Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 67 страниц)

Первая волна беженцев из западных губерний достигла Москвы вскоре после объявления войны. Только с 12 (25) сентября по 14 (27) октября 1914 года через московские вокзалы прошли 33 502 беженца – в среднем по тысяче человек ежедневно^[1479]. Для сравнения – до окончания 1915 года через Алатырь проследовало всего 44 тысячи беженцев^[1480].

Как отмечалось ранее, численность прибывающих партий была сравнительно небольшой по сравнению с захлестнувшим Центральную Россию с середины 1915 года людским потоком. Тогда, по воспоминаниям современника событий, московского художника Л. Н. Хорошкевича, «осенью фронт встал. Москва переполнилась беженцами, польками из-под Ченстохова, Львова…»^[1481]. Исследователь истории населения Москвы И. Н. Гаврилова оценивала массовость наплыва беженцев в город в 145 тысяч человек. По исчислению за 1915 год, к концу его в Москве находилось 141,5 тысяча беженцев^[1482].

Дело их регистрации на местах было поставлено следующим образом. Еще 7 (20) августа 1914 года уездным полицейским управлениям адресовалось циркулярное предложение № 125 об учете прибывающих в зону их ответственности беженцев. Соответствующие рапорты должны были подаваться исправниками и полицмейстерами в первый стол канцелярии московского губернатора с периодичностью примерно раз в 2 недели.

Анализ этих документов, к сожалению, отложившихся в архивах далеко не в полном объеме, рисует следующую картину развития событий. В первые месяцы 1915 года до конца марта включительно в большинство уездов Московской губернии беженцев из регионов по соседству с театром военных действий почти не прибывало. На карандаш брались только отдельные беженцы, приискание жилой площади и работы для которых не создавало затруднений. Например, беженец из Варшавской губернии Ян Прувинский был трудоустроен на Мытищинском вагоностроительном заводе, а приехавший из Лодзинской губернии в конце февраля сельский учитель Иван Польковский за без малого 3 недели успел поработать в земской школе в Ивантеевке и устроиться рабочим на станции Лосиноостровская^[1483].

Канцелярия губернатора перенаправляла уездным исправникам запросы организаций помощи беженцам о пребывании во вверенных им уездах тех или иных персон из числа беженцев и о том, «в какой степени каждый из них нуждается в выдаче единовременного пособия». Вплоть до мая 1915-го их имущественное положение в рапортах с мест в большинстве своем характеризовалось фразой «в помощи не нуждается». Не исключено, что уездные исправники не вникали надлежащим образом в условия жизни на новом месте каждого беженца или беженской семьи. Порой информация о вновь прибывающих в уезд запаздывала на месяцы – в частности, серпуховской уездный исправник докладывал об осевших на его территории с 15 (28) января по 1 (14) февраля в рапорте от 18 (31) мая. Составлялись рапорты порой абы как: общественным положением, наряду с «крестьянками» и «мещанками» могло служить «жена грузина».

Летом того же года количество беженцев в губернии еженедельно пополнялось сотнями, если не тысячами людей. Многие из них изначально прибывали в Москву, откуда перенаправлялись в один из уездов – в частности, именно таким был маршрут осевшей в Подольском уезде партии из 32 человек, ранее жителей Риги, Вильно, Лодзи, Радома, Варшавы, Брест-Литовска и т. д. Одновременно с этим отмечалось и выбывание отдельных беженцев, следовавших в Москву^[1484].

Отношение высокопоставленного московского чиновничества к прибывающим в город беженцам иллюстрируют воспоминания уполномоченного Всероссийского союза городов Е. А. Никольского, сопровождавшего партию выходцев из Козениц Ивангородского крепостного района: «Наконец, после десяти дней путешествия рано утром мы прибыли в Москву. <…> Тотчас же по прибытии поезда я отправился к московскому губернатору. Оказалось, что он еще спал. Он долго меня не принимал и, наконец, принял. Нравоучительным тоном учителя с учеником он долго объяснял мне, что дело нашего устройства его не касается, и указал, что мне надлежит обратиться к градоначальнику.

Я поехал к градоначальнику. После долгого ожидания меня принял его помощник. Он выслушал, попросил подождать. Через два часа вышел и сказал, что градоначальник просил передать, что беженцы его не касаются, что не может ничем помочь и советует обратиться к городскому голове.

