Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 67 страниц)

Со своей стороны воинственная дама не давала поводов усомниться в себе. Она самостоятельно ухаживала за скакуном, пока ей не назначили вестового, участвовала в дозорах и разъездах наряду с остальными кавалеристами. При себе неизменно – пара револьверов и порция яда на случай попадания в плен. Гусар «Андрей Михно» дерзко устраивала променад под вражеским обстрелом и всегда рвалась в дело. За спасение жизни раненого офицера 3-го драгунского Новороссийского Ея Императорского Высочества великой княгини Елены Владимировны полка она удостоилась Георгиевского креста 4-й степени и повышения до унтер-офицера. В другой раз Мария вынесла из-под огня нижнего чина с пулей в брюшине, невзирая на собственное ранение в руку. «Георгия» 3-й степени ей принес успешный захват неприятельского аванпоста, проводником до которого выступила Захарченко. Ее порывистость не всегда заканчивались добром: одна из рискованных вылазок к окопам противника стоила жизни спутнику кавалерист-девицы. Солдаты роптали: «Шалая баба лезет вперед без всякого толка, а отставать от нее как-то неловко». В то же время воительница с ходу громила неприятельские сторожевые посты, в 1916 году она взяла болгарского пехотинца в плен, попросту накричав на него… Энергичная женщина, не терпевшая покоя и безделья, буквально жаждавшая опасности, зажигавшая отвагой и видавших виды фронтовиков, сметливая и остававшаяся женственной даже в кромешном аду боя, – такой портрет Марии Захарченко рисовали ее современники в мемуарах^[1020].

Она не приняла ни Февральской, ни Октябрьской революций. В конце 1917 года Захарченко оставила полк и вернулась домой, в Пензенскую губернию. Сперва женщина-ветеран, разгневанная творимым большевиками опустошением помещичьих владений, вознамерилась платить им той же монетой. Она сколотила из молодежи отряд, промышлявший нападениями на приспешников советской власти и поджогами, затем отбыла на Дон и вступила в Добровольческую армию. Гражданская война, новые лишения и ранения, бешеные отвага в бою и жестокость к противникам. Эвакуация в Галлиполи в 1920 году. Париж… Эмигрантский период биографии этой незаурядной женщины оказался, к сожалению, куда известнее отличий на фронтах Великой войны. Работая на главу Русского Обще-Воинского Союза (РОВС) генерала А. П. Кутепова, она посвятила себя террору. Мария вступила в боевую организацию, по-прежнему видя себя лишь в борьбе с большевиками. Участие нелегально прибывшей в СССР Захарченко в неудачном поджоге общежития ОГПУ в Москве в ночь с 3 на 4 июня 1927 года стало для нее роковым. Скрыться и сбежать за кордон боевикам не удалось. Около двух недель спустя они угодили в облаву на станции Дретунь недалеко от Полоцка. Захарченко была убита в перестрелке или покончила с собой – версии на сей счет разнятся.

Нельзя не вспомнить и об организаторе первого в истории Русской армии женского батальона. Строго говоря, еще в 1787 году светлейший князь Г. А. Потемкин-Таврический сформировал роту из ста жен и дочерей почтенных греческих семейств Балаклавы, приурочив это к приезду в Крым императрицы Екатерины II и австрийского императора Иосифа II. «Амазонки» произвели впечатление на высокого гостя: «Он подъехал к командиру роты, г-же Сарандовой, и поцеловал ее в губы, что произвело волнение в роте. Но командир успокоила своих подчиненных словами: “Смирно! Чего испугались? Ведь вы видите, что император не отнял у меня губ и не оставил мне своих”»^[1021]. Но греческая женская рота была парадной и просуществовала недолго.

В начале XX века же, не снискав счастья в личной жизни, новгородская крестьянка Мария Бочкарева решила отправиться на фронт Великой войны. Ее соглашались допустить на передовую только санитаркой, и в итоге солдатскую службу Марии высочайше разрешил Николай II. Невзирая на подначки однополчан, она воевала храбро и умело, заслужив 2 Георгиевских креста, 3 медали и чин старшего унтер-офицера. О женщине-воине в Петрограде шли толки.

