Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 67 страниц)

Возможно, в мирных условиях поступательное ограничение оборота и потребления спиртного дало бы более зрелые и долговечные плоды, тем более что эти показатели в пореформенной России и так медленно, но верно снижались. Только стали бы вообще приниматься такие меры, не окажись Россия на пороге войны? Пожалуй, это вопрос из разряда философских. Зато отнюдь не метафизическим во время Первой мировой стало одно из следствий «сухого закона», демонстрирующее, что он все-таки работал. У населения, главным образом на селе, действительно откладывались уходившие прежде на вино деньги. Кто-то наверняка прятал их в кубышку, а вот желавших тряхнуть мошной и, например, одарить жену или невесту новым красивым платком могло ожидать разочарование. Спрос не встречал обильного предложения, текстильная индустрия в империи клонилась к упадку с начала 1915 года: ей было бы выполнить хотя бы военные заказы в полном объеме. Нехватка туркестанского хлопка, а паче того красильных веществ неизбежно вели к вздорожанию текстильных изделий^[284]. Впрочем, это лишь частный пример функционирования промышленности, на ⅔ обслуживающей войну. В конце концов, от отсутствия платка на голове никто еще не умер голодной смертью. Однако был момент и гораздо серьезнее: «сухой закон» помог русскому крестьянину сэкономить «рупь» и хлеб, но не объяснил, в честь чего бы ему продавать государству излишки зерна за «рупь», к тому же поедавшийся инфляцией, – вплоть до начала запоздалой продразверстки.

В Русской императорской армии запрет на алкоголь не был фикцией. Однако его сколь угодно строгие положения порой компенсировались необязательностью следования им или уступками обстоятельствам. Полковник Пестржецкий, тот самый находчивый офицер, что наладил выпечку хлеба в австрийском имении, вспоминал: «Могу с уверенностью сказать, что без этой удачной находки и устройства хлебопечения в отряде неминуемо должна была развиться дизентерия, хотя я, пользуясь правом начальника отряда, находившегося в отделе от своей дивизии, разрешил выдачу водки, которая выкуривалась здесь во всех имениях и даже у крестьян из фруктов, преимущественно из слив, и стоила гроши, но за это все же получил замечание и едва отделался от денежного начета»^[285].

И самое главное: на всех фронтах в мире в 1914–1918 годах пили не от хорошей жизни. Тысячам опьяненных кровью даже самое крепкое пойло казалось ключевой водицей, что остудит голову и смоет с застывшего сердца тоскливые чернила воспоминаний. Нередко они проливались прямиком на бумагу.

«Словом мы е…м нужду только Сабуров сволочь испортил мне своим языком отпуск, и ротный на меня теперь дуется, но я на него х…й положил. Завтра едем в город гулять пьем одеколон и пиво» (Письмо из 79-го пехотного Куринского полка некоему Плахотникову Фадею Акимовичу в 7-ю палату 2-го земского лазарета в Самаре, не позднее 12 (25) марта 1916 года).

«Купили бутылку спирту за 10 рублей, напились вдвоем и потосковали» (Письмо из действующей армии некоему Стремоку в местечке Черчь, не позднее 20 марта (2 апреля) 1916 года).

«Уведомляю вас, что в данный момент я пьян как свинья. Приехал человек и привез водки» (Письмо из неизвестной части некоему А. Месселю в Одессе в декабре 1916 года).

«…Не серчайте на меня, что я плохо пишу, бо я очень пишу в пьяном виде, так что можно сказать, что не знал, что писать» (Письмо из 16-й роты 2-го гренадерского Ростовского полка некоему Ивану Рабюку в Бердичеве, не позднее 15 (28) марта 1917 года)^[286].

Но алкоголь не даровал им облегчения, либо оно было мнимым – впрочем, как и всегда.

