Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 67 страниц)

…Завтрак был совершенно не в стиле военного времени. На белых фарфоровых тарелках подавались мясные клецки и отличные бутерброды (уж конечно, не армейские!) и белое вино из бокалов! К обеду зажарили утку. Но мы и сегодня днем знатно пообедали. Сначала тарелка горохового супа из полевой кухни, потом котлеты с жареной картошкой. Уж при такой-то жизни я, конечно, не похудею»^[187].

«Русский солдат. Я те, чорта, насквозь проткну!!

Немецкий солдат. Вали: ранец соломой набит, а брюхо у меня пустое! Все равно с голоду помирать!».

Карикатура, опубликованная в сатирическом журнале «Пугач» в июле 1917 года

Чем дальше, тем заметнее становилась разница между солдатским и офицерским столами, вплоть до ячменного супа против жареного картофеля со спаржей и рисового пудинга под винным соусом летом 1918 года. Подобная несправедливость скверно сказывалась на воинской морали. Высшее командование призывало офицеров не пользоваться своими привилегиями столь явно. Главе Военного кабинета, генерал-полковнику барону Морицу фон Линкеру, воспитывавшему сыновей Вильгельма II, было разрешено брать со стола кайзера 2 яблока и сухари, затем отправлявшиеся семье, – и это считалось привилегией. Весной 1917 года он даже не был уверен, что сможет позволить себе подорожавший кофе^[188]. Пропаганда настаивала на том, что рядовые солдаты кайзера и их командиры равно подвергаются опасностям и переносят тяготы, хотя сытости такие внушения не прибавляли. Пищей можно было разжиться у жителей оккупированных территорий по договоренности с ними или на черном рынке – если таковой существовал в расположении части. Служаки-бауэры могли рассчитывать на посылки из дома с продуктами, хотя война и блокада ослабили сельское хозяйство Германии минимум на 40 %. Некоторые обзаводились целой сетью «поставщиков» в тылу, делясь затем колбасой и сыром с товарищами, иногда – даже безвозмездно. Менее стесненные в еде фронтовики иногда отправляли армейские пайки в фатерлянд в качестве сувениров, хотя таких было немного. В целом потребление мяса в германской армии на исходе войны снизилось до 12 % от довоенного уровня, а жиров – и вовсе до 7 %. Внедрялось их замещение корнеплодами и бобами, либо эрзац-продуктами из того же сырья вроде мармелада из моркови, хлеба из картофеля и льна и т. д.^[189]

Австро-Венгрия успешно обеспечивала собственное население хлебом до 1914 года, но крупных запасов продовольствия на случай затяжной войны не имела. Это скажется, когда Русская императорская армия займет Галицию – житницу Дунайской монархии; когда Венгрия не сможет компенсировать такой утраты; наконец, когда объемы поставок зерна из Румынии окажутся заметно меньше ожидаемых.

Таблица № 2^[190]

Не случайно поляк-солдат 10-й армии писал матери в марте 1918 года: «Я думаю, что мы все умрем от голода прежде, чем нас найдет пуля… Ах, дорогая мамочка, наших собак кормят лучше, чем нас. В капусте кишат черви. И мы еще должны как-то жить и бороться!» По данным австрийской военной цензуры, 90 % писем с фронта содержали жалобы на проблемы с продовольствием и его распределением^[191].

В Османской империи на начальном этапе Великой войны зерна было предостаточно: даже поставки оружия из Центральных держав оплачивались пшеницей. Официально ежедневный рацион турецкого солдата состоял из 900 граммов хлеба, 600 граммов сухарей, 250 граммов мяса, 150 граммов булгура^[192] и по 20 граммов сливочного масла и соли. В действительности, это была «средняя температура по больнице». Геноцид и депортация армян и греков из Западной Анатолии привели в том числе к запустению полей, и без того атакованных полчищами саранчи в 1915 году. Вследствие стремления младотурок показать клыки у пятой части их собственной армии от цинги выпадали зубы.