Мария Бочкарева

После падения самодержавия в России в 1917 году Керенский предложил Бочкаревой создать особую воинскую часть, состоящую только из женщин. Туда принимали исключительно доброволиц. 23 июня (6 июля) батальон из 300 военнослужащих отправился на передовую. Интересно, что ударницы отнюдь не были поголовно в восторге от случившейся Февральской революции. Свидетельством тому может служить хотя бы наблюдение унтер-офицера 4-го взвода 2-й роты Марии Бочарниковой на Первом женском военном съезде в столице – обширное, но столь показательное, что удержаться от его цитирования целиком весьма сложно: «Наутро, получив винтовки, мы выстроились на дворе. Под звуки бравурного марша нас вывели из ворот и, когда мы обогнули здание, нас ввели в громадный зал и поставили в две шеренги по обе стороны. Раздалась команда командира батальона: “Для встречи справа и слева слу-шай!.. На кра-ул!” Винтовки вздрогнули, и мы замерли, устремив взор на входную дверь. В ней показалась поддерживаемая двумя дамами под руки “бабушка русской революции” – Брешко-Брешковская. Ей помогли встать на стулья; дама ее поддерживала. Сгорбленная, седая, с трясущейся головой, она обратилась к нам тихим старческим голосом:

– Здравствуйте, внучки! Здравствуйте, правнучки!..

– Здравствуйте, бабушка! – хором ответили мы, как было приказано.

– И мы в свое время боролись не только словами, но и с оружием в руках…

Не помню дальше содержания ее речи.

Вслед за ней выступала председательница Дамского комитета Милисон, нарисовавшая картину, с каким рвением доброволицы принялись за изучение военных наук, и третьей говорила дама, багровая от волнения, заявившая прерывающимся голосом, что она взволнована от счастья видеть перед собой борца за свободу Екатерину Брешко-Брешковскую.

После официальной части нас вывели.

– Эх, бабушка, бабушка! – качая головой и сокрушенно вздыхая, проговорила Л., убежденная монархистка. – Милая, славная ты старушка, жаль мне тебя! Но с какой бы радостью я всех твоих товарищей перевешала на первой осине за то, что они даровали “великую, бескровную”!..»^[1022].

Невзирая ни на что, 1-й Петроградский женский батальон отправился на войну, продолжаемую новой властью. Успехи необычного подразделения были высоко оценены начальством: «Отряд Бочкаревой вел себя в бою геройски, все время в передовой линии, неся службу наравне с солдатами. При атаке немцев, по своему почину, бросился, как один, в контратаку; подносили патроны, ходили в секреты, а некоторые в разведку; своей работой команда смерти подавала пример храбрости, мужества и спокойствия, поднимала дух солдат и доказала, что каждая из этих женщин-героев достойна звания воина русской революционной армии»^[1023].