Я был у губернатора в восемь часов утра. Вышел от градоначальника около трех часов дня и узнал только то, что судьба 1 028 человек ни того, ни другого не касается. Я отправился в городскую управу.

Городской голова оказался в управе – опять просит очень вежливо подождать. Сижу я жду. Стрелки часов показывают пять часов вечера. На мою настойчивую просьбу, что у меня дело спешное, не терпящее замедления, дежурный чиновник отвечает, что в кабинете головы идет совещание, его присутствие там необходимо, а потому до окончания совещания он принять меня не сможет…»^[1485].

Дабы попасть на прием к городскому голове М. В. Челнокову, Никольскому пришлось применить силу. В ответ на просьбу уделить внимание нуждам новых беженцев, не имеющих даже крыши над головой, Челноков попросил уполномоченного покинуть кабинет. Вышедший из себя Никольский «в каком-то исступлении начал истерически кричать, насколько я теперь помню, следующее:

– На всем пути с театра военных действий и здесь, в Москве, в сердце России, никому вообще – ни вашему губернатору, ни градоначальнику, ни вам, здесь сидящим, сытым, жирным и, видимо, довольным собой, – нет никакого дела до несчастных 1028 человек, сидящих в настоящее время в грязных товарных вагонах голодными, больными, с женами и детьми»^[1486].

Ослабев из-за недоедания в пути до Москвы, он от волнения лишился чувств. Видимо, происшедшее впечатлило городского голову – он принес пришедшему в себя Никольскому извинения и пообещал принять вновь прибывших беженцев на попечение.

Власти оказались явно не готовы к такому вызову времени, впервые отреагировав на него только ближе к середине лета 1915 года. 1 (14) июля 1915 года Совет министров учредил должности главноуполномоченных по устройству беженцев на Северо-Западном и Юго-Западном фронтах. Ими стали члены Государственного совета князь Н. П. Урусов и С. И. Зубчанинов соответственно. Тогда же в структуре МВД появился и начал работать Отдел по устройству беженцев. Главноуполномоченные имели право выходить на представителей государственной и военной властей вплоть до губернаторов, министров и начальников снабжения фронтов. Для решения задач на местном уровне Урусов и Зубчанинов полагались на особоуполномоченных районов фронтов, отвечавших каждый за свой участок и организацию помощи беженцам на нем. Вопросы надгубернского масштаба могли быть подняты на областных совещаниях с участием правительственных лиц, представителей общественных организаций и Российского общества Красного Креста. На практике все оказалось сложнее, чем в теории: главноуполномоченные не справлялись. Координация с властями на местах хромала, ответственные за дело продовольственного снабжения беженцев успешно наживались на нем. Правовая база в отношении самого статуса беженца – и та была заложена уже на исходе лета с подписанием императором закона «Об обеспечении нужд беженцев» 30 августа (12 сентября) 1915-го^[1487].

Заметно живее на насущные проблемы беженства реагировали земства. Интересно, что московское послужило для них организующим началом – ведь именно в Москве 30 июля (12 августа) 1914 года был учрежден Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам (ВЗС), вслед за которым возник Всероссийский союз городов (ВСГ).

Складывающаяся все более угрожающе ситуация требовала от земств разрешения ряда вопросов оказания помощи беженцам, профилактики распространения инфекционных заболеваний в местах их размещения, необходимости урегулирования в целом хаотичных беженских процессов и т. д. 7 (20) августа 1915 года Московская губернская управа созвала совещание председателей уездных управ при участии представителей ВЗС и ВСГ. По его итогам было принято постановление о том, что «дело эвакуации и организации беженцев может быть решено лишь теми общественными организациями, чья деятельность имеет всероссийский характер»^[1488].

Вопрос о ведении помощью и устройством беженцев, прибывающих в Московскую губернию, по мнению совещания, должен был решаться на уровне местных земских управ. Решения о распределении обязанностей между ними и уездными комитетами ВЗС принято не было. Не прибавилось ясности и в отношении находящихся на территории Москвы и губернии масс беженцев. Совещание сознавало необходимость разгрузки переполненного ими города. Было решено просить уездные земские управы о подготовке жилищ для их временного размещения, с установлением лимита – не более 300 человек для каждого из уездов^[1489].