Большевикам после прихода к власти пришлось отказаться от первоначальной идеи продать колоссальные запасы вина и спирта за границу, но они следовали политике «диктатуры трезвости» и в Красной армии, и в тылу. С мая 1918 года самогонщики объявлялись врагами народа, подпольное производство алкоголя каралось лишением свободы на срок до 10 лет с конфискацией имущества. Смысл столь суровых мер был прост: в стране и без того лютовал голод, чтобы переводить драгоценное зерно в водку. Обратной стороной медали стала острая нехватка спирта в России. Осенью 1918 года по всей стране набиралось всего 3,5 миллиона ведер сорокаградусной. Вот только теперь, лишившись кавказских нефтяных месторождений, советская власть нуждалась в спирте как в жидком топливе – генерал Секретев был прозорлив. 19 декабря 1919 года Совет народных комиссаров принял постановление «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих средств». До окончания Гражданской войны все производство спирта в Советской России было национализировано^[287]. Пить его, разумеется, не перестали, а потребностью в spiritus vini как горючем охотно пользовались, свидетельством чему служит телеграмма полномочного представителя правительства при Американской администрации помощи Мартина Карклина, отправленная 2 марта 1922 года уполномоченному по делам иностранных организаций Князеву в Бузулук: «Ваше требование на семь ведер денатурата спирта для нужд машин Общества Квакеров удовлетворено быть не может зпт всякое обращение по этому поводу в Центр считайте тоже безрезультатным тчк При хорошем шофере машины могут работать без спирта на бензине тчк»^[288].

В начале Великой Отечественной, 22 августа 1941 года постановлением Государственного комитета обороны СССР № 562 «О введении водки на снабжение в действующей Красной армии», с 1 сентября начиналась выдача рядовым военнослужащим и командирам «на передке» 100 граммов водки в день на человека – пресловутых «наркомовских 100 грамм». Правда, в мае 1942 года ГКО отменил их, сохранив выросшую до 200 граммов норму за отличившимися в боевых действиях красноармейцами. Остальные могли рассчитывать на глоток водки только по праздникам. В дальнейшем эти положения варьировались в зависимости от интенсивности боев и даже фронта. К примеру, на Закавказском фронте вместо водки бойцов потчевали вином^[289].

Как и в Первую мировую войну, спиртное нередко оказывалось трофеем для красноармейцев. Офицер особого отдела 23-й армии Ленинградского фронта Лотошев в августе 1942 года жаловался в письме на имя Сталина: «Недавно у нас во время операции взяли в землянке противника несколько бутылок вина, которое тоже как “трофеи” было доставлено командованию, там выпито, а бойцы, захватившие его, ничего не имели»^[290]. Хотя когда Красная армия пошла на Запад, к Победе, рядовым наверняка довелось выпить за нее в каждом освобожденном краю.

… Не секрет, что начало Великой Отечественной войны явилось для Красной армии катастрофой. Помимо прочего, когда гитлеровская Германия напала на СССР, значительная часть неприкосновенного запаса вещевого имущества РККА хранилась на складах Прибалтийского, Западного и Киевского особых военных округов. Его было невозможно спасти целиком, и пришлось оставить противнику до 60 % всего НЗ^[291]. В этом смысле старт Первой мировой для Русской императорской армии стал куда более благополучным: в чем в чем, а в обуви в 1914 году нехватки не было. А разразившемуся затем так называемому «сапожному» голоду и его утолению посвящена следующая глава.

1568 ДНЕЙ В САПОГАХ И БЕЗ САПОГ

Сапоги во всяком случае лучше Пушкина, потому что без Пушкина очень можно обойтись, а без сапогов никак нельзя обойтись…^[292]

«В России кожи много, а подметок не хватает»

Начну чуть издалека, а затем – самую малость скучной статистики.

Одним из последствий Крымской войны стало создание запаса сукна и обуви, составившего 1 млн аршин ткани и 500 тысяч пар сапог. Однако следующая русско-турецкая война 1877–1878 годов выявила недостаточность резерва. Солдатская обувь быстро приходила в негодность, новыми в Болгарии было особо не разжиться^[293]. Нижние чины Русской императорской армии даже стали мастерить из коровьих шкур опанки – этакие балканские мокасины: не воевать же босыми?