Поскольку многие доброволицы, вступившие в батальон летом 1917-го, не то что не имели за плечами боевого опыта, но и не умели обращаться с оружием, они были направлены в военный лагерь близ станции Левашово под Питером. 5 (18) августа там начались занятия по военной подготовке. Женщины не чаяли, что им суждено будет оказаться чуть ли не последним резервом Временного правительства в условиях большевистского восстания. Личный состав ожидал отправки на Румынский фронт, когда 24 октября (6 ноября) в Левашово раздался звонок начальника штаба Петроградского военного округа генерал-майора Я. Г. Багратуни. Он предназначался командиру батальона. Ударницам было приказано грузиться в вагоны и следовать в Петроград, для… участия в параде на Дворцовой площади. Одна из рот даже успела провести репетицию шествия в строю. Времени оставалось в обрез, ударницы спешили привести себя в порядок. «Чистились, мылись и писали прощальные письма домой», – вспоминала Бочарникова^[1024]. Они отправились в город в приподнятом настроении, с песнями. И по прибытии в Петроград парад вправду состоялся, с оркестром и Керенским, лично встречавшим женщин-военнослужащих. «Но что это? – недоумевала та же Мария Бочарникова. – 1-я рота направилась прямо на вокзал, а нашу – правым плечом заводят обратно на площадь. Мы видим, как весь батальон, пройдя церемониальным маршем, также вслед за 1-й ротой уходит на вокзал…»^[1025]. Все объяснялось очень просто: узнав о подлинной цели вызова батальона в столицу – защите Зимнего дворца, его командир штабс-капитан А. В. Лосков отказался подставлять подчиненных под пули здесь, в тылу. Петроград не покинула лишь 2-я полурота в составе 137 женщин, якобы для реквизиции бензина на заводе «Людвиг Нобель». Даже теперь подразделение использовалось втемную.

Вечером 25 октября (7 ноября) доброволицам вверили оборону 1-го этажа Зимнего. Версии об их роли и участи в дальнейших событиях расходятся. Согласно одной точке зрения, полчаса спустя после начала перестрелки ударницы принялись складывать оружие и покидать Зимний дворец. Никаких препятствий ни с одной из сторон им будто бы не чинилось^[1026]. По другой версии, именно обстрел не позволил женщинам уйти из дворца. Третья изображает ударниц стойкими воинами, находившимися на баррикадах до последнего, плечом к плечу с юнкерами. Во всяком случае, унтер-офицер М. Бочарникова вспоминала: «В 11 часов опять начала бить артиллерия. У юнкеров были раненые, у нас одна убита… Отступления не было, мы были окружены»^[1027].

Достоверно известно, что в ходе борьбы за Зимний дворец погибла одна ударница. Профессор В. И. Старцев, автор сенсационно новаторской для советской историографии книги об октябрьских событиях 1917 года, почему-то изначально оценил численность 2-й полуроты 1-го Петроградского женского батальона в 136 человек^[1028]. Антибольшевистская печать по горячим следам принялась смаковать мнимые сцены массового изнасилования доброволиц и расправ над ними. Сегодня с высокой долей уверенности можно сказать, что сразу же по захвату Зимнего дворца ничего подобного не происходило^[1029]. Однако ничто не гарантировало им защиты от посягательств после… Из Петрограда арестованные защитницы Временного правительства отправились обратно в Левашово. Наведывавшаяся туда комиссия Петроградской городской думы констатировала факт изнасилования минимум трех женщин. «Член комиссии – д[окто]р Мандельбаум сухо засвидетельствовал, что из окон Зимнего дворца не было выброшено ни одной женщины, что изнасилованы были трое и что самоубийством покончила одна», – отмечал летописец Октябрьской революции Джон Рид^[1030].

Восхитившая стойкостью своих подопечных генерала Деникина, будущего руководителя Вооруженных Сил Юга России, Бочкарева удостоилась производства в офицеры, но после прихода большевиков к власти оказалась в тюрьме. Сумев выйти на свободу, она под видом сестры милосердия пересекла Россию и отплыла в США. Там русскую героиню принимал в Белом доме президент Вудро Вильсон, а позднее в Лондоне – король Георг V. Бочкарева вернулась в Россию с силами британской интервенции, в 1919 году добралась до колчаковской Сибири, но вскоре была арестована. Рассчитывать на помилование от советской власти ей не приходилось, однако точных сведений о том, была ли Мария Бочкарева расстреляна, нет.

Женщины воевали на Русском фронте Великой войны красным крестом и мечом, а для армейского духовенства крест и был оружием. Военные священники в полках русской армии появились в царствование Алексея Михайловича. Уже в годы Северной войны в непосредственном подчинении главнокомандующего в армии находились обер-полевые священники, а на флоте – обер-иеромонахи. Вершиной же истории армейского духовенства Русской императорской армии, его ακμή^[1031], стала Первая мировая война.

