Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 67 страниц)

Офицеры на позициях не меньше дам в мирной России проникались слепой верой в магию чисел, и любые случайные совпадения лишь укрепляли ее. «Для убитого недавно подпоручика Б. В. Лопухина фаталистическим числом оказалось число 8. Выступив в поход с полком младшим офицером 8-й роты, участвуя в ряде славных боев железной бригады, Б. В. был ранен 8 ноября 1914 г. Вернувшись снова в свой полк, находившийся в составе 8-го корпуса VIII армии, принял на законном основании 8-ю роту. Приехав в полк 28 февраля, он был убит пулей в сердце через 8 дней, а именно – 8 марта», – иллюстрировала этот феномен газета «Баку» в апреле 1915 года^[373].

Фатализм был свойственен людям на войне еще до М. Ю. Лермонтова в пору его службы на Кавказе, да и столетие спустя в этом смысле ничего не изменилось. Доктор исторических наук Е. С. Сенявская в своих трудах описывала военного, поставившего жизнь на карту: «Вот, если эту карту убьют – и меня завтра убьют». Карта не подвела игрока за столом, но обманула его – через несколько часов офицер был сражен пулей. Порой неотправленные письма вверялись однополчанам точно завещания, а смерть в бою доводила дело до скорбного конца.

Наконец, ошибки писаря было достаточно для попадания живых и здоровых чинов Русской императорской армии в списки убитых^[374].

Силуэты войны: «В Восточной Пруссии такое количество зайцев, что ежедневно перебегают дорогу штуки 3–5, а то и больше: считать это за какую-либо примету невозможно. И при удаче, и при неудаче все равно перебегают!»

Опровержение подобных слухов из первых уст – казалось бы, что может быть проще? На деле глазам своим не всегда верили даже насмотревшиеся на смерть солдаты. Офицер И. А. Эйхенбаум, считавшийся павшим, вспоминал впоследствии: «Делая свой утренний обход, я… встречал обалдевших людей. <…> Взял одного в переделку.

– Ты чего бормочешься, как бабка в курятнике?

– Свят… свят… рассыпься… пропади… – глянул тот мимо моего плеча.

– Я тебе так всыплю, что сам рассыплешься, – не выдержал я и тряхнул его за плечо.

– Пошто вы меня трогаете, ваше высокоблагородь, – завопил тот, – ведь вы – мертвые!

– …Да ведь я живой! Сами видите…

– А кто вас знает… Может, вы, ваше высокоблагородие, еще с того свету какую проверку делаете…

<…>

Полковой батюшка отец Павел встретил меня радостно и смущенно.

– А я о тебе панихиду отслужил, думал, что преставился тогда…

– Ну, ничего… При таком воскресеньи, отслужи, батя, молебен воскресения.

– Обязательно, обязательно»^[375].

Житейская логика норовит объяснить бытовавшие в толще армии суеверия элементарной неграмотностью большинства солдат. Однако такое объяснение было бы не только чересчур простым, но и спекулятивным. Во-первых, сколь угодно блестящее образование и сегодня никому не гарантирует иммунитета от предрассудков. Во-вторых, данные о грамотности новобранцев, собранные МВД за несколько предвоенных лет, показывают – число не владеющих даже чтением и письмом солдат было значительным, но не достигало и половины от общей массы новобранцев и постепенно снижалось:

Таблица № 7^[376]

На большем отрезке времени прослеживаемая в таблице тенденция является еще более наглядной: сокращение процента неграмотных среди принятых на военную службу мужчин с 78,6 % в 1874 году до 32,2 % в 1913-м^[377]. Частный случай – 85,9 % владеющих грамотой призывников в Калужской губернии в 1914–1915 годах и 81 % грамотных военнослужащих калужского гарнизона в 1917-м^[378] – служит примером высокой степени образованности новобранцев, но не выглядит чем-то невероятным.

