Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 67 страниц)

«Геройский подвиг и гибель знаменитого летчика штабс-капитана П. Н. Нестерова». Лубок периода Первой мировой войны

8 (22) сентября 1914 года, вылетев с аэродрома на легком моноплане «Моран Солнье G», Нестеров направил его наперерез тяжелому немецкому истребителю Albatros D.II с Францем Малиной и бароном фон Розенталем на борту. План отважного авиатора заключался в ударе колесами шасси по краю несущей плоскости «Альбатроса». Но ему не суждено было сбыться.

В акте расследования гибели штабс-капитана Нестерова говорилось: «Вследствие трудности учесть поступательную скорость обеих машин, аппарат штабс-капитана Нестерова не ударил австрийский аэроплан колесами, а врезался мотором между двумя несущими поверхностями бимоноплана. Доказательством сего служат: совершенно изломанный винт Морана… отделение мотора от аппарата и отдельное его падение на землю метрах в 130 от первого»^[984].

«Альбатрос» был сбит, его экипаж погиб от столкновения аэроплана с поверхностью земли. Машина Нестерова, став значительно легче после срыва мотора с петель, оказалась неуправляемой. Сам авиатор выпал из нее, но, судя по всему, в момент падения на грунт Нестерова уже не было в живых. Перелом позвоночника или удар головой о ветровое стекло – так или иначе, первый в истории воздушный таран стал роковым для его автора. Писатель А. Н. Толстой, провожавший Нестерова в последний путь, писал: «Отважный и умный Нестеров, однажды поднявшись на воздух, не мог уже спокойно жить на земле. Он полюбил воздух и знал, что только там настигнет его смерть. Он первый рассчитал математически и сделал “мертвую петлю”. Он изобрел нож для рассечения цеппелинов, считая их допотопными пузырями. Он придумал и много раз репетировал атаку в воздухе на аэроплан. Он был птицей, но захотел стать соколом. Воистину новых, невиданных героев открывают нам времена»^[985].

С тех трагических и славных дней миновало более столетия. «Мертвая петля» остается сложной и зрелищной фигурой высшего пилотажа. Таран, «оружие героев», в годы Великой войны был повторен всего дважды: русским асом поручиком А. А. Козаковым и лейтенантом Королевских ВВС Великобритании Лесли Форбсом в 1915–1916 годах. Первый 18 (31) марта 1915 года «по собственному почину взлетел у с[ела] Гусов на своем аппарате, погнался за германским аэропланом, производившим разведку в нашем тылу и бросавшим бомбы в Гузовский аэродром, настиг его близ усадьбы Воля-Шидловская и хотя не успел опрокинуть врага особым якорем, сбил его, с явной опасностью для собственной жизни, ударом своего аппарата о верхнюю плоскость неприятельского»^[986]. А второй 23 (10) сентября 1916 года нанес крылом своего истребителя удар по «Альбатросу» немецкого авиатора лейтенанта Ханса Раймана. Тот погиб, Форбс едва сумел посадить поврежденный аэроплан и сам был тяжело ранен^[987].

Князь императорской крови Олег Константинович, павший на поле брани

В том же сентябре 1914 года был смертельно ранен на поле боя князь императорской крови Олег Константинович Романов. Изначально он служил в штабе лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка, но рвался на передовую и, наконец, был назначен командовать взводом 5-го эскадрона. Это решение стало для князя роковым. 27 сентября (10 октября) 1914 года он возглавил атаку взвода на неприятельский разъезд, но оторвался от однополчан. Когда другие гусары врезались в разъезд, Олег Константинович уже упал с резвого скакуна. В князя выстрелил недорубленый германский кавалерист. «Взводный Попанов видел, как Их Высочество упали с лошади, подъехал с вольноопределяющимся Бобринским к Е[го] В[ысочеству], стали поднимать их, и увидали что они ранены, они стали спрашивать Е[го] В[ысочество], что больно вам, Их В[ысочество] говорили, что мне не больно», – вспоминал унтер-офицер того же взвода Карлов^[988]. Два дня спустя князь скончался, незадолго до смерти удостоившись ордена Св. Георгия 4-й степени. На состоявшемся тем же вечером семейном совете было решено похоронить его не в фамильной усыпальнице Романовых в Петропавловском соборе, а в подмосковном поместье Осташево. Сам император Николай II дал свое одобрение на это, хотя складывался уникальный прецедент. Воспитатель великого князя Олега, генерал-майор Н. Н. Ермолинский вспоминал: «Светлое, детски чистое лицо князя было отлично освещено верхней лампой. Он лежал спокойный, ясный, просветленный, будто спал»^[989].