К ее началу каждый пехотный (стрелковый) и кавалерийский полки имели своего священника, которому вменялось религиозное воспитание воинов, проведение церковных служб, а в военное время – благословление их перед боем на ратные подвиги в защиту Веры, Царя и Отечества. Во время боя священник должен был находиться в местах оказания первой помощи, ухаживать за ранеными, перевязывать их и облегчать физические страдания. Дополнительно на полковых священников возлагались обязанности по организации погребения погибших, их отпевание, извещение родственников о гибели родных и близких, а также поддержание порядка в местах воинских захоронений. Воинские священники также состояли в штатах некоторых штабов и учреждений военного ведомства. При некоторых полках и военных заведениях существовали полковые церкви. В помощь полковому священнику назначался помощник без сана из нижних чинов.

Сухие цифры свидетельствуют: с момента учреждения ордена Св. Георгия по 1914 год им было награждено четверо священников, тогда как за время Великой войны – 14, а кроме того: 227 золотых наперсных крестов на георгиевской ленте, 85 орденов Св. Владимира 3-й степени с мечами, 203 «Владимира» 4-й степени с мечами, 304 ордена Св. Анны 2-й степени с мечами, 239 3-й степени… Протопресвитер Русской армии и флота Г. И. Шавельский не случайно писал в ноябре 1914-го: «Очень утешен я и работою священников на войне. Смело скажу: никогда еще духовенство на войне так не работало, как теперь. Потери в его составе огромные. Кто-нибудь обвинит меня за них…»^[1032].

С первых дней Великой войны полковые батюшки пребывали со своей паствой на передовой, появляясь перед атаками на простреливаемых позициях, благословляя войска, напутствуя ободряющим евангельским словом и поведением, достойным сана. Но этим их служение не ограничивалось: многие священники проводили в солдатской среде большую работу, организовывали стирку белья, ходатайствовали о нуждах нижних чинов перед командирами полков. Седовласые иереи в рясах, а порой и в солдатской униформе никого не удивляли, равно как и капелланы в войсках Германской и Австро-Венгерской империй. Известен пример спасения полковым батюшкой не только душ, но и жизней солдат. В ходе ВосточноПрусской операции 1914 года отец Андрей Пашин разгадал ошибку командира 119-го пехотного Коломенского полка полковника Б. В. Протопопова, когда тот повел солдат буквально на расстрел или пленение – третьего варианта развития событий не было дано. Прислушавшись к пастырю, командир коломенцев изменил направление следования полка, что позволило спасти часть. Священник Андрей Пашин же впоследствии был удостоен награды – наперсного креста на Георгиевской ленте^[1033].

Мало того, подчас они не только поднимались в атаку вместе с фронтовиками, но и возглавляли их. Один из наиболее ярких тому примеров явил 1 (14) марта 1915 года на Юго-Западном фронте протоиерей 7-го Финляндского стрелкового полка отец Сергий Соколовский. Согласно изложенной протопресвитером Русской армии и флота Г. И. Шавельским версии событий финляндцы оказались в тактическом тупике. Заслонявшее неприятельскую позицию заграждение из колючей проволоки никак не удавалось прорвать, несколько попыток увенчались лишь кровавыми потерями. Наконец, священник вознамерился завершить начатое.

«– Ваше ли это дело, батюшка? – ответил ему командир полка.

– Оставим, г. полковник, этот вопрос, – возразил о. Сергий. – Полк должен уничтожить заграждения… Почему же я не могу сделать это? Это же не убийство.

Командир полка дал разрешение. О. Сергий отправился в одну из рот. Вызвалось несколько десятков человек. Он облек их в белые саваны, – дело было зимой, – и, двинувшись под покровом ночи, разрушил заграждения. Георгиевская Дума присудила ему за это орден Георгия 4-й степени»^[1034].