По-прежнему оставался актуальным вопрос об организации врачебно-питательных пунктов по возможным путям следования беженцев, в частности, грунтовым дорогам. По нему было постановлено извещать губернский комитет ВЗС об открытии новых пунктов как на грунтовых, так и на железных дорогах^[1490].

23 августа (5 сентября) 1915 года на заседании Московского губернского комитета ВЗС была избрана комиссия из числа представителей Главных комитетов Земского и Городского союзов и их санитарных бюро, кроме того – Московского городского самоуправления с санитарным бюро, губернского комитета ВЗС, Центрального Комитета кооперативов, Общества помощи жертвам войны, национальных обществ и профсоюзов.

Функции данного органа определяли следующие направления работы:

установление связи с эвакуируемыми местностями;

общий учет беженцев;

эвакуация беженцев в губернии распределения;

информирование руководства губерний о количестве прибывающих на их территорию беженцев;

разрешение организационных вопросов, возникающих на местах.

Последнее вверялось особым комиссиям, образуемым при губернских и уездных комитетах ВЗС и включающим также представителей кооперативов и других местных организаций.

В ведении губернских комиссий должны были находиться:

Организация регулярного получения предварительных сведений о количестве движущихся в губернию беженцев, о путях, по которым они движутся, и о времени их прибытия в пределы губернии.

Урегулирование движения беженцев по путям сообщения, их транспортировка по железным дорогам.

Организация помощи в пути:

а) Движение по железным дорогам:

а-1) питание в поездах или питательных пунктах;

а-2) организация отрядов, сопровождающих поезда;

а-3) изоляция заразных больных и их семей.

б) Движение по шоссе:

б-1) устройство питательных пунктов, ночлежных приютов;

б-2) проверка регистрации;

б-3) врачебно-наблюдательные пункты;

б-4) изоляция заразных больных и их семей;

б-5) ветеринарный надзор;

б-6) устройство кузниц.

Устройство распределителей в губернии, распределение беженцев, помещения для людей, скота, вещей и бани; питание; медицинский осмотр и помощь; регистрация; сортировка; ветеринарный контроль.

Устройство ветеринарных убежищ для более или менее длительного пребывания до эвакуации.

Сбор сведений о требованиях на труд (бюро труда), о местах для приюта беженцев.

Эвакуация в уезды, города и за пределы губерний.

Функции же уездных комиссий и местных комитетов заключались в призрении беженцев на местах (организации труда, устройстве жилых помещений, доставке топлива, питании, медицинской помощи, обучении и т. д.)^[1491]. Оно должно было осуществляться в соответствии с разработанными руководящими положениями о помощи беженцам на местах. В них подробно регламентировались условия размещения беженцев, обеспечения их продовольствием и медицинской помощью.

В помещениях, предназначенных для расселения беженцев, на каждого из размещенных в них должно было приходиться не менее 7 квадратных аршин (3,54 м²) площади пола. Кроме того, каждого проживающего надлежало снабдить койкой, матрасом, подушкой, двумя сменами постельного (простыни, наволочки, полотенце) и «носильного» белья (рубаха, кальсоны или юбка, чулки или носки). Помещение должно было быть обеспечено умывальником, лампами, шкафом или полками для посуды.

Кухни располагались отдельно от жилых комнат. Перечень необходимых для них предметов включал: кухонный стол, табуретки или скамьи, обеденный стол, ларь для припасов, кадку для воды, ковши, ведра, ушат, судомойку, котлы или чугуны для щей и каши, разливательные ложки, большие вилки, солонки, куб для кипячения воды или самовар, шумовки, швабры, корыта или лоханки для стирки^[1492].

Отмечалось, что при расселении беженцев семьями в отдельных квартирах было бы оптимально организовать их питание в общих столовых. В качестве возможной альтернативы обеспечению беженцев квартирами в натуре предлагались выплаты так называемых «квартирных денег» в размере установленного в уезде казенного квартирного пайка для семей запасных либо одобренном губернским комитетом.

Обеспечение пищевым довольствием должно было производиться в натуре либо путем выдачи столовых денег в размере пайка для семей запасных. В первом случае рацион взрослого беженца предполагал утром и вечером – чай с хлебом, на обед – щи или суп с мясом, кашу, хлеб. Дневная норма мяса на одного человека равнялась ¼ фунта (102,4 грамма), хлеба – 2 фунтам (819 граммов). Чай и сахар распределялись по месяцам (½ и 2 фунта / 204,75 и 819 граммов соответственно). Детям, ко всем прочему, планировалось выдавать молоко^[1493].