Наконец, тем же месяцем, 17 (30) сентября войска 11-й армии генерала от инфантерии А. Н. Селиванова осадили крепость Перемышль. Эта австро-венгерская цитадель, окруженная поясом из 15 фортов, была крепким орешком. Междуфортовые промежутки защищались артиллерийскими батареями и опорными пунктами пехоты. Сложенные из кирпича укрепления были усилены либо заменены бетоном. Сокрушение стен фортов потребовало бы использования тяжелой артиллерии. При этом в самом Перемышле имелись броневые установки для гаубиц, а арсенал крепости насчитывал сотни стволов.

Дело не продлилось и месяца. Последним доводом оставалась тяжелая осадная артиллерия, а ее в распоряжении генерала Селиванова не было. Перевозку орудий под крепость осложняли как непосредственная близость врага, так и слабо развитая сеть железных дорог. Тем не менее 5 (18) ноября 1914 года началась вторая осада Перемышля.

Гарнизон австро-венгерской цитадели ответил на нее чередой вылазок на исходе кампании 1914 года. Да и брать Перемышль предстояло не артиллеристам, а пехоте. Что же представляла из себя неприятельская крепость? Британский военный корреспондент, находившийся в рядах русских войск, так описывал положение дел: «Годами лучшие австрийские инженеры подготавливали зоны обстрела; австрийская артиллерия знала точное расстояние до каждой точки вокруг крепости. Не было оставлено ни одного прикрытия, которое благоприятствовало бы продвижению противника. По ночам мощные прожекторы исключали всякую возможность неожиданной атаки»^[990].

В преддверии осады защитники Перемышля возвели новые земляные укрепления, оборудовали 24 опорных пункта, две сотни батарейных позиций. Помимо новых линий окопов суммарной протяженностью более 50 километров, венгерские инженеры установили миллион кубометров проволочных заграждений. Войска гарнизона не сидели сложа руки – весь декабрь 1914 года ими предпринимались попытки деблокировать крепость. Уверенность австро-венгерских солдат в благополучном для Перемышля исходе дела воплотилась даже в проекте памятника его защитникам. Впоследствии отлитые для него модели барельефов оказались русскими трофеями и были отправлены в Ставку.

Взятие Перемышля. Лубок периода Первой мировой войны

Начальник австрийского Генштаба генерал Конрад фон Гетцендорф намеревался разорвать кольцо осады извне. Однако осуществленное им наступление в Карпатах, при нехватке артиллерии и снарядов, провалилось и исчерпало обученные австро-венгерские резервы. Положение русских войск было немногим лучше. Бомбардировку фортов Перемышля из крупных калибров удалось начать лишь в первых числах марта 1915 года. Важным моментом здесь являлась доставка под крепость восьми 11-дюймовых береговых мортир из-под Кронштадта. Руководство начальника ГАУ генерала Маниковского работами по их установке на осадные лафеты позволило завершить ее оперативно^[991]. Тяжелые пушки заговорили. К 13 (26) марта командные высоты в периметре крепости оказались взяты русскими войсками под контроль. Но до того момента защитники Перемышля предпринимали отчаянные вылазки, в ходе одной из которых был ранен… Впрочем, здесь уместнее будет выглядеть текст приказа о награждении Георгиевской медалью: «Сапер Алексей Аннушкин… 12-я отдельная саперная рота, во время вылазки австрийцев 6 Марта из группы Седлиска, под крепостью Перемышль, под действительным артиллерийским огнем вывез, с явною опасностью для жизни, раненого военного инженера Капитана КАРБЫШЕВА»^[992]. Того самого Д. М. Карбышева – выдающегося военного инженера, будущего генерала Красной армии, ставшего символом мужества, стойкости и верности присяге. Сестра милосердия Лидия Васильевна Опацкая не выносила на себе раненого будущего супруга с поля боя, как о том нередко сообщается в печати. Однако спасение его жизни – в той же мере и ее заслуга. Ведь самоотверженная работа медиков, всех, от хирургов-профессоров до санитаров, являлась самым настоящим повседневным героизмом Великой войны.