На этом германском пропагандистском плакате, посвященном событиям 1915 года, турок с аппетитом уписывает корабли: явная аллюзия на Дарданелльскую операцию, оказавшуюся провальной для Антанты

Норма выдачи хлеба по умолчанию зависела от возможности его поставки в войска, а потому могла сокращаться и до 300 граммов, как на Месопотамском фронте к концу войны. Там, где пшеницы не хватало, ее смешивали с ячменем. Мясо случалось в котлах османских солдат раз в неделю, и это было еще неплохо, ведь кое-где его не видели месяцами. Когда на 450 человек приходилась туша быка или несколько овец, в ход шло мясо убитых верблюдов. Инжиром, изюмом или оливками иногда можно было полакомиться, но наесться вволю – едва ли^[193].

Досыта ли ели на фронте и в тылу?

Конечно, это не исчерпывающая история армейского рациона в 1914–1917 годах, а максимум срез ломтя солдатского хлеба. Если присмотреться к нему, взвесить в руке вместе с остальной буханкой, то придется сделать неожиданный на фоне главы вывод: этот кусок хлеба, хотя и куда чаще без слоя масла на нем, должен был быть… сытным.

Судите сами – в течение всей войны вплоть до демобилизации действующей армии и заготовки продовольствия для нее, и объемы его потребления росли.

Таблица № 3^[194]

Рост со 100 до 311 % достаточно нагляден. Да, речь идет о хлебе – том самом, которым Россия до войны была способна завалить без малого мир. В годы Первой мировой войска питались им с аппетитом: с 1914 по 1916-й потребление муки в Русской императорской армии увеличилось с 23,6 миллиона пудов (386 тысяч 568 тонн) до 212 миллионов (3 миллионов 472 тысяч 560 тонн), крупы – с 3,4 (55 тысяч 692 тонн) до 35 миллионов (573 тысяч 300 тонн), овса и ячменя – с 52,6 до 295 миллионов пудов (с 861 тысячи 588 тонн до 4 миллионов 832 тысяч 100 тонн)!

Неспроста официально размеры суточных указных дач продуктов питания (за исключением мяса) в Русской императорской армии в 1914–1916 годах практически не менялись – разве что немного выросли в апреле 1916-го: хлеба – с 2 фунтов 48 золотников (1,023 килограмма) до 3 золотников (1,23 килограмма), сухарей – с 1 фунта 72 золотников (716,6 грамма) до 2 фунтов (819 граммов), риса, макарон, бобовых или иных приварков – с 8 аж до 20 золотников (с 34,1 до 85,3 грамма)^[195].

В литературе также представлены несколько иные данные, хотя и в них не усматривается намеков на голод в войсках.

Таблица № 4^[196]

Так как же быть со всеми вышеперечисленными примерами нехватки питания?! Исследователь А. Б. Асташов, проведя анализ огромного массива шедших с фронта в тыл писем, сделал на сей счет весьма интересное наблюдение. С одной стороны, жалоб на скверное питание в них куда больше, нежели похвал рациону. С другой – и те, и другие носили преимущественно «сезонный» характер. Например, в течение одного лишь 1916 года: на Пасху воинов попотчевали традиционными праздничными куличами и яйцами – и многие не преминули поделиться радостью с родными адресатами, той же весной гвардейские части прибыли из Петрограда на Юго-Западный фронт – и были ожидаемо недовольны рационом; началось Брусиловское наступление – и количество жалоб на еду упало в разы; оно держалось примерно на одном уровне до осени, а в октябре стремительно подскочило и уже не опустится вновь. О локальных особенностях стола ранее уже говорилось. В-третьих, по оценке ученого, большая часть жалоб приходилась на письма солдат не с позиций, а из запасных частей, из резерва, на передовой же они были в немалой степени обусловлены невозможностью приобрести пищу на свои личные средства^[197]. Последнее суждение, правда, выглядит несколько парадоксально – кажется, должно быть наоборот. Известны свидетельства отличных условий проживания солдат, их обеспечения питанием и теплой одеждой именно в тыловых частях: «У нас вся молодежь живет очень весело. Скоро доберемся до немца и покажем ему, как с нами воевать» – а на передовой резервистов ждало «веселье» совсем иного рода^[198].