Медицинской помощью беженцы должны были пользоваться в земских лечебницах на общих с местным населением основаниях. Соответственно организовывать крупные поселения беженцев надлежало в местах, доступных для медицинского надзора со стороны земских и фабричных амбулаторий и госпиталей ВЗС. Кроме того, предписывалось отведение специальных помещений для изоляции заразных больных. В случаях, когда поселения беженцев окажутся удалены от лечебниц, в них следовало организовывать медицинскую помощь в соответствии с нормами, установленными для рабочих нефтяных разработок.

Данный план работы был заслушан на заседании губернского комитета ВЗС от 26 августа (8 сентября) 1915 года, а затем разослан в уездные и местные комитеты помощи больным и раненым в Московской губернии. Тогда же была спланировали сеть питательных пунктов на железных дорогах. К осени 1915-го их частично организовали, а новые продолжали устраиваться на станциях Можайск, Кубинка, Наро-Фоминск, Серпухов, Волоколамск, Лосиноостровская, Подмосковная и Перово^[1494].

Однако несмотря на улучшение условий транспортировки беженцев через территорию губернии, немалое их количество успело осесть в ней – как большими группами (например, в Гжели или Богородске), так и отдельными семействами. На заседании председателей уездных земских управ еще 7 (20) августа прозвучало мнение о неприемлемости такого положения вещей, но и дело помощи беженцам не допускало отлагательств. В уездах за него взялись местные организации – комитеты помощи больным и раненым воинам, кооперативные товарищества, приходские и участковые попечительства, а также особые комитеты по вопросу о беженцах, организованные под председательством предводителей дворянства.

В своей деятельности на местах они неизбежно сталкивались с множеством проблем. Например, в Дмитрове и уезде осмотр домов для квартир беженцев обнаружил пригодность лишь одного дома, стоимость аренды жилой площади в котором составляла 30 рублей в месяц. В этой связи Исполнительная комиссия постановила «признать принципиально желательным найти помещение для временного помещения беженцев и для дешевых квартир»^[1495]. Помочь в этом чиновникам вызвались учащиеся земских школ. Для маленьких детей беженцев был организован детский сад на 50 человек, но также требовалось помещение для открытия начальной школы.

Порядок выдачи пайков одномоментно установить не удалось. Особенно сложным был вопрос об обеспечении пайками группы еврейских беженцев – немудрено, если вспомнить умирающих от голода на станции Бологое. Его решение отложили с тем, чтобы выяснить, последует ли параллельно какая-либо помощь им от национальных организаций в Москве.

Совещание от 28 октября (10 ноября) постановило поручить учителям школ города и уезда «обследовать» положение отдельных семей беженцев. Затем, в случае удовлетворения ходатайства нуждающихся, семьи, имеющие работоспособных членов, должны были обеспечиваться пайками в течение двух недель, после чего подавать очередное прошение с его обсуждением и т. д. Дело обеспечения беженцев продовольствием затягивалось. До наступления первых холодов в начале ноября не удалось решить вопрос и с размещением беженцев, по-прежнему пользующихся неотапливаемыми, малопригодными для жилья помещениями^[1496].

Но еще раньше, 2 (15) сентября 1915 года на заседании губернского комитета ВЗС было признано, что «несмотря на все меры, предпринимаемые Всероссийским Земским Союзом и Всероссийским Союзом Городов в деле упорядочения движения и размещения беженцев, дело это мало подвигается и до сих пор находится в совершенно хаотическом состоянии: никто не знает, откуда ждать наплыва беженцев, куда их направлять, где размещать»^[1497]. К тому моменту и ВЗС, и ВСГ стали для власти едва ли не бельмами на глазах: «Дела они ведут беспорядочно, не могут дать отчетов в израсходованных казенных деньгах, что они – особенно Союз городов – представляют гнездо и оплот революции, что все существование союзов подрывает авторитет власти…»^[1498]. Вместе с тем правительство элементарно не поспевало за ними, и даже урезание денежных выплат Союзам не могло ликвидировать этого отставания. Требовалось срочно возглавить дело оказания помощи беженцам, восстановить упущенное главноуполномоченными влияние на ситуацию, не взваливая на себя, однако, всю меру ответственности за ее развитие. Так возникло Особое совещание по устройству беженцев, образованное согласно утвержденному 30 августа (12 сентября) 1915 года «Положению об обеспечении нужд беженцев».