Естественно, эта статистика не полна, поскольку исключает из расчета женщин и всех мужчин непризывного возраста, от детей до стариков. Делать на ее основании далекоидущие выводы о грамотности населения России в целом нельзя, но и речь здесь шла не о том. Возвращаясь к суевериям, выскажу предположение иного рода: не неграмотность, а подразумевавшее как минимум навык чтения и письма образование фронтовиков-крестьян могло невольно способствовать распространению предрассудков, реализуясь посредством него.

Например, у нижних чинов весьма распространены были так называемые «святые письма». Эти подражания молитвам считались верным средством уберечься от гибели, ранения, неприятельского плена и прочих горестей и бед. Традиционно в «святых письмах» подчеркивалось, что их копирование и распространение воздастся сторицей, о сокрытии же придется горько пожалеть: «Кто не будет верить этому письму, тот будет проклят отныне; а кто будет давать списывать и прочитывать письмо, то хотя бы имел столько грехов, сколько звезд на небе и в море песку или на земле травы, то все будет прощено; а кто это письмо имеет и не дает списывать, тот будет Богом наказан и изгнан из Царствия Божия»^[379]. Подобные уловки сегодня иной раз встречаются в социальных сетях и спаме, докучающем интернет-пользователям в электронной почте и службах мгновенных сообщений. Столетие тому назад военная цензура старалась пресекать распространение подобных текстов, благодаря чему часть из них дошла до наших дней, отложившись в архивах. Эффекту, оказываемому этими заговорами на изнуренных войной солдат от сохи, удивляться не приходится. Вот несколько примеров «святых писем»: «Во имя отца и сына и святого Духа аминь как Христос. Я. у Р.К.Г.В.К.Н.К… Прошу во имя Бога Иисуса Христа и его крови чтобы мне невредили пули пускай они будут золотые серебреные аловяные, чугунные железные и стальные, Бог в небесах сохранит меня. В + Р + У + У + У + К + У + Н + Р + К + В + У + К»^[380].

«Заговариваюсь я раб Божий Владимир на 24 часа, на все круглые сутки от меча штыка от свинцовых стальных медных пуль и от чугунных гранат шрапнелей и от других металов и будь моя жизнь крепче Петрацаря и тело мое крепче камня дикого. Не следует вообще ругатся и делать худые дела особенно поматерному R + Д + J + W + К + J + R + Д + К +»^[381].

Помимо этого, фронтовики Первой мировой нередко уповали на талисманы и амулеты. Будучи обычным явлением в мирной жизни, вера в сверхъестественную силу заветных безделиц на войне становилась в разы истовее. Она грибницей врастала в мировоззрение людей в окопах, творя из слухов истории обретения едва ли не священных реликвий. «Религиозное настроение находит чудесное», – выразился один из журналистов той поры, описывая невероятное спасение офицеров-артиллеристов во время дела на Бзуре в феврале 1915 года. Немецкий снаряд угодил в окоп, однако не разорвался. Людей в траншее будто бы спасла от гибели статуэтка Спасителя, блеснувшая металлом в толще взрытой снарядом земли.

Слухам случалось даже оказываться поводом для масштабных расследований и развертывания целых районов противовоздушной обороны. Например, в течение всей Первой мировой войны с августа 1914-го вплоть до февраля 1917 года жителям центральных, уральских и сибирских губерний докучали НЛО, хотя такой аббревиатуры тогда, конечно, еще не существовало. В донесениях и докладах значились «аэроплан», «огненный столб желтовато-красного цвета», «шарообразной формы красный свет величиною с ламповый абажур» и т. д. Сегодня подобными слухами вряд ли кого-нибудь удивишь, но в 1914 году такие сообщения всерьез встревожили военные власти и МВД. Последнее телеграфировало 9 (22) августа 1914 года томскому губернатору: «Имеющимся сведениям [в] некоторых местностях Империи появились воздушные аппараты… [в] Казанской, Пермской, Владимирской [и] Вятской губерниях точка Есть основание предполагать присутствие [в] пределах Империи оборудованных тайных неприятельских воздухоплавательных станций, мастерских и бензино-хранилищ точка Прошу принять самые энергичные меры [к] розыску точка»^[382].

