда в СССР были утилизированы десятки тысяч тонн архивных документов^[1702]. Архивисты молодой страны Советов пребывали в уверенности, что великое множество бумаг попросту не содержит сведений, заслуживающих чьего-либо внимания и уже потому может и должно быть уничтожено. Конечно, дальше всех шагнул академик М. Н. Покровский, декларировавший: «Вся ту масса бумаги, которую оставил XIX век, – категорически за это можно ручаться – никогда ни при каких условиях не будет просмотрена… Из всех бумаг – ⅘ или ⅔, во всяком случае, будет утилизировано, продано по рублю за пуд или сколько причитается. Это процентов на 75 покроет содержание штатов [архивов]»^[1703].

Понятно, что в стране тогда царил «бумажный голод» – о нем восклицал, например, М. Л. Вельтман (М. П. Павлович) в своей разгромной рецензии на издание «250 дней в Царской Ставке»: «Неужели в этот неимоверно тяжелый период бумажного кризиса. можно быть настолько расточительным, настолько безумным, чтобы допускать печатание книг в 880 стр[аниц] вроде увесистого булыжника, брошенного Мих[аилом] Лемке в лоб наивному читателю, неосторожно поинтересовавшемуся его работой. Подобного бездарного “дневника” не знает ни европейская, ни русская литература»^[1704]. Однако назвать деяния такого размаха иначе нежели преступными я, как историк, не могу. Затем архивы были переданы в ведение органов внутренних дел, и вплоть до «архивной революции» начала 1990-х доступ даже специалистов к великому множеству источников был серьезно ограничен. Уничтожать подлинные документы, чтобы вместо них наводнить архивы подделками, а затем укрыть их за семью печатями? Абсурд, приемлемый лишь для сознательно идущих сегодня на самообман.

Действительно веским аргументом в пользу юридической ничтожности отречения Николая II, вдобавок чуждым какой-либо конспирологии, является отсутствие у императора права отрекаться от престола за себя самого, а тем более за цесаревича Алексея. По иронии судьбы, его оставил потомкам не кто иной, как Милюков: «Не имея под руками текста манифеста имп[ератора] Павла о престолонаследии, мы не сообразили тогда, что самый акт царя был незаконен. Он мог отречься за себя, но не имел права отрекаться за сына»^[1705]. Нет причин подозревать столь опытного политика в незнании тонкостей российского законодательства. В чем же заключалась загвоздка?

Императором Павлом I в день его коронации 5 (16) апреля 1797 года был оглашен текст Акта о престолонаследии, пришедшего на смену Указу «О наследии престола», изданного еще Петром I 5 (16) февраля 1722 года. Отныне российский император не мог избрать себе преемника: «…Дабы наследник был назначен всегда законом самим, дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать»^[1706]. Выходит, что своим отречением в том виде, как оно произошло, Николай II попрал это положение? Покамест оставив этот вопрос без ответа, отмечу, что сам государь действительно имел право отречься от престола. Во-первых, в его биографии известен любопытный эпизод, относящийся к концу 1905 года, – высказанное на встрече с высокопоставленным православным духовенством намерение оставить бразды правления сыну и избраться Патриархом. Со слов очевидцев, переложение которых сохранилось в мемуарах русских консерваторов – Л. А. Тихомирова и князя Н. Д. Жевахова, пораженные собеседники императора буквально онемели. Николай II не дождался от них слов одобрения своей идеи и вышел, оставив архиереев в задумчивости^[1707]. Во-вторых, он не был бы тогда и не стал в 1917 году первым отрекшимся монархом даже в династии Романовых, не говоря уж об истории России в целом, – достаточно припомнить 1825 год, Константина Павловича и его мифическую жену «Конституцию»… Вернее, Свод Основных государственных законов Российской империи и статью 37, закрепленную в нем решением Николая I: «При действии правил, выше изображенных о порядке наследия Престола, лицу, имеющему на оный право, предоставляется свобода отрещись от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании Престола». Следующая за ней статья гласит: «38. Отречение таковое, когда оно будет обнародовано и обращено в закон, признается потом уже невозвратным»^[1708].

