Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 67 страниц)

В недавней публикации по данной проблематике украинская исследовательница Л. В. Белоус дала весьма растяжимую оценку численности от 500 тысяч до 1 миллиона человек^[1418]. О более чем миллионе изгнанных евреев рассуждал крупный английский историк Алан Крамер, но его предположение ничем не подкрепляется^[1419]. Наконец, своеобразный рекорд принадлежит доктору исторических наук Г. З. Иоффе, ярко писавшему, что «число беженцев-евреев исчислялось миллионами»^[1420]. Чем обусловлена такая существенная разбежка?

Прежде всего в научный оборот до сих пор не введены в необходимом объеме документы, содержащие точную информацию о количестве беженцев в отдельно взятых регионах империи, с детализацией на уровне губерний. Например, специалистам известно количество евреев-беженцев в Архангельской губернии в начале 1916 года – 52 человека, в том числе 15 детей^[1421]. Однако эти данные не могут быть использованы для расчетов, поскольку отражают положение вещей ситуационно, на очень кратком промежутке времени. Все евреи, прибывшие в Архангельск после 7 (20) декабря 1915 года, независимо от беженского состояния, сословного и образовательного ценза, подлежали немедленному выселению. Для приехавших между 4 (17) августа и 7 (20) декабря была начата регистрация, однако часть из них также получила приказание о выезде^[1422]. Несмотря на это, к середине 1916 года число евреев-беженцев в одном лишь городе и уезде выросло до двух сотен. Документированные данные оказываются сиюминутными, проследить же их колебание даже в течение нескольких месяцев на сегодняшний день не представляется возможным.

В этой связи наиболее востребованным источником статистических сведений о количестве евреев-изгнанников на местах оказывается пресса. Публикации в губернских газетах, как правило, весьма информативны, однако требуют критического подхода в их анализе. К примеру, в периодике Тамбовской губернии сообщались противоречивые сведения о численности евреев-беженцев: «В августе 1915 [года] в Тамбовскую губернию направляется стотысячная волна еврейских беженцев. Пока же на 9 августа 1915 [года] в Тамбове находилось около 2500 еврейских беженцев»^[1423]. Колоссальная цифра на поверку оказывается гиперболой, тогда как реальное количество беженцев сводилось к гораздо меньшим данным. Тамбов не смог принять даже ожидавшейся в ночь на 6 (19) августа 1915 года партии евреев-беженцев в 3000 человек. Это количество было признано особо крупным и рассортировано по уездным городам^[1424].

Кроме того, следует учитывать фактор влияния цензуры, заведомо искажающей подлинное положение дел с перемещениями беженцев в их интерпретации журналистами. По свидетельству М. К. Лемке, 8 (21) июня 1915 года Ставка воспретила публиковать сведения о беженцах из Галиции^[1425], а ведь с ее территории, по оценкам ученых, было выдворено до 10 тысяч евреев^[1426]. По указанию военной цензуры из газет вычеркивались сведения о количестве как выселенных, так и добровольно покинувших места проживания евреев, о направлениях их следования; подчас из заметок о беженцах исчезало даже само слово «евреи»^[1427].

Иногда и в легкодоступных ученым правительственных документах встречается неверная информация о количестве депортированных в 1915 году евреев. Подтверждением тому может служить доклад премьер-министра И. Л. Горемыкина императору Николаю II от 15 (28) мая 1915 года, где сообщалось о 300 тысячах евреев, подлежащих выдворению из одной лишь Курляндской губернии, и добавлялось, что «общее количество выселяемых, несомненно, во много раз превысит приведенную цифру»^[1428]. Между тем есть все основания усомниться в достоверности этих сведений. Накануне Первой мировой войны общая численность евреев в Курляндии составляла всего 57 200 человек. С начала выселений из прифронтовой полосы в 1914 году открытые сведения об организации выселений, количестве выселяемых и оказании им помощи коллекционировались П. Н. Милюковым. Собранные им данные по выселениям из отдельных городов губернии кардинально смещают озвученную Горемыкиным гигантскую цифру в сторону уменьшения до приблизительно 40 тысяч человек.