Департамент полиции и Отдельный корпус жандармов сбились с ног в поисках базы неприятельских аэропланов. Проказы вроде запуска воздушных змеев детьми в Новгороде лишь сильнее взвинчивали и население, и власти^[383]. Была усилена охрана Транссибирской магистрали, прекращено освещение мостов. Принятые меры неизбежно привели к всплеску шпиономании. «Огненный шар в виде паровозного фонаря» иногда сменялся тремя пламенными сферами размером с тарелку, а бдительный великорусский пахарь писал десятки доносов на немецких колонистов. Со временем интерес Петрограда к невидали на периферии ослаб, ибо в 1916 году хватало и более насущных проблем. Однако за Уралом охота то ли на аэропланы, то ли на дирижабли безуспешно велась вплоть до падения самодержавия^[384].

Ну а летом 1917 года в совершенно секретную сводку сведений о противниках, поступившую в Главное управление Генерального Штаба (ГУГШ), была включена заметка о фабрике по переработке человеческих трупов. Немцы якобы построили ее на оккупированной территории Бельгии, близ Сен-Вита. На строжайше изолированном от внешнего мира предприятии велась добыча стеариновых и жировых веществ из тел убитых солдат. Связками по четыре они доставлялись на фабрику в товарных вагонах и путем омовения, дезинфекции, варения и перегонки обращались в «особое вещество»… Учредителем называлось акционерное общество «D. A. V. G. – Deutsche Abfallverwertungs Gesellschaft» с основным капиталом в 5 миллионов марок. «Все же, немцы не выставили вполне убедительных опровержений, и заявляют только, что в 70-ти километрах от указанного бельгийцами завода существует фабрика для выделки жировых веществ из трупов животных, и что такой же фабрики для обработки человеческих трупов не существует», – добавлялось в сводке^[385]. Только в 1920-х стало известно, что британская военная разведка распространяла этот слух, стремясь деморализовать кайзеровские войска. За чистую монету его приняли и российские агенты.

Конечно, такие случаи были редкими. Куда большее количество слухов попадало на страницы столичной и уездной печати, для развлечения персонажей «Вам!» Маяковского. «Четвертая власть» не упускала возможности погреть руки на «злободневных боевых легендах» с фронтов. Например, на Юго-Западном фронте солдатам часто являлся «Белый генерал». В пересказе не уточнялось, то был Скобелев или некий неопознанный светлый дух. Помимо вселения в Русскую армию непобедимости, «Белый генерал» считался приметой долголетия, если взглянет на солдата, или его скорой смерти – коли пройдет мимо. Некий безымянный унтер-офицер рассказывал о «каликах перехожих», коих генерал от инфантерии Р. Д. Радко-Дмитриев любезно согласился подвезти на автомобиле. Вскоре те словно растворились в воздухе, но рассказчику стало ясно – не кто иной, как Суворов и св. Серафим Саровский с тех пор незримо помогают генералу и молятся за него^[386].