Эта история звучит былинно. Каким именно образом финляндские стрелки во главе с батюшкой сладили с колючей изгородью, не уточняется. Скорее всего, проволока была разрезана ножницами, хотя русские окопники явно неспроста интересовались у английских делегатов-участников межсоюзнической конференции в Петрограде в январе 1917 года, посетивших передний край войны, доводилось ли томми на Западном фронте рвать колючую проволоку голыми руками^[1035]. По формулировке приказа отца Сергия Соколовского официально наградили орденом «за выдающееся геройское исполнение им пастырских обязанностей»^[1036].

Генералу Свечину протоиерей Соколовский запомнился пастырем кипучей энергии и неуемной склонности к интригам, постоянно норовившим взять бразды командования полком в свои руки: «На мой вопрос, на каком основании он вмешивается, Соколовский разъяснил, что он благочинный, следовательно должен чинить благо подведомственным ему священнослужителям…»^[1037]. Интересна судьба этого незаурядного человека. В 1916 году отец Сергий стал благочинным всех церквей Русского экспедиционного корпуса. Он продолжил служение на Западном фронте священником 6-го пехотного полка, вновь шагал в атаки, а в декабре 1916-го был ранен и лишился руки. Французское командование почтило храброго священнослужителя орденом Почетного легиона. После комиссования в 1919 году Соколовскому из фонда взаимопомощи бывшего правительства адмирала Колчака ежемесячно выплачивались 800 франков пенсии. В эмиграции отец Сергий ругался с рядом других представителей православного духовенства. Обиженный недостаточным вниманием к себе со стороны митрополита Евлогия (Георгиевского), священник-ветеран направил письмо в Святейший Синод в СССР. В дальнейшем отец Сергий именовал себя уполномоченным Синода, претендуя на главенство в Русской православной церкви во Франции. Уже будучи «обновленцем», он стремился объединить всех граждан СССР в республике «для защиты свободы их вероисповеданий». Соколовский сотрудничал с просоветскими организациями Русского Зарубежья и рассчитывал заполучить Свято-Александро-Невский кафедральный собор. Наконец, незадолго до смерти в 1934 году, этот харизматичный иерей принял католичество^[1038].

Интересно привести два примера отношения солдат и офицеров противоборствующих армий к вере, исповедуемой противником, и к храмам на занятой ими территории – примера не абсолютных, но красноречивых. Полковник Сергеевский вспоминал в эмиграции: «В Куттене, около штаба бригады, находилась большая, давней постройки кирка. Мы приняли меры ее охранения от ограбления и осквернения – у кирки всегда стоял дневальный.

Вскоре после занятия Куттена, при штабе стали совершаться воскресные богослужения полковыми священниками, по очереди. Богослужения эти совершались в той же кирке, для чего перед лютеранским престолом был поставлен православный, походный. Стены кирки были к Николину дню (праздник одного из полков) убраны ельником.

12 декабря, в день немецкого Рождества, две древних старухи… пытались пройти в церковь. Дневальный их задержал и, опасаясь, что они хотят сигнализировать противнику с колокольни, привел их в штаб. Я разрешил пустить их в церковь. Помолившись там, они вернулись к штабу и что-то старались объяснить офицерам. Позвали меня. Оказалось, что они, растроганные до слез, благодарят за то, что их церковь не только не разорена, но даже украшена и русские, по-видимому, там молятся. Так говорила младшая из старух. Старшая же долго вычитывала мне какие то отрывки из псалмов, видимо, призывая на нас Божие благословение…»^[1039].

Войска же армий Центральных держав подчас не гнушались и неприкрытым святотатством. В 1915 году в зоне неприятельской оккупации, кроме прочего, временно оказалась Почаевская лавра. Австрийские войска выселили монахов в лагерь для военнопленных, главный храм превратили в костел, а в двух других устроили кинематограф и офицерский ресторан^[1040]. Впрочем, они наслаждались комфортом недолго: весной 1916-го в ходе Брусиловского прорыва Почаевская лавра была освобождена.