Разговение солдат 9-й роты 9-го гренадерского Сибирского полка куличами и яйцами на Пасху, 2 (15) апреля 1917 года

Однако даже с фронтовой корреспонденцией, не говоря об иных источниках, дело обстоит сложнее. Значительная часть ее объема потому и оказалась в распоряжении историков, что была задержана военной цензурой. Преобладание негативных отзывов о питании среди писем, не достигших адресатов, неудивительно. Но и окопники могли предвидеть такой итог их посланий домой, прибегая к определенным ухищрениям даже в формально благоприятных описаниях своего быта. Война вынуждала ее рядовых участников осваивать своеобразный эзопов язык для связи с тылом. Свидетельством тому – например, письма русских военнопленных. Цензоры довольно быстро смекнули, что математические знаки сложения и вычитания наряду с буквами «х» и «п» дополняют изложение житья-бытья узников немецких лагерей оценочными характеристиками. Еще одна хитрость, вроде точек в буквах «о» во фразе «Кормление наше хОрОшО», намекающих, что все наоборот, тоже оказалась раскушена. «Военнопленные выработали множество вариантов сообщения об истинных условиях содержания в плену. Чаще всего они превращали передающие нужную информацию слова в фамилии, надеясь на автоматизм действий и невнимательность переводчиков: “Голодников”, “Голодарев”, “Мясников”, “Масляков”» и т. д. В полном виде послание выглядело вполне безобидно: “Я живу здесь с Ермолаем Кормильичем Голодухиным, с которым ты вскоре познакомишься, мы с ним неразлучны”. Иногда при написании даты вместо слова “года” писалось “голода”», – отмечает историк О. С. Нагорная^[199]. Намеки солдат могли оказываться и не столь тонкими. Один из них упоминал о мздоимстве, процветающем в штабе 510-го пехотного Волховского полка, неспроста, а рассчитывая получить от родственников некоторую сумму денег именно для поддержания рублем коррупции в армии – такой вывод сделал цензор, задержавший письмо^[200]. Не меньшее количество фронтовиков попросту скрашивало действительность, не желая огорчать родных и лишаться права и возможности переписки.

Цензурой оказалось задержано и замечательное письмо артельщика 2-го парка 7-й Сибирской стрелковой артиллерийской парковой бригады 3-го Сибирского армейского корпуса Дмитрия Романова, начинающееся так: «Денег погибель по получении письма пошли рублей 10 денег адрес… Здравствуйте дорогие». Он делился пережитыми невзгодами – вечно в пути, продуктов недостает, знай успевай кормить товарищей, сам же успеть пообедать и не надейся: «Дорогой я конечно простудился болела грудь и так сильно кашлял что казалось будто все мозги встряхнул думал не доеду… В голову не приходило что впереди будет еще хуже»^[201]. Артельщика подозревали в краже продовольствия, а ему в ответ на такую неблагодарность оставалось только благодарить однополчан за избрание и угощать их папиросами: «Но ни давал никому ни луковинки ни капусты ничего. Таким образом я для всех стал внутренним врагом». Затем Романов сблизился с начальством, настал праздник и на его улице: «Заведующий хозяйством был славный офицер денежные счеты велись по домашнему часто он выдавал мне крупные суммы не записывая в книгу артельщика. По немногу свои деньги я перемешал с казенными потратив часть своих денег получить их скоро не придется потому что завед[ующего] хозяйством убила лошадь»^[202].