«Немецкие зверства». Лубок периода Первой мировой войны

Еще одним расхожим сюжетом в прессе той поры были зверства, чинимые неприятелем. Первыми по счету в числе таковых стали известия о жестокости в отношении русских подданных на территории Германии после объявления войны. Газеты наперебой обличали немцев – «варваров», «животных», «зверей»: ведь те объявляли мирных и ни в чем не повинных туристов из России шпионами, грубили им, ссаживали с поездов, били стекла в окнах вагонов и томили на границе. Князь Ф. Ф. Юсупов описывал разгневанных берлинцев, бросавших в русских камни и пускавших в ход трости: «Кому-то из русских палкой разбили голову, кого-то избили до крови. С людей срывали шляпы, иным в клочья изорвали одежду»^[387]. Правда, затем никто не препятствовал его перемещениям по Берлину и улаживанию дел по возвращению в Россию. Что же касается суммы прочих свидетельств бесчеловечного отношения к русским в Германии в августе 1914 года, то проанализировавший их историк К. А. Пахалюк пришел к любопытному выводу: «Если отбросить эпитеты и выражения, больше отражающие отношение рассказчика к происходящему…, а попытаться найти примеры действительных издевательств (т. е. факты), то окажется, что большинство из них имели вербальный характер и заключались в излишней грубости». Причем в число зверств газетчики включали и случаи, когда «носильщиков не было». Бесспорно, здесь очень многое зависит от точки зрения на подобные инциденты. Поведение бюргера после пары кружек пива в отведенных им самим пределах нормы вполне могло показаться несусветной грубостью русскому аристократу^[388]. Прессе тогда, в начале Великой войны, было не до этакой объективности, и это совершенно понятно. В любом случае хамству в отношении русских туристов нет и незачем искать оправдания. Другое дело, что обличение зверств ставилось чем дальше, тем на более широкую ногу.

4 (17) мая 1915 года начала работу «Чрезвычайная следственная комиссия для расследования нарушений законов и обычаев войны австро-венгерскими и германскими войсками» (той же осенью название увеличит формулировка «и войсками, действующими в союзе с Германией и Австро-Венгрией»). В ее состав входили первоприсутствующий сенатор – глава, представители Государственной Думы и Государственного Совета по выборам, представитель МИД, один гражданский и двое военных юристов – собственно, составом и занимался министр юстиции И. Г. Щегловитов. Данная комиссия была призвана расследовать и обнародовать случаи совершения неприятелем преступлений и зверств в отношении русских солдат и мирных жителей. В дальнейшем ей будет поручена и контрпропаганда – разоблачение обвинений русских войск в злодеяниях. Последние были распределены между делопроизводствами комиссии по ряду категорий. Предполагалось, что главным поставщиком сведений о зверствах на фронте станет действующая армия, но та вопреки ожиданиям не стремилась выносить сор из избы. Как следствие, Чрезвычайной следственной комиссии приходилось обращаться ко вторичным источникам, то есть прессе, а степень достоверности информации из газет нередко только вредила делу. Измывательства над телами павших опровергались экспертизами в медицинских лабораториях. Всесторонней проверке подвергались якобы рассыпанные с аэропланов ядовитые конфеты и чеснок, и даже подопытные животные съедали их без каких-либо последствий^[389]. Обнаруженный у австрияка-санитара самодельный мизерикорд, «прибор для добивания раненых», оказывался запалом. «Ряд сообщений о “зверствах” на фронте поступали от неуравновешенных лиц, оказавшихся в тяжелом боевом стрессе. Так, один “очевидец” рассказывал, что в русскую девушку-санитарку, нагую и привязанную к дереву, 11 немецких солдат вместе с офицером метали ножи. При этом в глазу девушки торчал кинжал, а вражеский солдат натирал ее раны солью. Рассказ заканчивался чудесным спасением девушки и расстрелом ее мучителей. Такие “свидетельства очевидцев” опровергались командованием, о чем сообщалось в печати», – отмечает исследователь А. Б. Асташов^[390].

В числе военных преступлений против русских военнослужащих отмечались стрельба разрывными, ядовитыми и стеклянными пулями^[391], применение снаряженных зажигательной жидкостью, кислотой или газом боеприпасов, использование в бою огнеметов и отравленных штыков, выброска из аэропланов начиненных металлической сечкой бомб, отравление напитков и источников воды, овощей, фруктов и сена, распространение зараженных возбудителями холеры, сапа и сибирской язвы вещей и продуктов питания, подложная демонстрация белого флага, ношение русской униформы, расправа над парламентерами и ранеными^[392], глумление над телами павших воинов и живыми военнопленными^[393]. Последним, согласно данным Чрезвычайной следственной комиссии, отказывали в медицинской помощи, их избивали, жгли и топили, закапывали в землю по пояс и хоронили живыми, истязали, им ампутировали пальцы рук и ног, отрезали нос, уши, щеки, губы, язык и гениталии, их ослепляли, скальпировали и даже распинали…