Таблица № 14^[1429]

Выселение евреев из Курляндской губернии в 1915 году

Населенный пункт

Число выселенных

Митава

7000

Тукум

4000

Цабельн

1000

Доблен

1000

Виндава

2000

Пильсен

1000

Гольдинген

2000

Гальсен

2000

Газенпот

2000

Гробин

2000

Кандава

1000

Бауск

5000

Сасмакен

1000

Фрауенберг

1000

Шенберг

1000

Из сельских местностей

до 2000

Всего

– 40 000

В ходе изучения истории беженства 1914–1917 годов мне удалось обнаружить в архиве и более точные сведения: статистические данные, собранные сотрудниками отдела расселения Московского еврейского комитета помощи жертвам войны (МЕВОПО) о количестве беженцев в центральных и южных губерниях России на 15 (28) июля 1915 года.

Таблица № 15^[1430]

Евреи-беженцы в центральных и южных губерниях России к 15 (28) июля 1915 года

Губерния

Количество населяющих губернию евреев

Число евреев-беженцев

% евреев-беженцев к еврейскому населению губернии

Полтавская

78 549

10 464

13,3

Черниговская

51 693

7317

14,2

Екатеринославская

73 383

6706

9,2

Таврическая

32 048

6109

19

Херсонская

55 480

2662

4,8

Киевская

73 283

1023

1,4

Подольская

24 033

679

2,8

Волынская

13 780

250

1,8

Воронежская

1708

1540

9

Тамбовская

1243

460

37

Пензенская

409

2150

525,6

Ковенская

17 145

16 244

94,7

Виленская

30 637

26 352

86

Витебская

71 135

4163

5,9

Могилевская

49 815

6350

12,7

Всего

574 341

92 469

16,1

Там же отложились статистические сведения о количестве евреев-беженцев в губерниях и городах Центральной России в конце 1915-го.

Таблица № 16^[1431]

Евреи-беженцы в губерниях Центральной России на конец 1915 года

Губерния

Количество евреев-беженцев

Владимирская

1237

Воронежская

4500

Курская

1706

Московская

1279

Нижегородская

8471

Орловская

1423

Рязанская

650

Тамбовская

6441

Всего

25 707

Дополняя эти данные, можно сказать, что в Полтавской и Черниговской губерниях к 1 (14) сентября 1916 года пребывало 14 и 5 тысяч евреев-беженцев соответственно^[1432]. В Минской губернии к 1 (14) января 1916 года на 100 тысяч зарегистрированных полицией беженцев приходилось 5100 евреев^[1433]. Сведения об их численности в городах Владимирской губернии выглядят достаточно скромными. Достаточно сказать, что всего 40 беженцев, обосновавшихся в Покрове, а также партии, осевшие в Шуе и Иваново-Вознесенске, вызвали резкое недовольство губернатора В. Н. Крейтона и побудили его жаловаться в Петроград^[1434]. В Смоленскую губернию было эвакуировано около 3000 евреев^[1435]. На Урале во всех четырех губерниях, по данным Еврейского комитета помощи жертвам войны (ЕКОПО), на 4 (17) ноября 1915 года количество евреев-беженцев составляло 6731 человек^[1436]. По данным британского историка Питера Гетрелла, 17 % от общего количества еврейских беженцев осело в центральных губерниях России, более 14 % обосновалось в Поволжье, тогда как путь для 4 % пролег на Урал и в регионы Сибири^[1437]. Приток в них мигрантов за два коротких года превысил количество переселившихся в Сибирь с 1885 года^[1438].