Вместе с тем, начиная с 1850-х, в России поступательно развивалось кожевенное производство. За год до начала Первой мировой войны им занималось 521 предприятие, включая скорняжные^[294]. Существовала и отрасль мелкой промышленности: мастерские с менее чем 16 рабочими и кустари-одиночки без мотора, не интересовавшие фабричную инспекцию. Кожевенным производством из них были заняты 34,8 тысячи человек, овчинно-скорняжным – 75,1, а обувным и вовсе 471,2 тысячи^[295]. Впечатляющие цифры, не правда ли? По идее, любой в России тогда мог форсить в сапогах бутылками. Обуви должно было хватить на всех, включая армию.

Как я уже упоминал ранее, заготовкой и отпуском военнослужащим обмундирования и снаряжения ведало I отделение ГИУ. Из года в год службы в мирное время каждому солдату выдавались пара готовых сапог с высокими голенищами, а также пара передов, подошв и подметок. Если объявлялась мобилизация, всем нижним чинам до единого полагались две пары сапог, безотносительно того, когда воины были призваны. Этот порядок не распространялся на конную артиллерию и кавалерийские войска, обзаводившиеся обувью самостоятельно на отпущенную сумму денег. Сапоги и униформа для большей части армии изготавливались массово, по категориям роста и лекалам. Согласно запросу на энное количество комплектов обуви того или иного размера они шились и передавались в часть, пополняя неприкосновенный запас: две пары новобранцам, пару и материал для выделки второй пары – старослужащим. Гвардейцы, кавалеристы и нижние чины конной артиллерии могли рассчитывать на индивидуальный подход с шитьем сапог «по ноге»^[296]. В гвардейских полках сапоги окрашивали и лакировали по моде: кожа сперва обрабатывалась сандалом, затем протравливалась настоем ржавого железа в уксусе, покрывалась ворванью, натиралась ваксой… Конечно, когда началась война, многим стало уже не до блеска^[297].

Процесс изготовления обуви был регламентирован до мельчайших деталей, будь то сапоги для гвардейской или армейской пехоты ли, для кавалерии ли, причем гусарские выделялись в отдельную категорию, ботфорты для гвардейских кирасир или кожаные башмаки для нижних чинов Амударьинской флотилии. В каждом отдельном случае определялись сорт кожи, нахлест переда на голенище с точностью до долей вершка, число стежков на вершок, ширина каблуков, «шпильковка», то есть крепление подошвы к сапогу металлическими или деревянными шпильками… И даже колодки из древесины, которые «должны быть машинного изделия, из сухого березового дерева, содержащего не более 11 % влажности… Сапоги должны изготовляться только на колодках, предварительно проверенных приемными комиссиями при Интендантских вещевых складах, причем на колодки, отвечающие образцам и описанию, налагаются приемные клейма»^[298]. Производство армейского обмундирования вообще и обуви в частности велось в обмундировальных мастерских, делившихся на центральные и районные. Первые действовали, например, в военно-окружных центрах, вторые же – непосредственно при воинских частях. У всех кавалерийских, конно-артиллерийских и гвардейских частей имелись собственные районные мастерские. Контролем качества материалов, идущих на сапоги, занимались интендантские приемные комиссии, коих в империи насчитывался десяток. Готовая обувь подлежала проверке на уровне войсковых комиссий, открывавшихся по согласованию с главным интендантом там, где это было необходимо^[299].

«На основании наружного осмотра… технических испытаний… в общем заседании приемной комиссии постановляется одно из четырех решений, – регламентировался книгой 12 Свода военных постановлений порядок приемки, – 1) партия признается соответствующей контрактным условиям… и допускается к приему… 3) партия признается… хотя и не вполне соответствующей условиям… но пригодной… и могущей быть допущенной к приему со скидкой с контрактной стоимости… в пользу казны, и 4) партия бракуется»^[300]. О браковке партии обуви уведомлялся окружной интендант, назначающий согласительную комиссию. Если вопрос оказывалось невозможно решить на этом уровне, то он передавался «наверх», в Технический комитет ГИУ.