Некоторые современные авторы отказывают государю и в этом праве, апеллируя к другим положениям Основных государственных законов. «В Законе детально оговорена процедура отречения от права на престол, но процедура отречения от престола в нем не упомянута. Николай II принял престол согласно действующему на тот момент законодательству и, как человек глубоко верующий, при священном короновании и миропомазании принимал самодержавие от Бога как “великое служение” (примечание 2 к ст[атье] 58 Закона), и не в его царской власти было отказаться от него. Православный царь Николай II имел высшее юридическое, военное и экономическое образование и являлся священным лицом и носителем особой благодати Святого Духа, и эта благодать действовала через него при соблюдении им закона, а также удерживала распространение зла в мире… – рассуждает кандидат экономических наук П. П. Кравченко. – Согласно Закону права на отречение от престола, который уже принят, нет у царствующей особы»^[1709]. «Освободить самого себя от своей же обязанности, и при том посредством полномочий, которые вытекают из этой же обязанности, – это было бы верхом юридического абсурда», – писал публицист М. А. Александров^[1710].

Однако если рассматривать данный казус именно с точки зрения права, то не следует забывать о статье 4 все тех же Основных государственных законов: «Императору Всероссийскому принадлежит Верховная Самодержавная власть. Повиноваться власти Его, не только за страх, но и за совесть, Сам Бог повелевает»^[1711]. Она выглядит вполне самодостаточной, но здесь есть более тонкий момент. Касаемо прав Николая II на престол и отречение от престола доктор исторических наук В. Ж. Цветков резонно замечает: «Подобное разграничение права вообще от правоисполнения достаточно условно, поскольку Царствующий Император отнюдь не исключается из Царствующего Дома, а вступает на Престол именно потому, что имеет на него право, которое и сохраняет за собой в течение всего Царствования»^[1712].

Что же насчет возможности отречься вместе с наследником и миновать его при передаче высшей власти? «Данное действие Императора следует квалифицировать как отступление от положений Основных государственных законов (derogatio). Такая мера может применяться при чрезвычайных обстоятельствах и служит для временного решения проблемы, – подчеркивает кандидат юридических наук К. В. Карпенко. – Отступление было осуществлено от имени Верховной власти самим носителем суверенных прав, каковой в полной мере уполномочен на подобное действие. Возможность дерогации применительно к процедуре наследования престола содержится в ст. 43 Основных государственных законов, по которой право назначения правителя и опекуна предоставлялось царствующему монарху по его воле и усмотрению»^[1713]. Подобное отступление не являлось нарушением закона, а было скорее его адаптацией к чрезвычайным условиям в конкретный момент времени. Право же на это отступление имелось у государя согласно той самой статье 4, процитированной ранее. 1 (14) августа 1904 года Николай II уже назначал великого князя Михаила Александровича регентом, затем сняв 30 декабря 1912 (12 января 1913) года с него эти обязанности. В случае с отречением были соблюдены и другие формальные условия – подписание его самим императором, заверение подписи графом Фредериксом и последующая публикация. Паче того, произошедшее еще не означало крушения самодержавия – власть была законно передана преемнику.

Однако великий князь Михаил Александрович на следующий день подписал акт непринятия престола, и история российской монархии завершилась.

П – последствия

Так существовал ли «заговор генералов»? Имел ли место преступный сговор представителей высшего командного состава Русской армии, повлекший за собой отречение Николая II и превращение России в республику? Если верить Генерального Штаба полковнику С. А. Щепихину, об этом практически в открытую ходили слухи – доктор исторических наук А. В. Ганин обнаружил в архивах и обнародовал следующее его свидетельство: «Мы и слухи о готовящемся военном перевороте встречали совершенно спокойно: знали и были убеждены, что при подобном выходе из положения (а выход надо было найти, – так идти дальше невозможно) особа государя останется в полной неприкосновенности… Мы ведь совершенно не знали внутренних отношений в самой царской семье… К сожалению, по-видимому, таким же профаном был и наш возглавитель, наш умный Алексеев. Иначе он должен был или прекратить все то, что происходило на его глазах и не без его попустительства, или же взять в твердые собственные руки кормило власти, заслонив совершенно особу царя. Ни того, ни другого он не сделал и дал себя провести на “мякине”, хотя и был старым, опытным воробьем: мякиной оказался тот почет и уважение, которым его окружали и то внимание, с которым прислушивались к словам этого случайного человека. Он был нужен как лежащее на пути бревно, его оставляли до поры до времени, чтобы сбросить, как ненужный хлам, когда он будет лишь мешать…»^[1714].