Иногда свидетельства бесчеловечного обращения неприятеля с русскими воинами буквально провоцировали вопросы – на что немцам было вообще устраивать такое, каким образом очевидец сумел уцелеть и поделиться увиденным. Возможно, ими задавались и читатели заметок вроде этой: «Нас пленных, пригнали в деревню и поместили в тесный сарай. <…> В щели сарая мы увидели, что во дворе становились пулеметы. Смех и крик врагов не умолкали. Вдруг мы увидели, что пулеметы направляют на наш сарай. Ужас охватил меня и товарищей. Я закричал. Но тотчас же раздалась стрельба. Пули с треском решетили наш сарай, и минут через шесть из нас остались трое едва живых. Вскоре мои товарищи умерли в страшных мучениях. Немцы со смехом расстреливали нас и закончили стрельбу, когда из сарая уже не было слышно ни одного стона»^[394].

Именно зверства в отношении солдат Русской императорской армии, оказавшихся беззащитными на передовой или в плену, чаще всего описывались Комиссией^[395]. Не все подобные страшные примеры были вымышленными; о весьма известном в ту пору герое-мученике Алексее Макухе я еще расскажу далее. Однако вольно или невольно в силу тенденции из них складывалась многоликая легенда о стойком русском солдате, претерпевшем адские муки от врага, но не выдавшем военной тайны. Да, замечательная сказка Аркадия Гайдара о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове вполне могла быть написана еще в годы Великой войны – с той лишь разницей, что работники Чрезвычайной следственной комиссии словно упражнялись в изображении лютой жестокости неприятеля.

«Авторы отчетов пытались совместить жалость к жертвам и удаль героев, что создавало в некоторых случаях комический эффект», – констатирует А. Б. Асташов, описывая пародийный фельетон «Фабрика ангелов», вышедший в «Новом Сатириконе» в апреле 1916 года. В нем лавочник предлагал всем желающим приобрести жуткие «товары» – изувеченных немцами воинов, точно сошедших со страниц изданий Чрезвычайной следственной комиссии. Когда она и военное ведомство рассердились из-за этой статьи, редакция журнала указала на «беллетристические приемы неизвестного автора, подошедшего <…> не с той стороны к такой серьезной, трагической и ответственной теме, как жестокие издевательства немцев над нашими солдатами»^[396]. Автору публикации Б. Мирскому не удалось оправдаться, и летом того же года он был выдворен из столицы.

Страшные сводки Чрезвычайной следственной комиссии, призванные подогревать праведный гнев в сердцах подданных, наряду с этим не могли не отбивать желания отправляться на войну у определенной части населения, особенно подлежащей призыву. И в начале Первой мировой, и год спустя в России местами практиковался прагматичный, но оригинальный способ сублимации страха перед войной: работа в копях и цехах без сна и отдыха, до кровавых мозолей на ладонях, «с остервенением» и – с равнодушием к печатному слову^[397]. Те же, кого было бы не застать на заводах и в забоях, иначе справлялись с собственной тревогой или стремились оседлать панику других. «По мере безыдейности и малоспособности духовенства все большую силу захватывают гадальщики, цыганки и ворожеи, буквально заполонившие Москву… Сектанты московские немного смутились московской бедой, теперь устраивают экзальтированные сборища, призывают друг друга каяться (безгрешные-то!) и ждут второго пришествия. В собраниях у них нечто кошмарное», – извещали из Москвы 8 (21) августа 1914 года архиепископа Харьковского Антония (Храповицкого)^[398]. Церковь, разумеется, призывала не попадаться в сектантские тенета и рвать их и в тылу, и на фронте. Военное духовенство вновь и вновь сообщало, что на передовой ни сектантов, ни прозелитов практически нет – максимум в госпиталях в ближнем тылу, если же какие-либо «проповеди» и звучат в войсках, то они являются скорее политическими, нежели религиозными… Однако протопресвитер Г. И. Шавельский оставался глух к этим доводам. Он был убежден, что именно сектанты настраивают действующую армию против продолжения войны. На исходе 1916 года Синод направил в запасные воинские части миссионеров и мирских ораторов, в рясах и военной форме – для агитации и «отпора сектантским лжеучениям». «Главной проблемой проповеди на фронте были, однако, не успехи или недостатки пропаганды военного духовенства, а нехватка религиозного чувства у солдат, которым эта боевая православная философия была “позаоблака”, как выразился в письме один солдат, – пишет исследователь А. Б. Асташов. – Военное духовенство не смогло долгое время поддерживать высокий морально-боевой дух войск, успешно бороться с массовым дезертирством и революционными настроениями среди солдат»^[399].