Благополучно принятые сапоги отправлялись на вещевой склад. «Помещения для сапожного товара и вещей, сделанных из выдубленной кожи, должны были быть не сухие, преимущественно в нижних этажах, обращенных на север, но и не слишком сырые», – отмечает исследователь А. В. Аранович^[301]. Так Русская армия обувалась до начала Великой войны.

Проблемы с обеспечением действующей армии обувью наметились уже осенью 1914 года. Не случайно министр внутренних дел Маклаков в телеграмме от 19 сентября (2 октября) обращался к губернаторам с просьбой оказать интендантству помощь в производстве сапог. Он рекомендовал задействовать для этого всех имеющихся в их регионах сапожников для выделки сапог из их собственных материалов. Несколько дней спустя, 22 сентября (5 октября) 1914 года, генерал Шуваев предписал военно-окружным интендантам помогать властям на местах с изготовлением сапог для армии. В населенных пунктах с согласия глав губерний организовывались центральные временные склады, на которых новая обувь принималась, хранилась, а затем поступала в интендантские управления военных округов^[302].

Помимо нехватки сапог случался и брак. Зауряд-врач И. А. Арямов в львовском магазине Московского экономического общества в конце 1914 года, приобрел «…бурки. На какой-то маленькой станции я вышел из вагона и погулял по достаточно влажной земле; потом вошел в вагон и лег спать, положив бурки на полку. На следующее утро, надев бурки, пошел из вагона и почувствовал, что идти очень трудно. Оказалось, что подошвы у бурок картонные, и, высохнув за ночь, они свернулись в трубку в носовой части подошвы»^[303]. Ему впору посочувствовать, хотя мало кто не сталкивался с бракованной обувью даже в наши мирные дни. К тому же фронтовикам приходилось куда горше. Если вышеупомянутую ситуацию можно счесть едва слышным звоночком, то писатель и военный корреспондент Е. Н. Чириков буквально звонил в колокол, взывая к соотечественникам в одном из первых номеров «Русского слова» за 1915 год: «Хорошая и теплая обувь на солдатских ногах ныне так же важна, как пушки, пулеметы, аэропланы… Сапоги, сапоги, сапоги! Бросьте все эти “елки в окопах”, – шлите сапоги, одни сапоги… Без сапог нельзя воевать… Спешите!»^[304]. А вот несколько цитат из писем с передовой год спустя:

«Обувают нас не в сапоги, а выдают ботинки, а пехотным лапти выдают…»

«Ходим наполовину в лаптях, над нами германец и австриец смеются – возьмут в плен кого в лаптях, с него лапти снимут и вывесят на окоп и кричат: “Не стреляйте в лапти свои, за что вы их бьете?..”

«Привезли лаптей два воза, доколе вот такой срам – войско в лаптях, до чего довоевали…»

«Солдаты сидят без сапог, ноги обвернуты мешками…»^[305].

Конечно, фронт и тыл, пусть и ближний, – суть две большие разницы. Сапоги могли не довезти до позиций, но уж в тыловых-то частях в них не должно было быть столь острой нехватки! Так подсказывает элементарная логика, отталкиваясь от указанных ранее цифр. На деле же командующий Казанским военным округом генерал от инфантерии А. Г. Сандецкий в начале июля 1915 года снарядил из запасных батальонов на фронт пополнение в 32 240 ратников. Округ смог обуть тех только в лапти, что послужило поводом для обращения генерала Сандецкого непосредственно к начальнику Генерального штаба^[306].