Конечно, к этому времени сомнения морального характера в связи с ежедневной необходимостью убивать, с ограниченными фронтовой обстановкой возможностями соблюдать посты и исполнять религиозные обряды, способствовали массовому обмирщению войсковой среды. Но даже на третий год тяжелейшей войны русские солдаты, близкие к безумию от одной лишь усталости, не оставались совершенно глухи к слову пастырей.

Молитва на передовой, у деревни Коснище в Волынской губернии, 15 (28) апреля 1916 года. Рисунок художника А. Н. Семенова

«…В глухом еловом лесу, в сугробах снега, на месте, куда совершенно нет никаких дорог, вдруг появилась маленькая деревянная церковь.

Вечер. В лесу густая мрачная темнота. Ветви елей, пригнувшиеся под тяжестью налипшего на них снега, чуть качаются, как руки лесных духов или сказочных великанов, протянутые к пробирающимся в темноте путникам. Нависшее низко черное небо давит к земле, холодный ветер завывает в верхушках деревьев.

И вдруг блеснул огонек. Яркой путеводной звездой мелькает сквозь чащу леса, манит к себе, ободряет. Из ночной глубины до слуха донесся аккорд чистых звуков. Свет ярче, и сразу, сияя огнями, на темном фоне столпившихся елей ясно рисуется церковь, из которой рвется наружу, в темный лес, чудная музыка церковных напевов.

В бригадной церкви отец Михаил служит всенощную под грохот разрывов германских мин, летящих в наши окопы…»^[1041].

Немало священнослужителей находились в неприятельском плену. Рядовой 107-го пехотного Троицкого полка Митрофан Руденко был очевидцем того, как германский солдат бил по щекам взятого в плен православного священника и плевал ему в лицо. В лагере Альтграбов комендант лагеря Вебер, встретив престарелого дивизионного священника, остановил его и, сделав замечание за недостаточно низкий поклон, несколько раз ударил рукой по лицу^[1042]. При этом приказом по 1-й русской армии еще от 17 (30) сентября 1914 года неприятельских священников предписывалось брать в плен лишь в случае их добровольной сдачи, как некомбатантов. Не случайно весной 1916 года по инициативе протопресвитера Г. И. Шавельского при Синоде была учреждена специальная комиссия, в задачи которой входило «командировать в Германию и Австрию для пастырского попечения о военнопленных священников, снабжать их необходимыми для богослужений принадлежностями… посылать… военнопленным в духовную помощь и утешение соответствующие издания религиозно-нравственного, научного и общелитературного содержания»^[1043].

Ранее мной упоминался поручик Свидерский-Малярчук, предпринимавший неоднократные попытки бежать из неприятельского плена, дабы оправдаться. Угодить в плен было явно проще, чем покинуть его, но известны примеры и успешных побегов. Об одном из них в своих записках поведал Николай Гумилев: «…У нас была большая радость. Пришли два улана, полгода тому назад захваченные в плен». Взводные унтер-офицеры 6-го эскадрона лейб-гвардии Уланского Ее Величества полка Сигизмунд Кочмарский и Спиридон Сибилев попались в руки к немцам ночью на 14 (27) марта 1915 года. Пулевые ранения Кочмарского в руку и бедро обеспечили ему койко-место в лазарете. Был ли ранен Сибилев, наверняка неизвестно. Согласно Гумилеву, оба они симулировали травмы, а в госпитале врач, подданный кайзера, но не этнический немец, снабдил кавалеристов картой и компасом. В приказе говорится, что они успели сделать подкоп с лазейкой под забором, что было бы непросто при огнестрельных-то ранах. По другой версии, уланы покинули госпиталь, спустившись по водосточной трубе, перелезли через забор и бежали. Некий местный житель указал им на схрон с винтовками и патронами, оставленный русскими войсками. В тот же день к Кочмарскому с Сибилевым присоединился еще десяток беглецов, скрывавшихся в окрестностях. Впрочем, дальнейшее мне при всем желании не описать лучше поэта-воина: «Они выкопали оружие и опять почувствовали себя солдатами. Выбрали взводного, нашего улана, старшего унтер-офицера, и пошли в порядке, высылая дозорных и вступая в бой с немецкими обозными и патрулями. У Немана на них наткнулся маршевый немецкий батальон и после ожесточенной перестрелки почти окружил их. Тогда они бросились в реку и переплыли ее, только потеряли восемь винтовок и очень этого стыдились. Все-таки, подходя к нашим позициям, опрокинули немецкую заставу, преграждавшую им путь, и пробились в полном составе»^[1044].