С другой стороны, различных версий и трактовок вероятного заговора за столетие возникло много больше, чем я мог бы уместить в главе. По одной из них, арест государя мог произойти еще в 1916 году, но Алексееву помешали стать диктатором болезнь и отъезд в Крым. По другой, чины Морского министерства собирались сбагрить императорскую чету в Англию на борту военного корабля. Согласно третьей, Всероссийский Союз городов в декабре 1916 года хотел сделать царем великого князя Николая Николаевича, а премьер-министром – одного из руководителей Земгора князя Львова. Не вышло – командующий Кавказским фронтом счел, что армия не готова к такой рокировке. Из четвертой версии следует, что Гучков сотоварищи делал главную ставку не на Рузского, а на Крымова, являвшегося «будирующим и организующим началом на фронте»^[1715]. Правда, на Румынском фронте, с которого дотянуться до царского поезда ему было бы, мягко говоря, сложно.

При желании можно допустить, что все эти планы строились одновременно, или выбрать из них наиболее интересный вариант по вкусу, – неважно. В каждой из версий заключен один и тот же принципиальный изъян: они основаны на послезнании. Изобретая сегодня самые изощренные интриги генералов с их телеграммами на руках, следует помнить: это далекое прошлое было для них стремительным, непредсказуемым настоящим. Доктор исторических наук А. В. Шубин прав: «Переворот не произошел до начала массовых революционных выступлений… Если бы не случилась революция, то группа заговорщиков оказалась бы один на один с остальной империей, все еще лояльной Николаю II»^[1716].

Нередки утверждения о том, что генералами двигали амбиции, соображения личной выгоды или иные корыстные цели. Чем обернулось для большей половины генералитета произошедшее в краткосрочной перспективе? Пресловутой «гучковской чисткой».

19 марта (1 апреля) Гучков адресовал генералу Алексееву письмо, указывая на уйму лиц, сидящих в Русской армии на изрядных должностях, но абсолютно не подходящих для командного состава. Причин тому перечислялось множество: скверное знание военного дела, наплевательское отношение к собственному долгу, безволие, бесхребетность, корыстолюбие… Три дня спустя ровно такие же послания были получены командующими фронтами, армиями и командирами корпусов. От них требовалось подготовить списки представителей генералитета с характеристикой каждого и оценкой «годен / не годен» для нынешних постов. На основе этих сведений военный и морской министр подготовил сводку, в которой затем делал пометы: «достоин выдвижения», «может остаться» или же «подлежит изгнанию». С подачи Гучкова штабам фронтов предписывалось не мешкать с увольнениями, по его мнению, негодных генералов. «Всего было уволено и смещено со своих постов до 60 % высших офицеров. Среди них 8 главнокомандующих фронтами и командующих армиями, 35 командиров корпусов (из 68) и 75 начальников дивизий (из 240)», – подводит итог «чистки» профессор А. С. Сенин^[1717]. Сам Гучков на заседании съезда делегатов с фронта 29 апреля (12 мая) 1917 года разглагольствовал: «Одной из основных задач, предстоящих перед мной и Временным правительством, была задача обновления состава русской армии. Надо было дать дорогу талантам… Я знал наш командный состав и знал, что в нем было много людей устарелых, честных людей, – прекрасных служак, но людей, не знающих приемов нынешней войны, не способных проникнуться новыми взаимоотношениями. Приступая к разрешению этой задачи, я понимал, что милосердия к отдельным лицам здесь быть не может. В результате, все, что есть даровитого в командном составе выдвинуто нами. И тут я с иерерхией не считался. Есть люди, которые начали войну полковыми командирами и сейчас командуют армиями, есть командиры полков, которых я минуя все остальные этапы, прямо выдвинул в начальники дивизии»^[1718].

Если говорить об адресатах знаменитой циркулярной телеграммы генерала Алексеева от 2 (15) марта, то генерал Рузский глубоко сожалел, что «в своей длительной беседе с государем вечером 1 марта поколебал устои Трона, желая их укрепить…», и до конца своих дней не мог без волнения говорить о «трагических днях 1 и 2 марта»^[1719]. Он был уволен из армии Алексеевым в апреле 1917 года как неспособный исполнять свои обязанности ввиду «переутомления». Тогда же службу оставил и генерал Сахаров. Наконец, в том же апреле в отставку подал и Гучков.