Маршевые роты встречали на фронте как обычно, по одежке и обувке, изношенным и частично рваным. Командир 38-го запасного батальона в конце августа (начале сентября) 1915 года увещевал офицеров: «При выдаче новых казенных сапог нижним чинам разъяснять, чтобы выдаваемые им сапоги носили бережно, так как при отправлении их с маршевыми ротами вторично им сапоги выдаваться не будут»^[307]. Обновкам и впрямь было неоткуда взяться: с 1 (14) января 1915 года на довольствие армии оказалось отпущено 18,4 миллиона пар сапог, или 64,7 % от необходимого количества^[308]. Треть всей Русской императорской армии в тяжелейший период войны осталась без сапог. Почему?!

Наиболее емкий и лаконичный ответ дал еще генерал Головин в своем классическом труде: «Сказался недостаток кож, недостаток дубильных веществ для их выделки, недостаток мастерских, недостаток рабочих рук (сапожников)»^[309]. Остановлюсь на каждом из перечисленных им пунктов.

Прежде всего – да, кожи на местах становились чем дальше, тем все более дефицитным сырьем. Цены на них постоянно росли, осенью 1915 года добравшись до ошеломительных значений: 7 рублей за 1 килограмм подошвенной кожи и 4 рубля 27 копеек за кило обыкновенного мостовья. Не случайно в ноябре Министерство торговли и промышленности заморозило расценки на кожевенное сырье и производящиеся из него полуфабрикаты. По фиксированным ценам государство и планировало рассчитываться за военные заказы. Завышение же ценников теперь светило дельцам запретом на занятие коммерцией, а то и без малого полутора годами за решеткой. Остаток сырья после выполнения заказа тоже должен был прямо на месте сдаваться земским или городским управам и идти на изготовление сапог. Вывозить в другие губернии и реализовывать там можно было только явный избыток^[310].

Тем не менее к началу 1916 года насущной необходимостью стало снимать шкуры с порционного скота после забоя. Приказ армиям Юго-Западного фронта № 874 от 23 января (5 февраля) 1916 года предписывал самым тщательным образом собирать и засаливать их. Правда, и соль тоже следовало беречь: «В видах экономии для засолки шкур по мере возможности следует утилизировать соль, остающуюся от соленого сала в бочках, где таковая имеется»^[311]. Спустя еще немного времени вышел приказ свежевать и трупы лошадей, кроме павших от заразных болезней. Сбором сырья ведали продовольственные магазины при корпусах и армиях либо этапные коменданты. Собирать удавалось не все, и тысячи шкур гнили прямо на фронте из-за банального недостатка дубильных веществ.

Погрузка сырых кож на фронте

До Первой мировой войны Россия ввозила ¾ их используемого в промышленности объема из-за границы, притом четверть этого импорта приходилась на Германию. Теперь требовалось срочно наладить собственную добычу дубильной кислоты. Наиболее богатой танидными растениями в империи была флора Кавказа. Туда снаряжались научные экспедиции, на частных дубильных предприятиях ставились многообещающие опыты. Это начинание к весне 1916 года понемногу сошло на нет, но Всероссийское общество кожевенных заводчиков все же успело организовать ряд опытных станций^[312].

Теперь касаемо мастерских: да, их в России было немало. Однако в 1915 году крупные обмундировальные мастерские Варшавского, Двинского и Киевского военных округов были вынужденно эвакуированы в тыл. Возобновление ими работы на новом месте привело к спаду производительности, на склады стало поступать меньше имущества вообще и сапог – в частности^[313]. Далее – материала не хватало на всех. Кое-где властям пришлось запрещать работу с кожами без особого разрешения, а то и кредитовать трудящихся на армию мастеров^[314]. Сапожникам надлежало изготавливать по две пары сапог в неделю из имеющегося сырья. Занимавшиеся приемкой готового товара комиссии должны были заодно и расплачиваться с производителями. Вот только размер оплаты не мог устроить последних, уже на начало 1915 года трудившихся себе в убыток. Как следствие, огорчивший зауряд-врача Арямова брак обуви стал шириться и разрастаться. 16 (29) февраля 1915 года петроградский градоначальник генерал-майор князь А. Н. Оболенский просил тверского губернатора Н. Г. Бюнтинга привлечь сапожников-бракоделов к ответу перед судом. Кустари в Кимрах выделывали сапоги из дешевой кожи, картона и стружки, а затем сотню пар такой обуви закупила 3-я батарея 7-й стрелковой артиллерийской бригады^[315]. Вредительство и растрата казенных денег, как они есть – шутка ли! Несколькими месяцами позднее общественная приемная комиссия в Ростове-на-Дону под председательством полицмейстера М. С. Иванова оказалась бдительнее: ею были забракованы сапоги с картонными задниками и подкладкой из бересты^[316]. Конечно, такая обувь не отвечала принятым в армии стандартам качества.