Не менее приключенческим выдался путь из плена в Россию подпоручика лейб-гвардии Семеновского полка Тухачевского. Следует сказать, что в плен он угодил в бою под Ломжей 19 февраля (4 марта) 1915 года. На позиции 6 и 7-й рот обрушился сперва мощный артиллерийский огонь, а затем пошла неприятельская пехота. Гвардейцы не дрогнули, «не отступили, приняли удар, произошла рукопашная схватка, и почти никто из них не вернулся»^[1045]. 19 сентября (2 октября) 1917 года он рапортовал русскому военному атташе в Швейцарии о побеге 3 (16) августа из офицерского лагеря Ингольштадт и пересечении германской границы – накануне. Неделю спустя Тухачевский уведомил о своем отбытии из Берна. В рапорте командиру гвардии Семеновского резервного полка, уже в октябре 1917-го, он рассказал о нескольких прежних попытках побега. Из лагеря в Штральзунде будущий Маршал Советского Союза едва не улизнул в Данию, но был задержан охраной маяка. Тюрьма, пересылка в форт Цорндорф в Кюстрине – оттуда Тухачевского перевели в солдатский лагерь за отказ снять погоны. Через месяц их сорвали силой и отправили военнопленного в лагерь Бесков, где осудили за высмеивание коменданта. Сменив еще пару лагерей, Тухачевский очутился в Бад-Штуере, откуда 6 (18) сентября 1916 года рискнул сбежать в корзине с грязным бельем заодно с прапорщиком Филипповым, сидевшим в плену с октября 1914-го. За 27 дней они прошли пять сотен верст. Филиппову удалось уйти в Голландию, а оттуда – в Россию. Под-поручик-семеновец же вновь был пойман, через пять дней опять бежал с новыми компаньонами, но был настолько изнурен, что сам вернулся в Бад-Штуер на тюремные нары.

Теперь Тухачевского, как неоднократно бежавшего, ждал усиленно охраняемый форт IX Ингольштадта: «…Я решил попасть в тюрьму, которая охранялась гораздо слабее. С этой целью на поверке я вышел из комнаты производившего ее немецкого унтер-офицера. Однако сразу же меня в тюрьму не посадили, а предали военному суду. Тогда я решил сделать выпад против немецкого генерала Петера – коменданта лагеря и, когда он приехал в лагерь, то разговаривал с ним, держа руки в карманах, не исполнил его двукратного приказания вынуть их и на его замечание, что это мне будет дорого стоить, спросил: “Сколько марок?” Однако и за это меня не посадили в тюрьму, а опять предали военному суду. В скором времени по делу оскорбления унтер-офицера я был присужден к 6 месяцам тюрьмы, суда же по делу генерала не было, так как накануне, 3 августа 1917 года, мне удалось убежать с капитаном Генерального штаба Чернивецким…»^[1046]. Оба порознь, но вновь попались. Тухачевский выдал себя за солдата, был помещен еще в несколько лагерей и наконец бежал из Пукхейма с единомышленниками. Тех схватили жандармы, а Тухачевский перешел границу с Швейцарией и оттуда отправился в Петроград – через Берн, Париж, Лондон, Копенгаген и Стокгольм.