Впрочем, к тому моменту и сама Русская Православная Церковь вступила в полосу кризиса, из которой не выйдет при существовавшей власти. Кризис этот складывался из проблем на всех уровнях. Поданная депутатами Государственной Думы новому обер-прокурору Синода А. Д. Самарину 4 (17) августа 1915 года «Записка» обличала засилье монашества в Церкви, призывая реформировать ее: ограничить права епархиального руководства и его влияние на приходы, положение белого духовенства же – напротив, улучшить и усилить. Будучи опубликован, этот документ вызвал немалый резонанс. О приходской реформе говорилось все громче и отчетливее, но весной 1916 года она оказалась отложена на неопределенный срок – в том числе за несвоевременностью. Военное время сказывалось и на государственном ассигновании Церкви, каковое сокращалось, как и поступления из приходов, – ведь миряне в подавляющем большинстве своем тоже не богатели. Объем не терпящих отлагательства дел же только прирастал: чего стоили тысячи одних лишь заявлений о разводе, неизбежного следствия разрывающей семейные узы войны. Пренебрегать собственными принципами по столь острому вопросу Церковь не желала, но невиданному прежде объему административной работы утвержденные еще в 1869 году нормы ассигнования попросту не соответствовали. «Война не создавала ни одной из этих проблем, но сильно обостряла и политизировала их. Все это создавало фон революционных событий в самой церкви в 1917 г.», – подытоживает исследователь^[400]. Поэтому нет причин удивляться словам «все свершается по Воле Божией» в послании пастве епископа Калужского и Боровского Феофана от 6 (19) марта 1917-го, его приветственной телеграмме председателю Государственной Думы Родзянко и устроенному калужским духовенством 12 (25) марта праздничному «Дню Свободы»^[401]. Кстати, эта приветственная телеграмма была только одной из множества аналогичных, отправленных тому же Родзянко, Керенскому, председателю Совета министров князю Г. Е. Львову и обер-прокурору Святейшего Синода епархиальными съездами духовенства и мирян Астраханской, Бессарабской, Владикавказской, Вологодской, Воронежской, Гродненской, Грузинской, Гурийско-Мингрельской, Донской, Екатеринославской, Забайкальской, Киевской, Костромской, Курской, Могилевской, Московской, Нижегородской, Новгородской, Олонецкой, Омской, Оренбургской, Подольской, Полоцкой, Полтавской, Псковской, Рязанской, Самарской, Саратовской, Симбирской, Смоленской, Ставропольской, Тверской, Томской, Тульской, Харьковской, Ярославской епархий^[402]…

Проблема сект серьезно беспокоила и светские власти. Летом 1916 года Департамент полиции разослал градоначальникам и губернаторам секретный циркуляр с требованием вести надзор в отношении «рационалистических сект» и выпалывать ростки «вероучения антимилитаристических идей». Вплоть до 1917 года военно-окружные суды вынесли обвинительные приговоры 837 людям, отвергавшим армейскую службу по религиозным соображениям^[403]. Но в 1916 году в Москве состоялся особенно примечательный судебный процесс.