Эти данные, даже при их заведомой неполноте, не дают оснований для доведения общей численности евреев-беженцев не только до миллионов, но и до пятисот и более тысяч человек. На это же указывают и расчеты крупнейшего отечественного исследователя проблематики беженства в Российской империи в годы Первой мировой войны А. Н. Курцева. Он пришел к выводу, что из 3,2 млн призреваемых к концу 1916 года беженцев евреи составляли 6,4 %, то есть 204 800 человек^[1439]. Произвольная выборка по нескольким регионам, произведенная им, практически не меняет такого соотношения – в Белгородском уезде Курской губернии евреи составляли 5,2 % от общего числа беженцев в 10,2 тысяч, в Петрограде и его пригородах – 4,4 % от 101 тысячи человек. Схожие данные получила доктор исторических наук Л. Н. Жванко, опирающаяся на сведения Всероссийского Союза Городов и Екатеринославского губернского собрания^[1440]. Историк И. В. Нам, обращаясь к сведениям Центрального всероссийского бюро по регистрации и розыску беженцев, писала о 152 525 евреях-беженцах к 1 (14) ноября 1916-го и 190 828 – к 1 (14) февраля 1917 года^[1441], то есть численности того же порядка.

Таблица № 17^[1442]

Национальный состав беженцев в России к 1 (14) февраля 1917 года

Национальность

Регионы прибытия

Всего

Европейская Россия

Урал

Кавказ и Закавказье

Сибирь

Средняя Азия

Русские

1 469 548

143 997

18 302

41 451

20 395

1 693 693

Поляки

463 435

11 886

2 755

4 305

978

483 359

Литовцы

73 640

2 467

189

1 170

447

77 913

Латыши

270 972

4 588

519

1 543

166

277 788

Евреи

182 218

6 713

361

1 492

44

190 828

Немцы

94 898

20 274

543

1 851

15 704

133 270

Армяне

1 091

3

122 778

0

0

123 872

Эстонцы

3 117

19

0

12

3

3 151

Прочие

12 403

576

3 945

79

1 116

18 119

Не указавшие

66 408

2 260

22 866

17 714

2 131

111 379

Всего

2 637 730

192 783

172 258

69 617

40 984

3 113 372

И за каждым из этих столбцов – жизни, надломленные Великим Исходом. Ни принятые в штабах или министерских кабинетах решения, ни даже поражающая воображение статистика, увы, не передают тягот долгого пути беженцев на восток. Необходимо рассказать и о них.

Что они пережили?

2(15) марта 1916 года, ровно за год до отречения Николая II от престола, состоялось иное историческое событие. Министром внутренних дел Хвостовым были утверждены и опубликованы «Руководящие положения по устройству беженцев», закрепившие опыт организации Великого Исхода и оказания помощи миллионам его-участников. Статья 15 данного документа гласила: «Нуждающимся беженцам оказываются, сообразно местным обстоятельствам и имеющейся потребности, следующие виды помощи:…бесплатная, за казенный счет, перевозка по железным дорогам и водным путям…»^[1443].

В действительности уже с осени 1914 года вопросы транспортировки выдворяемых не слишком заботили местные власти. Например, 14 (27) октября 1914 года еврейскому населению гмины Гродзиск было приказано покинуть город в течение трех часов, без указания пункта назначения и маршрутов следования. Евреи, всего порядка 4000 человек, брали детей, некоторый запас пищи и выходили на шоссе, по направлению к Варшаве. Эта дорога проходила через соседнюю гмину Блоне, однако тамошний бургомистр пригрозил утопить беженцев и закрыл ее^[1444]. Группа была вынуждена двигаться по затопленным лугам. Среди них были 110-летняя старуха и слепой старик, ведомый внучкой.

При этом неимущим беженцам действительно полагался бесплатный проезд по железной дороге по проходным свидетельствам, но сами они порой стоили выдворяемым денег – в Новой Александрии Люблинской губернии за получение документа взимали по 30–50 копеек^[1445]. В мае 1915 года приказ по 17-му армейскому корпусу предписывал «гнать евреев в сторону неприятеля»^[1446], а градоначальником Слуцка, правда, уже осенью того же года, было строго воспрещено передвижение евреев по дорогам, ведущим на запад^[1447].