Сам генерал Алексеев, на котором, по мнению генерала Борисова, «не номинально, а чрезмерно-реально лежала ответственность за войну, само-собою чувствовал на себе все невзгоды государства, сидящего между стульями. Государь, надо отдать ему справедливость, отлично понимал невзгоду Алексеева, а потому, как человек разумный, не относился к Алексееву, как к “изменнику”, “предателю”, а как к истинному слуге России, а с нею и Царя…»^[1720]2. Однако уже на второй день после отречения Николая II он признавался своему генерал-квартирмейстеру Лукомскому: «Никогда не прощу себе, что поверил в искренность некоторых людей, послушался их и послал телеграммы главнокомандующим по вопросу об отречении государя от престола»^[1721]. В мае 1917 года он был вынужден подать в отставку, официально – ввиду состояния здоровья. Подлинными мотивами Алексеев поделился месяц спустя в письме генералу от инфантерии А. П. Скугаревскому: «Я оказался неудобным, неподходящим тем темным силам, в руках которых, к глубокому сожалению, безответственно находятся судьбы России, судьбы армии…»^[1722]. В то же самое время генерал Алексеев доверил бумаге следующую характеристику уже отрекшегося царя – этот интереснейший документ был выявлен историком О. Р Айрапетовым: «N человек пассивных качеств и лишенный энергии. Ему недостает смелости и доверия, чтобы искать достойного человека. Приходится постоянно опасаться, чтобы влияния над ним не захватил кто-либо назойливый и развязный… Ему не хватает силы ума, чтобы настойчиво искать правду; твердости, чтобы осуществить свои решения, несмотря на все препятствия… Его доброта вырождается в слабость… Он был лишен и характера, и настоящего темперамента… Жертва постоянных колебаний и не покидавшей его нерешительности»^[1723]. Был ли он столь же искренен с генералом Лукомским? Конечно, это риторический вопрос. 25 октября (7 ноября) 1917 года Алексеев будет спешить к Мариинскому дворцу, где заседал Предпарламент, но опоздает. Матросы Гвардейского флотского экипажа и солдаты гвардии Кексгольмского резервного полка во главе с комиссарами Военно-революционного комитета (ВРК) около полудня распустят заседание. Караул чудом не узнает в лицо в недавнем прошлом человека № 1 в Русской армии, иначе Алексееву было бы не миновать ареста. Тот уйдет, но не отчается и не смирится с происходящим. День напролет генерал будет пытаться хоть как-то повлиять на ситуацию. Он явится в штаб Петроградского округа, еще не занятый ВРК, попросит обеспечить конвоем, дабы затем пройти в Зимний дворец… Алексееву хотелось быть там, в эпицентре событий. В ответ ему посоветовали воздержаться от скоропалительных действий и исчезнуть.

Генерал Эверт 3 (16) марта поделился с женой тяжелыми думами: «Знаешь, что мне пришлось сделать, – нарушить присягу, обратиться к государю с просьбой отречься от престола…». Он сразу же был заподозрен новой властью в контрреволюционных настроениях. Попытки подтолкнуть его к отставке лишь спровоцировали генерала на резкое неприятие республики, и Гучков приказал ему оставить должность^[1724]. Впоследствии, узнав об убийстве царской семьи, Эверт воскликнет: «А все-таки, чем ни оправдывайся, мы, главнокомандующие, все изменники присяге и предатели своего государя! О, если бы я только мог предвидеть несостоятельность Временного правительства и Брест-Литовский договор, я никогда бы не обратился к государю с просьбой об отречении! Нас всех ожидает та же участь и поделом!»^[1725].

Великий князь Николай Николаевич 11 (24) марта приехал в Могилев, намереваясь приступить к исполнению обязанностей Верховного главнокомандующего. Но возвращения на круги своя не случилось: Временное правительство сообщило великому князю, что это невозможно. Тому ничего не оставалось, кроме как выйти в отставку.

Вице-адмирал Непенин 4 (17) марта был убит в Гельсингфорсе подлыми выстрелами в спину. Личности убийц не были установлены, но впоследствии находились революционные матросы, приписывавшие это преступление себе. Вице-адмирал Колчак в знак протеста против изъятия оружия у офицеров и постановления Делегатского собрания армии, флота и рабочих об их аресте 6 (19) июня 1917 года добровольно сдал свою должность. Полтора месяца спустя Колчак, не желая участвовать в политических играх, в составе русской морской миссии при американском флоте отбыл в США^[1726]. Несколько непохоже на борьбу за влияние в армии и в политике, не правда ли?

Ко двору новой власти, как и последовавшей за ней советской, пришелся только генерал Брусилов. Он и сменил Алексеева на посту Верховного главнокомандующего. Остальные же если и метили в Наполеоны, то напрасно. Здесь мне наверняка припомнят Корнилова – первого революционного генерала, 7 (20) марта 1917 года арестовавшего императрицу с детьми, – и его мятеж. Впоследствии Корнилов утверждал: «Я никогда не был против монархии, так как Россия слишком велика, чтобы быть республикой. Кроме того, я – казак. Казак настоящий не может не быть монархистом»^[1727].