Первое заседание Особого совещания состоялось 10 (23) сентября 1915 года. Показательно, что министр внутренних дел князь Щербатов присутствовал только на нем – далее и он сам, и его преемники делегировали эту работу своим товарищам, то есть заместителям^[1499].

На том заседании виднейшие люди говорили правильные вещи, хотя сходились во мнениях далеко не обо всем. Глава Польского комитета по оказанию помощи жертвам войны в Москве А. Р. Ледницкий подчеркивал, что использование труда беженцев несправедливо, на что воронежский губернатор Г. Б. Петкевич заметил ему: есть две категории беженцев – крестьяне и разночинцы, и первых нужно заставлять работать! «Поставить правильно дело о беженцах совершенно невозможно», – сетовал князь С. В. Четвертинский. «Принудительная эвакуация в таком виде, как совершается теперь – гибельна для населения», – согласился адвокат А. Ф. Кони. Однако резолюция о признании принудительного или поголовного выселения абсолютно недопустимым была отвергнута. В итоге, ее большинством голосов признали «мерою безусловно вредною, но в тех случаях, когда она неизбежна, она должна быть проводима с особой осторожностью, согласно указаниям Верховного Главнокомандующего»^[1500]. В этой связи тем более оригинально выглядит суждение историка С. В. Куликова о том, что выселения в 1914–1915 годах проводились вопреки мнению царя и правительства^[1501].

Второе заседание 14 (27) сентября прошло более конструктивно. Внутри Особого совещания были образованы 4 комиссии: по общим вопросам (во главе с товарищем министра внутренних дел князем В. М. Волконским), по вознаграждению за убытки и выдаче временных ссуд и пособий беженцам (под началом члена Государственного Совета А. И. Лыкошина), по устройству беженцев в тылу (руководитель – член Государственного Совета граф А. А. Бобринский) и по распределению кредитов, спускаемых на нужды беженцев. Последняя под чутким руководством товарища министра внутренних дел Н. В. Плеве тут же составила смету выплат польским, литовским и латышским организациям помощи беженцам. Коснулись и вопроса об их численности: «К 8 сентября в различных губерниях находилось около 750 000 беженцев. Не исключается и увеличение этой цифры до трех миллионов»^[1502]. Ну а под занавес прозвучали поздравления со второй годовщиной создания Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны для оказания временной помощи посрадавшим от военных бедствий. Именно эта, уже упомянутая мной ранее организация первой протянула беженцам руку помощи в самом начале войны.

Эскизы отличительных знаков Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны на околыше головного убора и нарукавной повязке

Комитет был учрежден 14 (27) сентября 1914 года и состоял под почетным покровительством великой княжны Татьяны Николаевны. Непосредственное руководство его деятельностью осуществлял председатель, член Государственного совета, гофмейстер императорского двора А. Б. Нейдгардт. Работа Комитета охватывала широкий спектр вопросов, в частности, к предметам его ведения относились: оказание беженцам единовременной материальной помощи, содействие отправке на родину или на место постоянного жительства, трудоустройство и т. п. Он пользовался правительственной поддержкой, выражавшейся в миллионных государственных субсидиях. Часть поступлений давали пожертвования и кружечные сборы.

Правда, в Московской губернии уездные отделения Комитета открылись сравнительно поздно – постановление о них было принято только 5 (18) сентября 1915 года. Из полученной от Особого совещания в качестве аванса суммы в 30 тысяч рублей 21 тысяча была распределена между уездами, по 1500 рублей на каждый из них. Московскому уезду было ассигновано 3000 рублей, а еще 9000 рублей остались нераспределенными до поступления уточненных сведений о суммах, требующихся для покрытия дополнительных расходов. На что ушли эти деньги? Для ответа необходимо понаблюдать за работой Комитета на уездном уровне.

В Серпухове уездное отделение появилось неделю спустя. Первое заседание отделения состоялось еще через месяц – в середине (по новому стилю – в конце) октября, всего до начала 1916-го их было организовано четыре^[1503].