Реши братья Люмьер дебютировать в России и без малого двадцатью годами позднее, одним из первых кинофильмов в истории могла бы стать драма в жанре «роуд муви». Например, 13 (26) июля 1915 года в Орел из Риги прибыл и стал на путях поезд. 250 евреев, 700 латышей, в некоторых вагонах – больные и роженицы и ни медиков, ни провожатых. «В Риге им заявили, что Комитета там нет. Пусть предупреждают! – бушевал уполномоченный одной из организаций помощи беженцам. – Поезд в Тулу, туда телеграфировали. Ждем партию из Екатеринославля, направление через Уфу, до Пензы даем провожатого…»^[1448]. Или – 17 (30) июля через Брянск проследовали 2 беженских эшелона: один – все в тот же Орел, другой – в Черниговскую губернию. Не владевшие русским языком «пассажиры» терялись и опаздывали на поезд, их подсаживали, но наугад, возможно, навсегда разлучая с родными и близкими.

Транспортная сеть функционировала на пределе возможностей. В ней возникали тромбы из составов с беженцами. Бытописатель беженства в годы Первой мировой войны Е. И. Шведер передавал в своих рассказах чувство безнадежности пассажиров одного из сотен подобных эшелонов: «Длинный ряд товарных вагонов отвезли на запасный путь и, казалось, забыли о них. Паровоз уехал, сопровождающие поезд кондуктора ушли, а люди из вагонов разбрелись по откосу, <…> и с тоскливою покорностью ждут, когда, наконец, о них вспомнят»^[1449].

Один из многих тысяч беженских поездов

В Могилеве, где на тот момент находилась Ставка, были выгружены несколько эшелонов беженцев-евреев в количество до 6000 человек для дальнейшего следования на левый берег Днепра^[1450]. Военное командование не допускало их пребывания на правом берегу, то есть в черте города. Для дальнейшей эвакуации беженцев было собрано множество крестьянских подвод, однако они в течение двух следующих дней бесцельно простаивали на улицах и площадях города. Евреи же, временно разместившись в синагогах и частных квартирах, свободно перемещались по городу и не спешили приступать к погрузке. Вице-губернатор сумел начать ее лишь серьезным ужесточением условий отправки, дав беженцам на сборы не более трех часов. По прошествии нескольких часов ряд подвод уже следовал через мост в заднепровскую часть Могилева, Луполово. При этом в городе остались заложники из числа евреев, позднее ходатайствовавшие об освобождении^[1451].

«…Обеспечение врачебною помощью…»^[1452]: Проблема здравоохранения в беженской среде стояла весьма остро. Волна беженцев охватила более двадцати губерний, их число уже в 1915 году достигло трехчетырех миллионов. Количество военнопленных составляло еще два миллиона. Вместе с беженцами и военнопленными по стране распространялись эпидемические заболевания. В середине 1915 года они были зарегистрированы в 39 губерниях: брюшной тиф в 107 местах, сыпной – в 43 и возвратный – в 25^[1453].

По свидетельству очевидца событий – вероятно, жителя Поневежа Ковенской губернии: «При выселении начальство проявило крайний формализм. Ни тени сочувствия к больным, старикам, женщинам и детям. Выселяли приюты и богадельни. Слепые, калеки, старики с трясущимися руками, старухи с котомками, все вталкивались в вагоны, битком набитые людьми и вещами. Больных уложили на открытые товарные платформы.

К Роменской больнице прибыл один из поездов 8 мая: Левитан Зельман 11 л[ет] – скарлатина в самой тяжелой форме, Мельник Фейга 7 л[ет] – тиф, Фрейман Кися 17 л. – брюшной тиф, Шлиоз Иуда 78 л[ет] – эмфизема легких, Дускин Сара 35 л[ет] – родильница, родила в пути». Причем следует отметить, что в Ромнах до прибытия беженцев не было очагов эпидемий, но уже в первый день их приезда болезни стали расползаться среди местного населения^[1454]. В других случаях, как, например, в Курске, полицейские чины запретили снимать с беженского эшелона из Ковно 95-летнего старика и нескольких детей, больных воспалением легких^[1455].