Порой не чурались афер и сами военнослужащие: например, двое ушлых солдат в Галиции заставляли еврея купить у них пару сапог. Тут как тут третий рядовой под личиной жандарма принимался грозить обывателю карами за скупку казенного имущества. Тому приходилось не только возвращать навязанную обувь, но еще и приплачивать рэкетирам за собственное спокойствие^[317]. Притом нельзя сказать, что власти относились к подобному снисходительно. Следуя требованиям главных начальников Двинского и Минского военных округов (инженер-генерала князя Н. Е. Туманова и генерала от кавалерии барона Е. А. Рауш фон Траубенберга соответственно), гродненский губернатор В. Н. Шебеко в начале 1915 года указал полиции всерьез взяться и за торгующих обмундированием и обувью военнослужащих, и за скупщиков. Последним при поимке с поличным грозил штраф в размере до 3000 рублей или трехмесячное тюремное заключение^[318]. Однако подобные меры не могли полностью искоренить куплю-продажу экипировки как явление.

Наконец, призыв в действующую армию не миновал и сапожников. Они продолжали заниматься привычным ремеслом на передовой. Среди умельцев случались буквально поэты не только своего дела, но и слова. Я не могу отказать себе в удовольствии процитировать это письмо безвестного нижнего чина из 9-й армии в адрес некоей Семеновой в Севастополь в декабре 1916 года: «Как пришит каблук дратвою к сапогу, так сердце мое, пронзенное насквозь шилом большой величины, пришито к тебе подметкою моего сердца. Я готов быть у тебя под башмаком, лишь бы этот башмак был моей работы. О, головка моей души, волосы твои черны как “чудо-вакса” и блестящи как сапожный лак американский. Кожа твоего тела подобна сафьяну с завода в Казани. Твои глазки остры как шпильки, которыми приколачиваются подметки; а уши твои так же малы, как ушки для сапожков. О, верь мне, что мои чувства прочны как Варшавская обувь. Характер мой мягче резиновых галош и ни при каких обстоятельствах в жизни не станет жестким, как выросток плохого дубления. Верь, что души наши являются такою гармонией, какая выделывается на русских высоких щегольских сапогах. Твоя любовь возвысит меня снаружи как каблук, а из внутри как носок. Если ты меня разлюбишь, то я весь уйду в голенище и никакими сапожными крючьями не вытащить меня из оных»^[319]. Но в тылу вправду становилось все меньше не только кож, но и рабочих рук, а потребность в обуви только увеличивалась, достигнув в 1916 году приблизительно 2,2 миллиона пар сапог в месяц^[320], и не только сапог. Генерал Алексеев еще в пору командования армиями Северо-Западного фронта приказал к маю 1915 года обеспечить пехоту лаптями и поршнями, русскими аналогами индейских мокасин, тоже выделывавшимися из одного куска кожи. Начальник военно-окружного интендантского управления Двинского военного округа генерал-майор П. П. Сакович распорядился проверить, сумеет ли Гродненская губерния выполнить этот приказ. Ответ гласил: к 1 (14) мая может быть сшито 30 тысяч пар поршней при себестоимости каждой пары в 2 рубля и сплетено 5 тысяч пар лыковых лаптей, цена каждой из которых не превысит 30 копеек. Сказано – сделано… На самом деле нет, в срок были готовы только 10 401 пара поршней и 3857 пар лаптей по причине «отсутствия необходимого количества умельцев, так как данный промысел давно потерял востребованность в губернии»^[321].