Перво-наперво перед уездным отделением встал вопрос о сборе сведений о количестве находящихся в городе и уезде беженцев. Информация о беженцах, проживающих в черте города, была получена из уездного полицейского управления, о размещенных в частных владениях – от становых приставов уезда. Кроме того, были отправлены запросы сельским старостам. Обобщенные сведения дали следующую картину событий на окончание 1915 года:

Таблица № 18^[1504]

Всего 1384 беженца^[1505], национальный состав коих был следующим:

Таблица № 19

Кроме того, были собраны сведения о количестве учащихся беженцев. Таковых насчитывалось:

Таблица № 20^[1506]

Следом в октябре 1915 года в Серпуховском уезде был организован кружечный сбор в пользу Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны. Данная форма пожертвований для воинов действующей армии и беженцев получила широкое распространение в российской провинции в годы Первой мировой войны. 10 (23) сентября 1915 года московский губернатор граф Н. Л. Муравьев направил уездному предводителю дворянства П. А. Янову телеграмму: «Комитет Т[атьяны] Н[иколаевны] отношением от 13 августа за № 9229 уведомил меня, что со стороны Комитета не встречается препятствий к устройству 22 октября сего года кружечного сбора по всем городам и населенным местностям Московской губернии, по примеру майского сбора и взамен предполагавшегося натурального сбора “Ковш зерна нашего урожая”. Ввиду сего покорнейше прошу не отказать по примеру майского сбора в образовании <…> Уездного Комитета для производства 22 числа предстоящего октября месяца сбора в городе Серпухове, а также по Вашему усмотрению и в населенных пунктах подведомственного Вам уезда»^[1507]. Подсчет собранных денег предписывалось производить в присутствии особой комиссии или лиц, назначенных председателем уездного отделения Татьянинского комитета. Затем вырученную сумму следовало внести в местное казначейство для перевода в Петроград, на текущий счет Татьянинского комитета, приложив документальную отчетность по сбору. Кружечные сборы часто упоминаются в историографии^[1508], однако подробные описания их подготовки и проведения встречаются заметно реже.

16 (29) сентября 1915 года Яновым было получено: 150 экземпляров плакатов для кружек сборщиков и столько же – для самих сборщиков, 4 экземпляра ведомости выдачи кружек, 3 книжки кружечных квитанций для сборщиков за № 20, 21, 22 (квитанции за № 95-1 100), 15 экземпляров кружечных бюллетеней за № 106–120 и 2 экземпляра ведомости подсчета кружек. 25 сентября (8 октября) губернское присутствие препроводило Янову приблизительно 6000 значков с портретами великой княжны Татьяны Николаевны, такое же количество плакатов с ее инициалами и 3600 открытых писем^[1509]. В случае, если последние не удалось распродать целиком в ходе сбора, их надлежало передать в магазины Серпухова. Вырученные ими деньги также направлялись в уездное казначейство для перевода в Петроград.

13 (26) октября Янов обратился к губернатору с просьбой «не отказать в распоряжении о выдаче подателю сего 150 кружек, необходимых для сбора денег 22 октября с[его] г[ода]»^[1510]. Распоряжение было отдано, и накануне кружечного сбора серпуховскому уездному исправнику курьером было доставлено под расписку три десятка расписок и квитанций, столько же плакатов для кружек и такое же количество – для сборщиков, по 1200 значков с портретами великой княжны Татьяны Николаевны и плакатов с ее инициалами, а также 720 открытых писем и 6000 значков с инициалами великой княжны.

21 октября (3 ноября) 1915 года в помещении серпуховской городской управы для раздачи кружек прибыли товарищ председателя по сбору О. М. Игнатова, члены комитета по сбору: уездный исправник Е. И. Петров, земский начальник 4 участка Э. В. Петржиковский, благочинный церквей Серпухова С. А. Боголепов, казначей уездного казначейства Е. Ф. Грачев, бухгалтер земской управы И. М. Сериков и секретарь Землеустроительной комиссии П. В. Победоносцев^[1511].