Смертность в столь суровых условиях следования неизбежно росла. Скончавшихся беженцев с лета 1915 года было разрешено хоронить в братских могилах в соответствии с правилами, установленными для войск. Однако и эта необходимая с точки зрения этики и санитарии мера соблюдалась не всегда. На подъездах к Гомелю с делавших остановку составов трупы умерших от холеры выбрасывались по ночам на полосу отчуждения. На следующий день же власти вновь размещали эти тела по вагонам с беженцами – тем самым выполнялся приказ хоронить скончавшихся в пути только в местечке Новобелица за Гомелем. Руководству Всероссийских Земского и Городского союзов поступали сообщения о необходимости устройства погребальных костров, организации новых кладбищ и помещений для карантина в окрестностях Гомеля^[1456].

Вот как беженцев на путях эвакуации описал военный врач Л. Н. Войтоловский: «Возле Кобрина большая песчаная равнина. На ней осели тысячи беженцев, и под знойным солнцем раскинулся на сыпучих песках огромный город-бивак. И тут же рядом за двое суток вырос почти такой же обширный город мертвых – детское кладбище…»^[1457].

Совершивший в конце 1915 года поездку по территории внутренних губерний Российской империи американский историк Томас Уитмор в своем отчете Комитету ее Императорского Высочества Великой княжны Татьяны Николаевны отмечал почти повсеместные антисанитарные условия жизни беженцев, провоцирующие распространение инфекционных заболеваний. Властями на местах предпринимались ограничительные меры к бесконтрольному перемещению беженских масс. В феврале 1916 года было признано недопустимым отправление беженцев из Минской губернии в Виленскую, Витебскую, Гродненскую, Смоленскую, Волынскую, Подольскую, Херсонскую, Псковскую, Киевскую, Курляндскую и др. ввиду обилия среди них переносчиков холеры^[1458]. Тогда же, 24 февраля (8 марта) 1916 года был издан циркуляр московского губернатора о «недопущении переотправки беженцев» в перечисленные регионы «во избежание заноса заразных болезней»^[1459]. Между тем государственного вмешательства в решение этого вопроса на должном уровне не происходило. Так, до 1 (14) января 1916 года по инициативе Всероссийских земского и городского союзов в городах было открыто всего лишь 2020 коек для больных беженцев^[1460]. В губерниях центральноазиатского региона жизнь и здоровье порядка 80 тысяч беженцев зависели от менее чем ста врачей и фельдшеров, и это – в условиях распространения сыпного тифа и натуральной оспы^[1461].