Мораль? Один-единственный ушлый артельщик мог воздействовать на восприятие рациона целым подразделением, прямо или опосредованно меняя мнение о питании в роте в лучшую или худшую сторону. Ну а каждое из отрицательных свидетельств о питании на войне обладало собственной массой, складывающейся в критическую. Действительность, как всегда, была куда сложнее общих показателей и заданных норм дачи, срывом которых мог обернуться любой сбой в снабжении. Иначе с чего бы одним из лейтмотивов в солдатских письмах домой и в 1915, и в 1916 годах становиться сухарям: «1915 года 18 июня [1 июля]. Настя, я тебя попрошу, пожалуйста, не остафте мою просьбу, пришли 1 ф[унт] табаку махорки и сколько небуть сухарей. Пришли поскорее… Больше ничего не присылайте, кроме табаку и сухарей… 1916 года апреля 11 [24] дня.

<…> Дорогая Мамаша, посылку я получил, а деньги нет, ипокорнейше благодарю вас за ето. Дорогая Мамаша, пожалуйста, шлите как можно чаще сухарей»^[203]?

Эскиз полевой глиняной хлебопекарной печи капитана А. И. Теплова. Ее конструкция была столь удачной, что использовалась бойцами Красной армии в ходе советско-польской войны 1919–1921 годов

Многие дореволюционные положения организации армейского тыла продолжали действовать во время Гражданской войны в России, хотя и не вполне соответствовали ее характеру. Затруднения с доставкой провианта частям Красной армии решались запасанием провизии на фронтовых и армейских складах^[204]. В числе прочего задействовались разработки еще периода Первой мировой, тогда не сыскавшие должного применения. Например, инженер В. И. Бушкович еще в 1912 году спроектировал хлебопекарную печь-повозку. Опытная партия таких печей под звучным названием «Марс» в Великую войну прошла полевые испытания, но не более того. Однако в 1920-е годы в советской военной печати подчеркивалось: «Вопрос о типе печей-повозок, пожалуй, можно считать устраненным, ибо печь-повозка “Марс” изобретения русских инженеров Бушковича и Важеевского как будто отвечает всем тем требованиям, которые к ней предъявляются… Отрицательные ее качества почти целиком поглощаются ее положительными качествами». А вскоре авторы предложили усовершенствованную конструкцию своего детища Военно-хозяйственному управлению РККА. Оснащенные печами-повозками «Марс» хлебопекарни испытывались начиная с 1926 года и исправно производили порядка 15 тонн хлеба в сутки каждая. Правда, стальной конь обскакал гужевую лошадку и здесь: полевые подвижные хлебозаводы потеснили проверенную десятилетиями разработку, но о ней вспоминали еще и после Великой Отечественной^[205].

В локальных военных конфликтах 1930-х продовольственное снабжение войск РККА оставалось важнейшим вопросом. На Халхин-Голе в приказе по тылу штаба 82-й стрелковой дивизии от 18 апреля 1939 года особое внимание командиров и комиссаров частей обращалось на обеспечение бойцов кипяченой водой, и горячую пищу им надлежало подавать не реже двух раз в сутки^[206]. Хотя Польский поход того же года показал: «Ж[елезно]д[орожная] администрация при установлении места остановок не учитывает необходимость наличия в этих пунктах воды. В результате эшелоны не имели возможности в ряде пунктов налить кухни, напоить лошадей, обеспечить личный состав водой»^[207]. Отчет же о работе тылов и материальном обеспечении одного из полков во время Польского похода – это просто трагикомедия ошибок и война правок в одном абзаце: «Хозяйственный аппарат и тылы полка в полевых условиях с работой справились <плохо>. На протяжении всего периода, то есть от Смоленска до Прусской границы и обратно, полк не имел случаев перебоя в <некоторых (сахар, соль, табак, [нрзб] хлеб)> необходимых продуктах и фураже. Заготовка мяса, овощей и сена велась не только хоз[яйственным] аппаратом полка, но <главным образом> и д[ивизи]онами на средства, отпускаемые командирам д[ивизи]онов из полка»^[208].