Не слишком церемонился с комендантом лагеря для военнопленных и генерал Корнилов: «Подполковник Машке имел обыкновение производить ночью поверку, все ли военнопленные налицо. Закутанный в черный плащ, с револьвером в одной руке и потайным фонариком в другой. неожиданно направляя свет фонарика на глаза спящего пленника. И вот как-то Корнилов, разбуженный среди ночи таким визитом, язвительно обратился к Машке: “Простите, подполковник, но, может быть, вы не откажете сказать мне, из какой оперетки вы играете сейчас роль?..”»^[1047]. Будущий Верховный главнокомандующий составлял и забраковывал планы побега один за другим, включая идею угона австрийского аэроплана. Генерал Корнилов провел в плену более года и трижды неудачно пытался бежать до июля 1916 года, когда наконец добился своего. Его денщик Дмитрий Цесарский заключил сделку с чехом-фельдшером Франтишеком Мрняком о содействии за 20 тысяч крон: вознаграждение должно было быть выплачено по возвращении генерала в Россию. Мрняк сфабриковал для Корнилова увольнительную из госпиталя, снабдил беглеца австро-венгерской униформой, выхлопотал ему документы на имя Стефана Латковича, револьвер и компас. На всякий пожарный случай генералу Корнилову обрили голову и удалили родинку под глазом. В планирование побега был вовлечен и русский врач И. Р. Гутковский, трудившийся в том же госпитале. Он всеми правдами и неправдами оттягивал водворение Корнилова в лагерь для военнопленных, ссылаясь на нездоровье генерала и его ежедневную потребность в массаже и бане. Поскольку в госпитале со дня на день ожидался визит представителей РОКК, Корнилова оставили в покое.

Утром 30 июля (12 августа) 1916 года медики хватились Мрняка. Обычно тот отправлялся в город за покупками, и это объяснение ненадолго устроило всех. Чуть раньше Гутковский объявил, что пять-шесть излечившихся офицеров могут быть отправлены в лагерь. Затем его тоже заподозрят в содействии побегу, но пока поводов для тревоги не наблюдалось. Правда, Цесарский явился к банщику и сообщил, что генерал Корнилов нынче будет мыться не в 9 часов утра, как обычно, а после обеда: ему-де нездоровится. Забрав порции завтрака и обеда для генерала, денщик отнес их в палату. «Я догадывался, что генерал Корнилов собирается сбежать… Я его отговаривал. – сознавался в тот же день на допросе Цесарский. – Еще в лагере в г[ороде] Лека я один раз заметил, что у генерала очень много 1000-кронных купюр. Я не знаю, откуда были эти деньги. В пятницу в 8 ч[асов] вечера генерал попросил меня принести воды в тазике для мытья. Раньше в такое время никогда этого не просил. В субботу утром я принес генералу в его палату чай. Его там уже не был, но я нашел письмо, которое он оставил для меня на столе. В нем генерал приказывал, чтобы я ничего не сообщал австрийскому главному врачу до момента обнаружения его побега. Также приказывал сжечь это письмо после прочтения, что я и сделал. Потом я пошел забрать еду для генерала, вернулся в его палату и сам съел половину порции»^[1048]. Корнилов не объявлялся; доктор Рутковский твердил, что тому приходится подолгу находиться в уборной. Но когда заведующий аптекой продемонстрировал записку от Мрняка и 20 крон, начался переполох. В полицию и военные части вокруг Кошега было отбито свыше ста телеграмм.

Генерал с фельдшером бежали вместе. Мрняк попался австрийским пограничникам, загремел на каторгу и вышел на свободу только в 1918 году. Корнилов три недели кряду скрывался от преследования в гористо-лесистой местности, пока в конце августа не перебрался через Дунай в Румынию, свежеиспеченную союзницу России. Несколько дней спустя он уже был торжественно принят в Ставке – пущей выразительности ради в изорванном обмундировании и с орденом Св. Георгия 4-й степени на груди.

Генерал Корнилов, уже на посту Верховного главнокомандующего Русской армией