Еще в 1908 году состояние врачебно-санитарной части в России было на Высочайшем уровне названо «безотрадным». Учрежденная тогда же межведомственная комиссия по пересмотру врачебно-санитарного законодательства видела, что из-за неустроенности здравоохранения в империи «каждый русский имеет вдвое более шансов умереть, чем любой англичанин или датчанин». Попытка исправить это удручающее положение дел была инициирована Николаем II. Его резолюция на особом журнале об учреждении вышеупомянутой комиссии гласила: «Согласен. Дело это вести ускоренным ходом». Отчет о работе комиссии под председательством почетного лейб-хирурга Императорского двора академика Г. Е. Рейна подытожил автограф государя: «Внести в Совет Министров. Продолжать вести дело ускоренным ходом». Однако воз, по большому счету, оставался и ныне там. «Смертность населения России, уменьшаясь весьма медленно и непостоянно, ныне все же превосходит приблизительно вдвое смертность в некоторых европейских государствах, а от заразных болезней у нас умирает в 10 раз больше, чем, например, в Норвегии, – констатировалось в ходе заседания Совета министров 20 сентября (3 октября) 1914 года. – Между тем смерть от заразных болезней должна быть рассматриваема, как смерть насильственная, и потому ограждать от нее граждан составляет такую же обязанность Правительства, как от других насильственных деяний». Там же и тогда же признавалось, что реформа здравоохранения назревала еще с 1860-х годов и что объем работы, которую «придется (!) осуществить по оздоровлению России», огромен: от законопроектов об охране чистоты воздуха, воды и почвы до обеспечения доброкачественности продуктов питания и напитков, от юридического регулирования фармацевтики до нормативно-правовой основы борьбы с чумой, оспой, холерой, тифами, сифилисом и проказой… Что отдельному управлению в аппарате МВД или иного министерства не под силу справиться с этим громадьем проблем, и что несмотря на отдельные признаки улучшения обстановки рано радоваться: «По-прежнему, год за годом, нашу родину посещают вспыхивающие то здесь, то там повальные болезни, давно исчезнувшие в государствах Западной Европы; многие русские деревни почти поголовно заражены сифилисом, слепнут от широко распространяющейся трахомы, опустошаются дифтеритом, скарлатиной и тифом. Не говоря уже о неизбежном на этой почве ослаблении хозяйственной мощи страны и понижении качеств ее военнообязанного населения…»^[1462]. В итоге одни в Совете предложили оставить вопрос в ведении Министерства внутренних дел, другие высказались за образование Главного управления государственного здравоохранения (ГУГЗ). Эта дилемма была повергнута на Высочайшее «благовоззрение» императора. Как известно, ГУГЗ возникло в России 31 августа (13 сентября) 1916 года – то есть два года спустя, причем два военных года, чтобы просуществовать всего полгода до известных событий, повергших и ту систему социальной защиты населения, что худо-бедно и со скрипом, но действовала.

В Действующей армии отмечался рост венерических заболеваний, в том числе и из-за беспорядочных связей нижних чинов с беженками. Зачастую последних на это толкала нехватка средств к существованию и продовольствия. Как писал земский врач-ветеран Дмитрий Жбанков: «Голодные беженки вынуждены заниматься развратом за кусок хлеба». И этим пользовались не только солдаты русской армии, приобретавшие на передовой свой сексуальный опыт. В тылу владельцы публичных домов зачастую превращали беззащитных беженок в проституток. Как следствие, в одной лишь Киевской губернии за 1915 год количество случаев заражения венерическими инфекциями, которые лечили в госпиталях, выросло более чем в десять раз^[1463]. Проблема требовала скорейшего разрешения, однако армейское командование, напротив, использовало ее в качестве одного из оправданий депортаций евреев. Начиная с августа 1914 года в распространении сифилиса обвинялись как врачи-евреи, так и беженки. В представлении генерала Янушкевича Германия посредством их вела чуть ли не биологическую войну, нанося урон русскому офицерскому корпусу^[1464]. Конечно, это был вздор. Фронтовики иногда сознательно шли на заражение венерическими заболеваниями, ставшее разновидностью «самострелов». Причем процесс далеко не всегда был приятным и предполагал половой контакт: например, помещение капли гноя в мочеиспускательный канал, во избежание каких-либо попутных хворей, вроде сифилиса кроме гонореи, – каково?!

Ситуация с болезнями ниже пояса не изменилась к лучшему вплоть до конца войны, когда беженцы вовсю возвращались домой. В этой связи показателен экспрессивно составленный приказ по 48-му пехотному Одесскому Императора Александра I полку № 351 от 12 (25) декабря 1916 года – привожу его текст целиком: «С чувством глубокой скорби довожу до сведения всех чинов полка, что после каждой серии отпуска в полк обязательно привозятся сифилис, шанкр и трипер. В одном из моих приказов я уже обращал внимание всех чинов полка на то, что в военное время надо одного бояться, одного страшиться – это женщин. Особенно надо бояться так называемых честных давалок. Каждый дурак мужчина обязательно почему-то думает, что его любят, что обязательно только ему одному дают. Ах, дурак, дурак! Поверь своему командиру полка, что у твоей честной давалки столько же кобелей, то есть, виноват, столько же мужчин, сколько у любой бегающей весною суки. Поверь, что дающая тебе обязательно дает и другому. Всем хорошо известно, что теперь все страшно вздорожало: вздорожал хлеб, мясо, ситец, сукно: ну, словом, все вздорожало, и только женщины подешевели. Почему же это так? Да очень просто: потому, что этот товар ныне на рынке продается только в гнилом, только в испорченном виде.