Великая Отечественная война началась для СССР и Красной армии с утраты колоссальных запасов продовольствия, оккупации врагом гигантских посевных площадей и призыва под ружье значительного процента населения сел и деревень. В 1942 году было собрано только 38 % урожая мирного времени. Не случайно пайки красноармейцев потребовалось сократить, энергетическая ценность же их была такова:

Таблица № 5^[209]

В документах периода Великой Отечественной встречаются примеры скверного положения дел с питанием войск. Например, запись в журнале боевых действий 234-го отдельного саперного батальона: «1 Января 1942 г[ода]. Батальон встречает новый год в условиях больших трудностей, самое главное питание но его пока еще недостаточно, суточная пайка дача на человеко-день. 1. Хлеба 300 гр[аммов]. 2. Круп 140 гр[аммов]. 3. Сахара 30 гр[аммов]. 4. Жиров 43 гр[амма]. 5. Мяса 75 гр[аммов]. Перечисленный паек батальон получает с 12 Ноября 1942 г[ода]^[210]. Плохо тем что даже круп и тех нет…»^[211]. Далее идет приписка, что хотя бойцы и командиры истощены, но пока еще никто не умер. Или – это письмо Сталину: «3-й батальон, 9 рота 1043-го полка 284-й стр[елковой] дивизии. Питание было поставлено очень плохо. Хлеба не выдавалось суток по трое, горячая пища готовилась не всегда, часто была не соленая / период май-июнь [19]42 г[ода] / Бойцы побирались по деревням, затем пекли лепешки из гнилого картофеля. Отсюда была плохая боеспособность целого подразделения. Я беру примеры непосредственно из части, в которой находился я…»^[212]. Или – фрагменты текста донесения начальника отдела эвакогоспиталей Вологодского облздравоотдела военврача 1-го ранга В. З. Дановича заместителю председателя Вологодского облисполкома А. М. Лобанову: «“Котловое питание” б[ывших] военнослужащих прогрессивно ухудшается <…>. Уже в ноябре начались перебои со снабжением по установленным нормам. <…> Все госпитали Череповца (а это относится к госпиталям и других мест области) не получили для питания б[ывших] военнослужащих, остающихся мобилизованными, значительные количества мяса, жиров и пр. Все госпитали области за 5 месяцев пребывания в системе НКЗ совершенно не получали сахара. <…> В результате питание персонала эвакогоспиталей ухудшилось значительно не только за счет снижения норм, а главным образом вследствие неполного и несвоевременного отоваривания выделенных фондов и попыток ряда организаций, обязанных снабжать работников госпиталей, ссылаться на независящие от них обстоятельства. Калорийность пищи в ЭГ 3738 пала до 1440–1100 (это относится и к др[угим] ЭГ). <…> Вместо 100–118 гр[аммов] белков личный состав получает только 43,55, из коих полноценных, т[о] е[сть] животных, белков всего 6,55»^[213]. Данные цитаты из первоисточников приведены здесь не для далеко идущих выводов на их основе, вне контекста рискующих оказаться неверными. Однако они наглядно показывают бессмысленность пересудов о том, более или менее сытно питались на войне солдаты Русской и Красной армий – в обеих армиях служили и воевали живые люди, одинаково довольные наличием пищи и страдавшие в случае ее нехватки.

…В заключение хотелось бы привести впечатляющую цитату из записок русского воина Первой мировой, чье имя было зашифровано в аббревиатуре К. Р. Т.: «Во дворе водилось много диких голубей, и однажды я увидел, как оружейный каптенармус их стрелял патронами с уменьшенным зарядом. Кокосовые пули дробили голубей, которых каптенармус стрелял для еды. Я попробовал и эту охоту, причем бил исключительно в голову, снимая голубей даже с креста домовой церкви»^[214].