Август 1914 года, идет наступление в Восточной Пруссии. Военный врач Лодыженский оказывает помощь однополчанам – финляндским стрелкам – после их боевого крещения: «Проехав верхом саженей триста в глубь леса, оказался в цепи стрелков и под обстрелом… Пули то и дело секли ветки. Скоро мне навстречу стали показываться раненые. Появились и ротные фельдшеры и санитары. Отдав повод Рекса легкораненому, я приступил к перевязкам. Перевязав первую группу раненых, я сел опять верхом и проскакал вдоль цепи стрелков на другой фланг. Там тоже были раненые, а по пути я видел несколько трупов – и немецких, и наших. Под вечер, когда бой затих, ибо немцы были отброшены, я объехал свои перевязочные пункты, разбросанные по лесу, и приказал, чтобы все собрались на указанной мной поляне. На пути к ней увидел только что выкопанную большую братскую могилу, куда сносили трупы павших в том первом и славном нашем бою»^[993].

Прошло менее месяца, операция провалилась, и 1-я армия отступала. 1-й передовой отряд Российского общества Красного Креста (РОКК) на позициях перевязывал раненых воинов. Пехотные полки отходили, но работа медиков не прекращалась. Солдат едва успевали грузить на подводы и отправлять на перевязочный пункт, чтобы оттуда доставить их в Гумбиннен. Неприятельские войска приближались, за последним санитарным поездом должен был следовать подрывной для уничтожения железной дороги. Отряд прибыл на станцию с 433 ранеными на двуколках. Товарный состав на путях уже был загружен. По воспоминаниям уполномоченного РОКК В. Н. Буторова: «Ехать дальше нагруженными, не имея ни провианта, ни перевязочных средств для раненых, на некормленых, переутомленных лошадях, с не менее усталыми санитарами было немыслимо. Я заявил коменданту, что даже если нельзя раненых погрузить в поезд, у меня нет другого выхода, как все же разгрузиться и оставить их на станции с одним или двумя студентами-медиками до прихода немцев. Комендант нехотя, но поезд задержал…»^[994]. Спешно разместив в нем пехотинцев, валившиеся с ног от усталости медики провожали взглядом уезжающий в Россию состав. «Было чувство, будто мы оставлены на произвол судьбы. Была еще полная темнота. Поставив санитара дежурить к коменданту, мы легли, покрывшись шинелями, на грязный пол пустой станции и заснули»^[995].

На Юго-Западном фронте в начале войны отличилась 52-я артиллерийская бригада… Наверное, смена темы выглядит несколько неожиданно, но она станет более ясна далее. Итак, 1-й дивизион этой артбригады в ночь с 26 на 27 августа (с 8 на 9 сентября) обеспечил артиллерийскую подготовку делу лейб-гвардии Московского, 205-го Шемахинского и 206-го Сальянского пехотных полков на высоте под Тарнавкой. Описание этого достаточно известного боя обнаруживает расхождение, не очень типичное для отечественной историографии Первой мировой войны. Согласно публикации советского времени, добравшись до хорошо укрепленной германской позиции без единого выстрела, московцы перекололи штыками неприятельское боевое охранение, взяли 28 орудий, заняли траншеи и удержали их с большими потерями для пытавшегося контратаковать ландвера^[996]. Словом, действия русских войск преподносятся как образцовые. Однако А. А. Керсновский указывает на понесенные лейб-гвардии Московским полком под Тарнавкой громадные потери: 63 офицера и 3200 нижних чинов, заодно давая без малого вдвое большее число трофеев – 42 пушки^[997]. Современный же исследователь А. А. Смирнов указывает, что полк в атаке пробежал сомкнутыми шеренгами 1,9 километра под беспрестанным неприятельским огнем из 48 орудий, затем усилившимся стрельбой из винтовок и пулеметов. Командир полка А. А. Михельсон предвидел кровавый исход наступления и потому откладывал его до наступления темноты, а затем и вовсе вверил командование полковнику В. П. Гальфтеру, якобы сославшись на контузию. Московцы буквально рвались в бой, офицерам не терпелось отличиться в 102-ю годовщину Бородинской битвы, но удивляться обилию потерь в полку не приходится. «С учетом грамотных действий офицеров-московцев в предыдущих боях, речь, думается, надо вести… о “гвардейских амбициях” (или, если угодно, о “гвардейской фанаберии”)», – резюмирует А. А. Смирнов^[998].