Братцы, я решительно советую Вам, уж если кому невмоготу, если кому невтерпеж, так лучше подрачи в кулак. Это, во-первых, будет тебе стоить очень дешево, а во-вторых, это будет и безопасно и для тебя, и для других, ибо ты так не захватишь сифилиса. Ведь сифилис это – бич, это тягчайшее наказание и наказание не только для тебя, но и для всех, кто тебя окружает.

Что касается Г[оспод] Офицеров полка, то я вам, Г[оспода] офицеры, решительно рекомендую обзавестись гондонами. По нынешним ценам это немножко дорого, но не дороже своего здоровья.

Г[оспода] офицеры, я предупреждаю вас, что если вы не последуете моему доброму совету, если после Нового Года кто-нибудь из вас заболеет сифилисом или иною венерическою болезнью, то на такого офицера я буду смотреть, как на труса и труса отъявленного, который, значит, вполне сознательно ищет случая заболеть и тем дать себе возможность перебраться в тыл, подальше от пуль, подальше от шрапнелей. То есть, повторяю, такой офицер в моих глазах будет считаться отъявленным трусом.

Начиная с Нового года буду отдавать в приказе фамилии тех нижних чинов и Г[оспод] офицеров, которые заболеют сифилисом или венерическою болезнью, со внесением этого в послужной список, дабы на всю жизнь остался след, – как он служил Родине в годину тяжелых испытаний»^[1465].

Интересно, что аналогичная проблема стояла перед главнокомандующим армией и флотом королевства Нидерланды генералом Корнелисом Снейдерсом после размещения на его территории сотен тысяч бельгийских беженцев. Офицерам голландской армии было приказано пресекать контакты подчиненных с проститутками из числа беженок, а министр внутренних дел даже пошел на их изоляцию в специально отведенных бараках беженского лагеря в Нунспите^[1466].

Принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская (1845–1925).

Офорт авторства В. В. Матэ, 1900-е годы

Российское общество защиты женщин под председательством принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской призывало общественность защитить беженок от вовлечения в разврат. «На вокзалах, питательных пунктах, биржах труда и даже в поездах <…> стали появляться подозрительные женщины и молодые люди в целях уловления неопытных жертв в свои сети. Часто даже под видом службы молодые девушки завлекаются и продаются, как товар, в дома разврата, откуда так трудно возвращение к честной жизни», – отмечалось в обращении общества^[1467].

Препятствием для оказания медицинской помощи беженцам подчас оказывался все тот же банальный антисемитизм. Например, новгородский губернатор запретил проживание в городе сестрам милосердия и врачам иудейского вероисповедания, командированным туда Всероссийским союзом городов. Евреев-военврачей, санитаров, фельдшеров увольняли от должностей в действующих армиях Северного и Юго-Западного фронтов, а также в Киевском и Одесском военных округах. В последнем ничто, однако, не помешало откомандировать 15 студентов-медиков из числа евреев в строевые роты^[1468].

В целом число инфекционных заболеваний в России на протяжении 1915–1916 годов заметно возросло, показывая взаимосвязь между периодами наибольшего потока беженцев^[1469]. В октябре 1915 года один из земских врачей подчеркнул в своем докладе и другую зависимость: «Кроме разных инфекционных болезней, вплоть до холеры, жертвами которых падают беженцы, важное место занимают здесь заболевания от недостаточного питания»^[1470]. Последнее также заслуживает внимания в череде иных тягот «Великого Исхода».