Так вышло, что стрельбой по птицам в истории России последнего царствования остался наиболее известен сам император Николай II. В наши дни ему нередко пеняют на стрельбу по воронам. Этот сюжет был отражен и в фильме Элема Климова «Агония» 1974 года. Непременными аргументами здесь служат цитаты из дневника самого царя, правда, относящиеся к периоду до 1905 года включительно. Упрекаемая за жестокость и расточительство Царская охота на поверку оказывается соответствующей «Правилам об охоте», принятым еще в 1892 году, в царствование Александра III^[215]. Безусловно, садистом, тем более по меркам эпохи, Николай II ни в коей мере не был. Однако и птиц он убивал не ради пропитания, в отличие от верноподданного ему К. Р. Т. На завтрак в Ставке не подавали ворон, отнюдь – он был прост и изыскан, зато включал в себя маленькие радости жизни. По воспоминаниям адмирала А. Д. Бубнова: «У дверей на балкон стояла закуска, и Государь хозяйским оком следил, чтобы все могли подойти к ней и выпить рюмку водки»^[216]. На остальную территорию Российской империи, включая фронт, распространялись положения «сухого закона». Однако действовал ли он? Попытке ответить на этот вопрос посвящена следующая глава.

«С ВОДКОЙ СЕРДЦУ В КУЛАК НЕ ВСТУПИТЬ…»^[217]

Опьянение с совершенною бесчувственностию.

Пособия: раздев и положив пьяного, как сказано при апоплексии, прикладывать ему на голову холодные примочки, обливать голову холодною водою, намазывать мошонку дегтем, ставить клистир из воды с уксусом; если может глотать, то давать ему пить больше теплой воды и производить рвоту щекотанием зева пальцами или перышком. Когда больной придет в себя, то дать ему выспаться, и если после сна остается еще общая слабость и род оглушения, то дать больному выпить чашку черного кофе или стакан воды с 10 каплями нашатырного спирта^[218].

Spiritus vini, vidi, vici?

Вынесенные в эпиграф «пособия» – не выдумка и не шутка. Ни инспектор Самарской губернской врачебной управы доктор медицины и хирургии Э. К. Финке, ни будущий автор «Великой» военной реформы генерал-фельдмаршал Д. А. Милютин не были склонны шутить здоровьем офицеров Русской императорской армии. А полсотни лет спустя в воюющей России впервые были введены ограничения на продажу алкоголя. В апреле 1905 года псковский губернатор А. В. Адлерберг принялся создавать в губернии ополчение, заодно прекратив питейную торговлю: вино не должно было сбивать ратников с пути истинного в пункт формирования дружин^[219].

То еще не был пресловутый «сухой закон», принятый в начале Первой мировой войны, но и он возник не моментально. Предыстория запрета алкоголя в 1914 году содержит ряд постепенных решений, подводящих народ и армию к итоговому указу. 22 мая (4 апреля) император «высочайше повелел принять к неукоснительному исполнению “Меры против потребления спиртных напитков в армии”». В рамках данных мер предполагалось создавать полковые общества трезвенников, вовлекать в которые новых членов надлежало военному духовенству (посредством просветительской деятельности и антиалкогольных проповедей). С введением 17 (30) июля военного положения в ряде губерний там же оказалась под запретом и продажа спиртного.

Два дня спустя была объявлена всеобщая мобилизация, а затем – война. Практически сразу толпы преимущественно запасных солдат буквально атаковали 230 питейных заведений в 33 губерниях и уездах. Пили мобилизованные, кто – за будущие подвиги, кто – глуша вином и водкой страх перед неизбежным и неизвестным. Пили их семьи, прощаясь с кормильцами. Случалось, что мужчин признавали негодными к службе, и уж тут на радостях пилось все, что горит. Один из таких счастливчиков, запасной Иван Семенов, отметил второй день рождения, а на следующее утро за неимением водки опохмелился политурой и умер^[220].