Еще в начале Первой мировой войны секретарь Л. Н. Толстого В. Ф. Булгаков составил антивоенное воззвание «Опомнитесь, люди-братья!». Под манифестом охотно подписались и другие толстовцы, всего 49 человек до момента ареста нескольких из них, включая автора 27 октября (9 ноября) 1914 года. Тульское губернское жандармское управление вело следствие по этому делу порядка восьми месяцев, а затем передало его в Московский военно-окружной суд. Толстовцам, согласно статье 129 Уголовного уложения, инкриминировались агитация и обнародование материалов, «возбуждающих… к учинению бунтовщического или изменнического деяния…»: поводом для обысков и задержаний послужила попытка расклеить экземпляры еще одного воззвания у входа на железопрокатный завод. Тульский губернатор А. Н. Тройницкий настаивал на суде по законам военного времени^[404]. До слушаний дело дошло только весной 1916 года. На суде председательствовал крупный военный юрист генерал-майор С. С. Абрамович-Барановский, обвинение поддерживал А. Е. Гутор – в будущем генерал-лейтенант Русской армии, командующий 11-й армией и армиями всего Юго-Западного фронта, но тогда еще полковник. Линию защиты вели сливки московской адвокатуры. В процессе успели поучаствовать будущий председатель Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства Н. К. Муравьев, один из адвокатов Менделя Бейлиса, а в 1917 году – комиссар Временного правительства В. А. Маклаков, еще не чаявший министерского портфеля П. Н. Малянтович. Пресса, разумеется, тоже не оставалась равнодушной к громкому делу.

Усилия защитников, прежде всего Муравьева, увенчались успехом. Подсудимых выпустили под залог от 500 до 1000 рублей: судья переквалифицировал дело, на смену «изменническим деяниям» пришли «религиозные побуждения». Моральную поддержку и свидетельские показания подсудимым обеспечили дети и близкие друзья графа Толстого. Один из них, В. Г. Чертков, 26 марта (8 апреля) 1916 года на заседании суда произнес целую речь, не привести фрагмент стенограммы которой я не могу: «.Доброжелательное отношение этих людей соответствует истинным выгодам государственных начал, правильно и просвещенно понятых. При этом если эти люди опасны для правительства, то это признак того, что правительство так слабо, что оно должно не сегодня-завтра рушиться от 28 подписей… Нечего опасаться к этим людям гуманитарного отношения. Боязнь этих людей – только признание шаткости, слабости и неустойчивости государства. А с другой стороны, малейшее преследование этих людей и нетерпимость к ним усиливает значение их поступка, а лишь только вы их сажаете в тюрьму, вы тем самым пропагандируете их поступок»^[405].

1 (14) апреля 1916 года имевшие отношение к первому манифесту («Опомнитесь, люди-братья!») оказались оправданы. Авторам и распространителям текста «Милые братья и сестры!» зачли срок предварительного заключения. Защитники имели полное право праздновать победу. Трое суток спустя оправдательный вердикт суда был опротестован прокурором…

И здесь, как всегда – на самом интересном месте, начинается политика.

Старец Григорий: сплетни, пошатнувшие престол

Суеверия и слухи в воюющей России, главным образом в тылу, отнюдь не сводились к вере в талисманы, пророчества и приметы, словом, сверхъестественное. Они имели не только абстрактное, но и вполне конкретное политическое приложение. О святых подле генералов судачили куда реже, чем об императорской фамилии, тем более что и Николай II, и Александра Федоровна были не чужды веры в сверхъестественное. В период последнего царствования к престолу оказался весьма близок целый ряд мистиков, медиумов и оккультистов, а в действительности – обыкновенных проходимцев, коим императорская чета уделяла исключительное внимание.