Покровская починочная мастерская, июль 1916 года

Сложно удержаться от вопроса: не проще ли было поставить надлежащим образом дело ремонта обуви? И да, и нет. С одной стороны, приказ по военному ведомству № 553 еще в 1914 году упразднил сроки носки вещей. Война в абсолютно киплинговском ритме «Boots – boots – boots – boots – movin’ up and down again!»^[322] в разы ускорила их износ. Отныне войска должны были снабжаться обмундированием по мере надобности. Браковка и отправка той же обуви в тыл лишились смысла, ведь вместо признанных командиром непригодными сапог выдавались новенькие^[323]. С 1915-го деньги на починку обуви отпускались, но только в частях тыла. Следствием стали уже известные проблемы. Московская городская управа летом 1915 года обратилась в Ставку, к главным начальникам снабжения армий и интендантам Северо-Западного и Юго-Западного фронтов с предложением заняться починкой сапог, накопившихся на Варшавском, Виленском, Двинском и других вещевых складах. Инициатива была поддержана, лед тронулся и за следующий год с фронта и окружных интендантских управлений поступило 1 195 233 пары сапог. Они делились на месте на подлежащие ремонту либо резке. Последних насчитывалось чуть более трети от общего количества обуви, хотя в феврале-апреле 1916 года соотношение уже было почти равным. Немногим ранее интендант Юго-Западного фронта попросил Московскую городскую управу вместо ремонта сапог обшить кожей 550 000 пар валенок (эта работа будет практически завершена к 1 (14) июля 1916-го)^[324]. И лишь в конце апреля того же года приказ армиям Юго-Западного фронта № 751 разрешил выдавать в строевых частях по 2 рубля 50 копеек на ремонт пары сапог^[325].

Пытливые умы адресовали военному ведомству варианты утоления «сапожного голода». Некто С. И. Суский предлагал пропитывать валеные сапоги «резино-подобной массой»^[326]. Другой энтузиаст, Калькинг, – оснащать их деревянными подошвами, правда, ни описания, ни чертежей не подготовил. Впрочем, и без него подметки из древесины получили путевку в жизнь в феврале 1916 года. «В виду того, что огромный расход подошвенной кожи на постройку новых сапог вызывает задержки в снабжении войск подошвенным товаром, и дабы не отправлять изношенные сапоги в далекий тыл, – является насущная потребность, чтобы войска возможно шире организовали починку их на месте, использовав для этого все местные средства, какие окажутся под руками», – говорилось в соответствующем приказе. Он дозволял вырезать подошвы из досок от «негодных» ящиков из-под провизии. Подметки следовало тщательно смазывать варом для пущей гидроизоляции. Не всякая древесина подходила для этих целей: мягкие породы вроде липы, ольхи и осины были предпочтительнее бука и дуба. Оптимальную форму подметки сравнивали с разрезанным пополам куриным яйцом, ведь плоская сделала бы обувь неудобной^[327].

Ассортимент подметок солдатских сапог в 1916 году – из старой кожи, тряпок, веревок, брезента…