В том же бою отличился штабс-капитан лейб-гвардии Московского полка Г. М. Пантелеймонов: «Будучи начальником пулеметной команды и находясь со своими пулеметами в кольцевом окопе, защищавшем в ночь захваченную неприятельскую позицию с сорока орудиями, своим мужеством и искусными действиями, не взирая на тяжелое положение и большие потери, в большей степени содействовал отбитию атак германцев и австрийцев, предотвратил обход нашего фланга, и тем способствовал удержанию нами взятых орудий»^[999]. Сегодня его имя вряд ли что-нибудь скажет широкому кругу читателей, а между тем двумя годами ранее за выстрелами этого офицера следил весь мир. Подпоручик Пантелеймонов входил в число 85 офицеров, представлявших Российскую империю на V летних Олимпийских играх 1912 года в Стокгольме – последней Олимпиаде старого мира. Более того, именно продемонстрированные им результаты стали «выстрелами престижа» на тех Играх, в целом оказавшихся провальными.

«Бой под Ярославом (на Галицийском фронте)». Рисунок профессора Н. С. Самокиша

Наряду с военными, в состав сборной команды России по стрельбе входили и штатские спортсмены – например, триумфатор IV Олимпиады 1908 года в Лондоне, знаменитый фигурист Н. А. Панин-Коломенкин. Однако непонятно, почему в печати советской поры говорилось об успехе в 1912 году только гражданских лиц^[1000]. Ведь «серебро» в командном зачете по стрельбе из дуэльных пистолетов на дистанции в 30 метров для России завоевали гвардейские офицеры – хорунжий П. И. Войлошников, капитан А. М. Каш, подпоручики Н. Мельницкий и Г. М. Пантелеймонов. «Они выполнили упражнение “дуэльная стрельба”, представляющее собой скоростную стрельбу из однозарядного пистолета по появляющейся силуэтной мишени. Вся четверка набрала 1091 очко (максимум – 1200 очков, шведы получили 1145 очков)», – сообщает правнучка героя историк О. С. Пантелеймонова^[1001]. Судьба гвардейских олимпийцев сложится по-разному. Подпоручик Пантелеймонов дослужится до полковника, подпоручик лейб-гвардии Семеновского полка Мельницкий весной 1916 года будет состоять в Авиационном отряде для охраны Императорской резиденции. Оба они примкнут к Белому движению, а П. И. Войлошников в бытность свою советским служащим будет расстрелян в 1937 году и реабилитирован в 1957-м.

Возвращаясь в осень 1914 года: 11 (24) октября в бою под Бжустовым на передовом наблюдательном пункте 2-й батареи 1-го дивизиона той самой 52-й артиллерийской бригады были тяжело ранены прапорщик Щербаков и наблюдатель, взводный фейерверкер Ядыкин. Стремясь помочь им, младший врач лекарь Лисициан с двумя санитарами и перевязочным материалом поспешил на позицию. «Путь его следования к наблюдательному пункту сильно обстреливался артиллерийским ружейным и пулеметным огнем, а самый наблюдательный пункт, где лежали раненые, обсыпался буквально пулеметным и ружейным огнем», – вспоминал временно командующий дивизионом подполковник Ф. А. Закутовский. По дороге к ним был ранен один из санитаров. Оказав ему первую помощь и оставив на товарища, Лисициан пошел далее без помощников. На пути ему попались раненые нижний чин другой части и некая дама. Лекарь под сильным огнем наложил им повязки, а уже вблизи от наблюдательного пункта пуля нашла и его самого. «Но и это обстоятельство не помешало ему выполнить свой долг до конца: он остаток пути совершил уже ползком… Оказал помощь названным прапорщику и фейерверкеру. Окончив эту работу, лекарь ЛИСИЦИАН остался при раненных, чтобы лично сделать распоряжение о доставлении их, под покровом темноты, в дивизионный лазарет», – говорится в описании подвига врача, отмеченного орденом Св. Георгия 4-й степени^[1002].