К 15 часам было выдано лишь 7 кружек ввиду неявки сборщиков. Причиной тому стали неблагоприятная погода, а кроме того, проведение в Серпухове в те же дни фургонного сбора, в котором участвовала большая часть сборщиков – преимущественно учеников местной мужской гимназии. Всего в итоге было роздано 24 кружки по Серпухову и 30 – по уезду. Всем сборщикам было указано возвратить кружки в помещение городской управы не позднее 17 часов 23 октября (5 ноября). На это время был назначен подсчет денег, собранных в городском районе; выручка в поуездном районе считалась с 11 часов утра 27 октября (9 ноября).

Все кружки были доставлены в срок. По произведенному подсчету в 24 кружках городского района оказалось 145 рублей 11 копеек, в 30 кружках поуездного района – 269 рублей 22 копейки. Все организационные расходы приняли на себя председатель комитета по сбору Янов и товарищ председателя Игнатова.

5 (18) ноября 1915 года Янов писал графу Муравьеву: «…Сдано в Серпуховское уездное казначейство 414 рублей 33 копейки. Такой незначительный сбор объясняется тем, что в тот же день в Серпухове был устроен фургонный сбор Городским комитетом по оказанию помощи беженцам, почему кто жертвовал вещами – от пожертвования деньгами отказывался»^[1512].

Действительно, внимание оказывалось и обеспечению беженцев одеждой, обувью и бельем. Вещи выдавались им под расписки: «1915 г[од] 7 декабря я, мещанин г. Бресла Гродненской губ. Егор Андреевич Тюткин получил <…> 2 платья для девочек, 1 штаны <брюки>, рубашку для мальчика; 2 пары кожаных ботинок для девочек, 1 пару валеных сапог для мальчика; 2 теплых куртки для мальчика и 1 пальто, о чем и подписуюсь: Егор Тюткин, а по его безграмотности и личной просьбе расписался И. Орлов»^[1513].

4 (17) декабря 1915 года в Серпухове случился пожар. В результате шесть семей беженцев вновь лишились всего имущества, включая теплую одежду. Возникла угроза не только их здоровью, но и жизни. Уездное отделение обеспечило каждую семью материальной помощью, выплатив семейству Онищук – 30 рублей, семействам Дец и Щадык – по 25 рублей, Щербаковым и Мартинюк – 20 рублей и Душук – 15 рублей^[1514].

После случившегося 19 января (1 февраля) 1916 года была избрана комиссия для закупки и выдачи одежды, белья и обуви из пяти лиц: Н. В. Петровой (председатель), С. В. Огаркова, П. А. Феоктистова, А. А. Розанова и А. А. Городецкого (казначей). На подотчетное распоряжение ей было авансом отпущено 300 рублей. Каждого из обратившихся за помощью беженцев ожидала проверка. Например, ознакомившись с заявлением беженок из Холмской губернии, Влодавского уезда, гмины Яблонь, Варвары Гаико и Александры Янушко, проживающих в Васильевской волости от 17 (30) декабря 1915-го о выдаче одной пары обуви, Петрова предписала волостному старшине убедиться, действительно ли те нуждаются в помощи. Лишь 25 февраля (9 марта) нехватка обуви у Гаико и Янушко подтвердилась, но башмаки были выданы им в тот же день^[1515].

В том же 1916 году среди беженцев в Серпухове вспыхнули эпидемии кори, дифтерии и скарлатины. На железнодорожной станции был построен специальный барак для изоляции заразных больных^[1516]. Кроме того, уездным отделением Татьянинского комитета были приняты меры по организации оспопрививания, как первичного, так и повторного – прежде всего среди детей в приютах и убежищах. Вакцинация велась в течение всего второго полугодия. В целом медицинская помощь оказывалась беженцам наравне с местным населением в больницах товарищества мануфактур Коншина, Рябовской и Земской городской. Кроме того, еще одна лечебница была открыта специально для них^[1517].

Ненадолго оставив Серпухов, дело помощи беженцам в котором шло вполне успешно, расскажу и о национальных организациях в Москве и губернии.

Кто им помогал?

Одной из наиболее крупных среди них являлся Польский комитет по оказанию помощи жертвам войны в Москве. Образованный в июле 1914 года в качестве комиссии при Благотворительном обществе вспомоществования бедным римско-католического вероисповедания в Москве, Комитет приобрел статус самостоятельной организации спустя год. К 1 (14) декабря 1916-го в работе этой организации участвовало свыше 1000 человек, из них более трети трудились безвозмездно. Возглавлял Польский комитет известный общественный деятель, поляк по национальности А. Р. Ледницкий.