Дефицит обуви в армии пытались ликвидировать и за счет закупок за границей. Из заказанного за рубежом количества сапог (до 6 800 000 пар) и башмаков (около 8 000 000 пар) были получены 5 700 000 пар сапог и 4 000 000 пар башмаков^[328]. Прапорщик Бакулин записал в дневнике 23 мая (5 июня) 1916 года: «Получили для нижних чинов обоза американские ботинки, на вид очень крепкие, как будут носиться – увидим; обещание интенданта о выдаче на лето лаптей не состоялось, и теперь будут ботинки»^[329]. А еще в том же мае засияла звезда интенданта 30-го армейского корпуса полковника Корнеенко и несущего службу там же прапорщика Романчи. К ним в приказном порядке командировались сапожники от каждой армейской, корпусной и тыловой починочной мастерской: осваивать новый способ изготовления составной подошвы, на сей раз – «из старого материала, из кусков и обрезков новой подошвенной кожи, а также из старых брезентов, веревок и тряпок». Лоскуты старой мягкой кожи либо кусочки твердой пригонялись один к другому на подстилке и скреплялись деревянными шпильками. В случае с брезентом требовалось 6–8 слоев его достаточной для загиба краев площади, но толщина подошвы не должна была превышать 1 сантиметр. Сечение же веревки не имело значения: веревочную подметку находили весьма прочной при любой толщине. При ее изготовлении шнур обводился по ранту, а затем укладывался на подошву плотными витками с непременной обработкой смолой и прибиванием деревянными и железными шпильками. В крайнем случае сапожник набирал подметку «из всяких тряпок, предварительно обильно промазанных варом». Будь подошва сапога кожаной или тряпичной, каблук всегда делался из клочков кожи с твердой набойкой, а то и подковкой.

Однако хотя подошвы и изнашивались первым делом, больше всего кожи требовалось на выделку голенищ. Не случайно их высота была уменьшена на 9 сантиметров^[330], а уже в марте 1915 года появились первые сапоги с голенищами из брезента, бязи или вовсе тканевыми. В армии это новшество восприняли неоднозначно: тряпичные голенища не заменяли кожаных, а с брезентом на рынке тоже было сложно. Интендантство рассчитывало обойтись полумерами вроде запрета на ношение сапог в зимнее время года, выдачи раненым штиблет и плана по переходу войск на полусапоги с весны 1917 года.

Чертежи краг из кусков старых голенищ и передов

9 (22) июля 1916 года приказом по военному ведомству № 276 Верховный главнокомандующий дал офицерам и военным чиновникам вольную по части обуви. Отныне в строю и вне строя дозволялось носить при походной форме и полусапоги, и башмаки, и ботинки. На смену голенищам пришли кожаные краги, гамаши и даже окрашенные в темный цвет бинты, то есть обмотки. Первые не были такой уж экзотикой для Русской императорской армии. Ботинки с крагами с января 1914 года являлись штатной обувью авиаторов. Впрочем, случались нюансы: весной 1916-го начальник Бакинской офицерской школы морской авиации А. А. Янович издал приказ о выезде на остров Песчаный для отработки бомбометания строго в сапогах с высокими голенищами, так как полигон буквально кишел змеями. Но то – летчики, а пехота уже вовсю шила себе опанки, те же самые, что и сорок лет тому назад.

Продолжаться дальше так попросту не могло. 6 (19) июля 1916-го был учрежден Комитет по делам кожевенной промышленности, руководящий деятельностью районных кожевенных комиссий. Последние следили на местах за тем, чтобы производители были обеспечены сырьем и выполняли заказы целиком и вовремя. День спустя военный министр и министр торговли и промышленности постановили: отныне всем без исключения производителям надлежало выделывать товар в максимально возможном объеме и строго необходимых для нужд армии сортов.

Каков был результат? На местах, как в Нижегородской губернии, до конца лета 1916-го выработка и сдача готового товара вместо резкого взлета показателей рухнули в десять с лишним раз. Заводчики объясняли происходящее тем, что приемка и оплата продукции и районными кожевенными комиссиями, и интендантством поставлены из рук вон плохо, и это как минимум отчасти было правдой. К тому же далеко не все в принципе могли перевести производство, например, с выделки кож для перчаток на сапожное мостовье. 6 (19) октября 1916 года приказ армиям Юго-Западного фронта № 1642 гласил: «В виду недостатка сапог, приказываю широко развить в армейских и корпусных мастерских изготовление для ботинок краг из кусков старых передов и голенищ с подкладкой внутри из старых сукон или других подходящих материалов…». Тогда же военный министр генерал Шуваев адресовал депутатам Государственной Думы просьбу предусмотреть в смете министерства сумму денег для приобретения одежды и обуви беднякам-инородцам: «В России кожи много, а подметок не хватает»^[331].