Например, некий мсье Филипп, француз, ставший придворным оракулом, – этот лжеврач, не имевший никакого образования, однако занимавшийся лечебной практикой и неоднократно судимый за это, постоянно занимался мистическими сеансами с царственными супругами. Он «вызывал» Николаю II духов (главным образом – тень его отца, Александра III), якобы диктовавших самодержцу приказания относительно управления страной^[406]. Впервые встретившись с Филиппом 26 марта (8 апреля) 1901 года, император и императрица с 9 (22) июля по 21 июля (3 августа) виделись с ним ежедневно, а то и несколько раз в день. К осени того же года Николай II выхлопотал Филиппу диплом на звание лекаря из Военно-медицинской академии. В дальнейшем его «святому» месту не дадут пустовать маг Папюс, юродивый (или, вернее, юродствующий) Митя Козельский, Паша-прозорливая, Матрена-босоножка…^[407]

Джамсаран (П. А.) Бадмаев, будучи всего-навсего придворным лекарем-гомеопатом, включал в орбиту своей деятельности такие ключевые отрасли хозяйствования и инфраструктуры, как строительство железных дорог. Еще в начале 1893 года, в пору службы на незначительной должности в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел при Александре III, Бадмаев предложил царю ошеломительную идею. Прокладывание железнодорожной ветки по территории Китая, разжигание там мятежа против династии Цинов и – присоединение значительной части Поднебесной к России: почему бы, собственно, и нет? С подачи министра финансов Витте император поддержал прожект Бадмаева и ссудил ему 2 миллиона рублей. Еще столько же по прошествии нескольких лет знаток целебной флоры не получит, первую ссуду растратит и замысел его останется несбывшимся. В разгар Первой мировой Бадмаев станет обдумывать ведение партизанской войны на территории империи после якобы неизбежной оккупации ее неприятелем вплоть до уральских гор^[408]. В 1916 году он в концессии с генерал-лейтенантом П. Г. Курловым и Г. А. Манташевым составит «Проект постройки железной дороги до границы Монголии и в ее пределах»^[409], хотя годом ранее транспортный кризис на западных рубежах империи поставил под угрозу разгрома немалую часть действующей армии. Это не все, к персоне Бадмаева я еще вернусь.

И, конечно же, Г. Е. Распутин – как обойтись без него в этом разговоре? Литература об этой исторической личности весьма обильна. Оценки Распутина потомками колеблются от обвинения во всех смертных грехах до приправленной мистицизмом апологетики. Выводы историков на сей счет находятся приблизительно посередине этих крайностей, как оно и должно быть. Биографическое мини-исследование персоны Распутина вряд ли вписалось бы в контекст этой главы, однако кое-что отметить все же необходимо.

Прежде всего покровительство Распутину со стороны императорской четы, и главным образом – Александры Федоровны, не подлежит сомнению. Будучи в принципе экзальтированной женщиной, царица в 1904 году испытала жестокий удар судьбы: долгожданное рождение сына, унаследовавшего от прабабушки опасный недуг – гемофилию. Наверняка и это, помимо прочего, побуждало императрицу искать поддержки и утешения в том числе в «святом старце».

Далее – касаемо облико морале Распутина: процесс восхождения тобольского крестьянина на общественно-политический небосклон в России показывает, что Распутин был уже несколько лет как приближен ко двору, когда о нем впервое заговорила пресса. Сперва сибирские газеты упоминали о благотворительных пожертвованиях «старца» церквям. Затем, на исходе 1909 года, «Царицынский вестник» либерального толка обратил внимание на тяжелый золотой крест, с которым расхаживал Распутин, и на слухи о его целительском даре. Прошел буквально месяц, и газета «Русское слово» со ссылкой на репортера в Царицыне выпустила статью о новой звезде – неотесанном и косноязычном мужичке, вдобавок брякнувшем: «Скоро доберемся мы до этой “тилигенции”…». Следом интервьюера заинтересовала непременная деталь внешнего вида Распутина: «Крест большой, около 3½ дюймов длины.