«…Продовольствие как в пути, так и на местах нового водворения…»^[1471]: единых установленных норм суточного рациона беженцев, подкреплявшихся в пути на питательных пунктах, не существовало. Составить представление о них можно по сведениям о беженском пайке на местах, например, в Омске. Прибыв в город, беженец прямо на вокзале регистрировался чиновниками Омского комитета по оказанию помощи беженцам и получал обед, состоявший из горячего (супа, сваренного из ½ фунта мяса), по одному фунту белого и черного хлеба, два куска сахара и ½ золотника чая. Следует подчеркнуть, что беженцы, следующие далее в Новониколаевск, были лишены возможности питаться в дороге ввиду отсутствия питательных пунктов между двумя городами^[1472]. Поэтому омский паек считался усиленным и даже шел впрок. Однако был ли подобный рацион сытным на деле? По сравнению с «блокадной» пайкой времен Великой Отечественной войны – безусловно, хотя такое сравнение будет некорректным. Но и питание беженцев тоже порой оказывалось для них вопросом счастливого случая.

По имеющимся в научной литературе сведениям, на питательных пунктах Всероссийского Союза Городов за все время было накормлено 8,6 млн беженцев^[1473]. Правда, иногда случались непредвиденные сложности: например, на Бологовском пункте Управления по устройству беженцев Северо-Западного фронта беженцы из числа евреев предпочитали голодать, нежели есть трефную пищу^[1474].

Писатель М. М. Пришвин отмечал в дневнике условия следования беженцев в железнодорожных составах: «Третий день не ел! Не врут – для вранья тоже нужен досуг. Рвет в окно. В урыльнике варят картошку. Тут варят, а там гадят. Причина потерь родных: пошли за дровами, а поезд ушел. Не будь своего, так все бы мертвые приехали»^[1475].

Снабжение беженцев пищей и кипятком не являлось прерогативой одних лишь питательных пунктов. Оно также входило в обязанности жандармских полицейских управлений на железнодорожных станциях. Стихийный характер эвакуационных мероприятий безусловно осложнял несение службы в районах железных дорог, и в том числе оказание помощи беженцам. Однако подчас она не только не оказывалась, но и любая частная инициатива по снабжению проезжающих провизией оказывалась под запретом: «В Гомеле чины жандармской полиции запретили передачу пищи проезжавшим, изнемогавшим от жажды и голода… На станции Белица… под угрозой выстрелов не подпустили к запертым вагонам лиц, приносивших припасы»^[1476].

Вышеупомянутая перегруженность железных дорог приводила к скоплениям огромных масс беженцев в привокзальных районах станций – к примеру, в сентябре 1915 года на протяжении железной дороги от станции Василевичи до Речицы и в районе последней скопилось порядка 58 поездов с 64 тысячами пассажиров-беженцев. Для их пропитания в экстренном порядке требовалось выпечь не менее 3150 пудов хлеба^[1477]. У властей Речицы, едва обеспечивающих проживание нескольких тысяч беженцев, не было даже теоретической возможности для этого. На станциях Минск, Старые Дороги и Бобруйск в октябре 1915-го находилось более 75 тысяч человек. Им прекратили выдавать продовольствие, оказывать медицинскую помощь; беженцы питались полусырым картофелем. Как следствие, к концу года только в Минске было погребено 1893 беженца^[1478].

Это отнюдь не все тяготы на пути беженцев Первой мировой, а только некоторые. Вынесшим же их предстояло начинать новую жизнь на новом месте, и здесь я уделю особое внимание Москве и Московской губернии. Они играли заметную роль в следовании беженцев во внутренние губернии в годы Великой войны. Именно там сходились многие вены и артерии Великого Исхода, ветвящиеся сетью капилляров по остальной территории империи. И хотя поначалу городской управой считалось, что «уезды Московской губернии не должны и не могут вообще служить для эвакуации беженцев», действительность опровергла это предубеждение. С одной стороны, направление локальной истории продолжает становиться все более востребованным в историографии. Это своего рода лупа историка, позволяющая на основе точных данных о частном трактовать и оценивать общее. С другой – вооружившись ею и обратившись к архивам, я был весьма удивлен: подавляющее большинство процитированных далее документов о беженцах в Москве и Московской губернии оказались выявлены мной впервые.