Как отмечает доктор исторических наук О. А. Сухова: «Подобное поведение оправдывалось именно жертвенным характером войны (“перед смертью все дозволено”). В образе “солдата” традиционно главной темой, обусловленной одним из первичных инстинктов человека, был “страх смерти”, ощущение возможности или неизбежности которой снимало многие ограничительные запреты на поведенческие нормы патриархального общества»^[221]. 18 (31) июля 1914 года 215 запасных Маисской волости Городищенского уезда Пензенской губернии разгромили винную лавку в селе Столыпине. Отправленная туда же пехотная рота не помешала призывникам повторить погром на следующий день, а многие из них затем отправились шататься по лесу. 21 июля (3 августа) те же пензенские крестьяне, но численностью уже до полутысячи человек, ограбили казенную винную лавку в селе Малый Азясь. В процессе толпа разрослась до 2000 громил, почти все село решило погулять и обзавестись дармовым вином. Не обошлось без применения полицией силы, один из призванных погиб, даже не добравшись до фронта. Много больше крови в тот день пролилось в Царицыне, где солдатки переполошились из-за выдачи им пособий, а будущие солдаты пошли громить сборный пункт – в итоге, 20 погибших и 24 раненых. В селе Переезде Аткарского уезда Саратовской губернии винную лавку 23 июля (5 августа) осаждали даже подростки и дети 12–16 лет, в том числе три девочки^[222]. Беспорядки деялись по обе стороны Урала, в Барнауле «ужасы волнения и пожары 22–23 июля с[его] г[ода] произошли исключительно вследствие разгрома винного склада»^[223].

Заковывание зеленого змия в кандалы тем временем продолжалось. 30 июля (12 августа) Совету Министров было предоставлено право регулировать цены на вино, водку, пиво и чистый спирт, а заодно на табак с махоркой – в регионах, где оставалась в силе казенная торговля алкоголем, и в установленных границах. Резон был прост: акцизы, призванные поддержать казну копейками с градусов для вина (не более 20 копеек) и ректификата (32 копейки – «потолок») и рублями с ведер сороградусной (не свыше 12 рублей 80 копеек) и спирта (в пределах 20 рублей).

1 (14) августа Совет Министров одобрил предложение главы МВД о ряде запретов касаемо крепкого алкоголя: распития на улицах, дорогах, площадях и т. д. «в черте усадебной оседлости селений» – проще говоря, в сельской местности, появления там же в нетрезвом виде, хранения спиртных напитков дома частными лицами, равно как их надомного производства и продажи. Чайные, столовые и иные «заведения трактирного промысла», в которых спиртное и так не подавалось, не должны были иметь коридоров с проходами к помещениям, где оно хранится^[224].

«– Сколько же раз тебя за изготовление ханжи привлекали?

– И не сосчитать. Много раз! Потому что ханжа уж очень привлекательна».

Карикатура времен Первой мировой, высмеивающая изготовление контрафактного спиртного

10 (23) августа циркуляр, адресованный управляющим акцизными сборами, повысил их размеры с вина, спирта и пивоварения^[225]. Тогда же употребление спиртного было строжайше запрещено и в армии. Ну, а дюжину дней спустя «Государь Император, 22-го сего Августа, Высочайше повелеть соизволил: существующее воспрещение продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в Империи продолжить впредь до окончания военного времени».

Закрывшись, ренсковые подвалы и трактиры уже не открылись вновь. Буфетчики взывали к губернаторам, а получив отказ, многие из них принимались торговать спиртным из-под полы. Изобличенных в этом ждали штраф в 3000 рублей или три месяца за решеткой, причем дельцы нередко соглашались отправиться в узилище, а не лишиться чистогана. Своеобразными рекордсменами стали бутлегеры в Кронштадте, о которых Департаменту полиции стало известно от осведомителя уже 25 июля (7 августа) 1914 года: «На Песочной и Чеботаревой улицах в казенных винных лавках производится тайная продажа водки, чин сыскного отделения, наблюдающий за этим участком, подкуплен»^[226]. Помимо спекуляции, негативным следствием «сухого закона» стал резкий рост спроса на спиртосодержащие жидкости, прежде всего – денатурат и политуру.