Однако каковы бы ни были убеждения и настроения в высшем эшелоне Русской армии, они не снимают с генералитета ответственности как за дела, так и за бездействие. Ведь даже «милый старик Иванов» явно не спешил с Георгиевским батальоном к Царскому селу. Если государь выехал из Могилева так скоро, что на литерные поезда не успел надлежащим образом погрузиться Собственный Е. И. В. Конвой, то Иванов «набрал индюков, кур, чтобы везти знакомым дамам в Петербург… не отдавал себе отчета, на какое дело едет…»^[1728]. Довод о его нежелании кровавить руки был бы здесь неубедителен. Эти руки не дрожали, подписывая приказ о расстреле в спину нарушающих присягу и удирающих в плен. Кто не желал допускать кровопролития, так это Александра Федоровна – та самая кровожадная, по мнению столь многих, императрица. Она пребывала в уверенности, что в столице хулиганят проголодавшиеся дети – даже когда там действительно полилась кровь.

Вместе с тем Николай II своим отречением, сомнений в подлинности коего быть не может, освободил от присяги на верность всех военнослужащих Русской армии – от нижних чинов до высших офицеров. Он отрекся и от них тоже. Но и среди генералов остались безусловно верные монарху.

Генерал Келлер вскоре после случившегося телеграфировал Николаю II: «3-й конный корпус не верит, что Ты, Государь, добровольно отрекся от Престола. Прикажи, Царь, придем и защитим Тебя»^[1729]. Царь не приказал, а склонять Келлера к присяге Временному правительству приехал не кто иной, как барон Карл Густав Маннергейм – впрочем, тщетно. Гучков отправил верноподданного генерала в отставку.

Считается, что генерал от кавалерии, генерал-адъютант Гусейн Али Хан Нахичеванский тоже отказался присягать новой власти и направил Николаю II телеграмму с выражением своей преданности и готовности прийти на помощь. Однако в действительности ее от имени Хана Нахичеванского, но без его ведома, отправил начальник штаба Гвардейского кавалерийского корпуса генерал-майор барон А. Г. Винекен^[1730]. Корпус же вместе с командиром присягнул Временному правительству чуть более недели спустя после отречения царя. Тогда-то Хан Нахичеванский и вправду отправил телеграмму – правда, адресованную военному министру А. И. Гучкову и следующего содержания: «Довожу до сведения Вашего, что еще до дня присяги вся гвардейская кавалерия от старшего генерала до последнего солдата была и есть преисполнена желания положить жизнь за дорогую Родину, руководимую ныне новым правительством»^[1731]. По прошествии еще нескольких дней свел счеты с жизнью подлинно оставшийся верным короне Винекен.

Доктор исторических наук А. В. Ганин в числе видных военачальников, отказавшихся присягать Временному правительству наряду с вышеупомянутым графом Келлером, называет командующего IX армией генерала от инфантерии П. А. Лечицкого и командира XXXI армейского корпуса, генерала от артиллерии генерал-адъютанта П. И. Мищенко^[1732].

Генерал от артиллерии, генерал-адъютант П. И. Мищенко

Французский военный историк Серж Андоленко вспоминал еще одного генерала – Ренненкампфа. Нет, тот не адресовал Николаю II даже мнимых заверений в лояльности. После начала Февральской революции фон Ренненкампф был арестован и водворен в Петропавловскую крепость, хотя следствие не выявило фактов, достаточных для выдвижения обвинения. И все же: «Если в феврале 1917 г. в Пскове был бы не генерал Рузский, а генерал Ренненкампф, то совета отрекаться он бы Государю не дал»^[1733]. Но фон Ренненкампфа не было в Пскове в феврале 1917-го.

…В августе 1916 года изобретатель Арам Дадиан из Эглиадзина Эриванской губернии обратился в ГВТУ. Он описывал придуманные им «беззвучное ружье», «снаряд-бумеранг»^[1734] и шторки для прожекторов. Дадиан подчеркивал: «Все мои секреты… я могу излагать только лично, перед одним из членов Штаба нашего Вождя, Верховного Главнокомандующего Государя Императора». Еще одним обязательным условием были 10 % от сумм, потраченных на воплощение идей Дадиана, – в порядке вознаграждения. От кулибиных тогда не было отбоя, и к прожектам военные интереса не выказали. 29 марта (11 апреля) 1917 года в Военном министерстве получили новое письмо с прежним обратным адресом: «Я доставил не полные чертежи, инстинктивно не доверяя старому Правительству… В настоящее время, в силу Святого переворота, так как Оборона Отечества перешла в надежные руки, и я желаю работать на нужды Обороны Отечества»^[1735].