Их употребление могло серьезно отравить, ослепить и даже убить человека. Многих этот риск не смущал, пьяницы с фантазией же пытались подстраховаться: «Процеживали денатурат через горячий черный хлеб, обрезав у него корки, потом кипятили его в самоваре с гвоздикой, корицей, луком или с лимонной кислотой. Часто бутылку денатурата смешивали с двумя бутылками воды и пили». В Ставропольской губернии рецепты самопальных напитков – кишмишовки, варенки, браги, фруктового вина и разнообразных настоек – даже умудрялись печатать в газетах. Как результат, к 1915 году там стало производиться больше самогона, чем до войны^[227]. В Пензенской губернии повышенным спросом стал пользоваться квас. Его варили из смывки с пчелиной вощины, сдабривали табачным отваром и перцем для пущей крепости^[228]. На каждую хитрую выдумку власть вводила новые ограничения, иной раз доходившие до абсурда. С врачей брались объяснительные об использовании ими этанола, а в августе 1916 года в Тамбове за торговлю муравьиным спиртом поплатился аптекарь Я. С. Бессмертный^[229].

Распитие даже яда сближало людей, притом иногда причудливым для них самих образом. В Старицком уезде прифронтовой Тверской губернии в марте 1915 года в полицию угодил крестьянин П. Шевяков. Образцовый семьянин, кустарь-горшечник, он был сбит с толку «двумя неизвестными солдатиками». Прохожий предложил сообразить на троих, собутыльники набулькали спирта ему в стакан и плеснули туда же кваса. Выпив, Шевяков забыл себя – характерное последствие употребления денатурата. В январе же в Твери городовые замели австрийского военнопленного по фамилии Корежь и русского рабочего Бурова. Они вместе пустились на поиски выпивки и в итоге допьяна напились того же денатурата. Однако, и это важно подчеркнуть, за два (1914–1915) года ни один солдат или ратник во всей губернии не был задержан хмельным^[230].

В то же время в Русской императорской армии периода мобилизации «сухой закон» слабо способствовал укреплению воинской дисциплины. Это видно из воспоминаний Д. П. Оськина, вынужденного стрелять в воздух, чтобы построить пьяных резервистов^[231]. Профессор Френкель описывал «бешеный экстаз разрушения», охвативший призванных из запаса немолодых солдат во время постоя в здании школы. Причиной этого стало распитие ими спиртного, обнаруженного в оставленных немецких квартирах^[232]. Позднее в Сольдау как нижние чины, так и офицеры были вынуждены утолять алкоголем жажду ввиду полного отсутствия воды в городе. Как следствие, однажды пьяных солдат даже не удалось собрать на вечернюю молитву.

Ротмистр Литтауэр в своих мемуарах живописно изобразил командира 1-го эскадрона своего полка Петрякевича, который в ответственный период вторжения в Восточную Пруссию всегда был навеселе и не расставался с водочной флягой. Выпить с ним был не прочь и полковник В. Ф. Рот, замещавший должность командира Сумского гусарского полка. «Как-то полк сражался рядом с чьим-то поместьем… на веранде накрыли стол для офицеров двух резервных полков. <…> Рот, сидя во главе стола, развлекал офицеров историями. Под разрывы шрапнели было выпито немало вина... – свидетельствует ротмистр Литтауэр, признаваясь далее, – с каждым днем все труднее и труднее было купить водку. Но через полкового врача или ветеринара мы всегда могли выписать рецепт на получение чистого спирта для медицинских целей. Из спирта мы научились делать отличную водку…»^[233].

Увы, неумеренные возлияния не были чем-то из ряда вон выходящим для офицерской среды. Такое положение вещей поддерживалось и войсковыми праздниками, число которых в предвоенные годы доходило до 214^[234]. Генерал М. В. Грулев не случайно называл их закоренелой язвой, внедрившейся в армейский быт под видом преемственности традиций^[235]. На передовой дела обстояли иначе – как минимум в силу постоянного риска для жизни. Однако и там память о праздниках, сближавших военных, не спешила улетучиваться.