О том, чем были обеспечены медики, сообщают записи зауряд-врача Арямова – того, что дал маху с покупкой сапог: «У нас нет йодной настойки. Что можно представить ужаснее в положении врача, подающего первую помощь (перевязку) при ранениях – у нас нет йоду!»^[1003]. Парадоксально, но одной из главных причин столь острого дефицита медикаментов послужил разрыв торговых связей с Германией – основным поставщиком лекарственных препаратов для нужд отечественной медицины. Российская фармацевтика была не в состоянии своими силами полностью обеспечить империю важнейшими лекарствами. Прежде их было гораздо выгоднее импортировать, нежели производить из облагаемого огромными пошлинами сырья. В 1915 году 80 из 118 необходимых военному ведомству предметов медико-санитарного имущества закупались за границей^[1004]. Казалось бы, в этом смысле ничего не изменилось – правда, не считая истощения довоенных запасов медикаментов и их вздорожания, поскольку лекарства требовались и армиям союзников. Британские медики и те из-за нехватки перевязочных материалов с 1915 года прибегали к использованию суррогатов, в частности торфяного мха^[1005].

«Солдат под градом пуль спасает раненого офицера». Лубок периода Первой мировой войны

Однако невзирая ни на что в войсках Русской армии дорожили помощью врачей. 7 (20) февраля 1915 года к Георгиевскому кресту был представлен рядовой 281-го пехотного Новомосковского полка Харлампий Ивко – во время боя он заслонил от неприятельской пули своим телом производившего перевязку врача^[1006]. При этом офицеры наоборот бывали несправедливы к медикам. Например, цитировавшийся ранее Бакулин брюзжал в начале сентября 1916 года: «Начальник санитарной части войск гвардии Вельяминов, благодаря ему и не переводят лазарет из Рожище. Он не желает. Но деликатность и вежливость у него замечательные, пример налицо: врач одного из гвардейских полков, если не ошибаюсь, Семеновского, заболел тифом. Эвакуация больных, но не раненых офицеров и чиновников, и также докторов, происходит с разрешения штаба армии; заболевший тифом доктор, пока должна была разрешиться его эвакуация, лежал в лазарете в м[естечке] Рожище. В одном из налетов германских аэропланов бомбы упали в лазарет, где лежал врач, и ему оторвало ногу. Вот тут-то и выказал деликатность Вельяминов: он приехал извиняться к врачу, больному тифом и потерявшему ногу, что его эвакуация была немного задержана, но теперь его эвакуируют немедленно»^[1007].

Доктор медицины, лейб-хирург, начальник Императорской Военно-медицинской академии Н. А. Вельяминов с книгой у своего рабочего стола. Фотография сделана еще до начала Первой мировой войны

Излишне говорить, что выдающийся русский хирург и организатор медицинской службы Н. А. Вельяминов не был виноват в неприятельском авианалете. Факт принесения им личных извинений коллеге тоже выглядит сомнительной претензией. Между тем в бытность инспектором по вопросам хирургии при Верховном главнокомандующем на Северо-Западном фронте Вельяминов трудился с полной самоотдачей. Посещая госпитали в ближнем тылу, он и сам брался за ланцет практически под обстрелом: «Во всех комнатах и коридорах можно было видеть на полу умирающих или умерших. Во всем доме стоял пар от мокрой одежды и сильно пахло кровью. Это действительно был настоящий ад… Когда все несколько наладилось, я в промежутке между сортировкой и распоряжениями делал неотложные операции. Утром открыли ставни, мы увидели рвущиеся в парке вокруг дома снаряды – небывалый артиллерийский огонь продолжался»^[1008]. Между инспекционными поездками Вельяминов успевал участвовать в медицинских конференциях, вместе с другими хирургами решая принципиально важные вопросы: например, что необходимо при ранениях брюшной полости – лапаротомия^[1009] или выжидательное лечение с абсолютным покоем и голоданием для пациента? От правильного ответа на этот вопрос зависели без преувеличения тысячи жизней фронтовиков.

«Мы, хирурги, спасаем жизнь и долго боремся с болезнью, прежде чем решаемся на ампутацию», – писал военный врач Розанов в 1915 году. Однако даже без ампутации пули и осколки снарядов настолько дробят кости, рвут нервы и вены, что «конечность получается искривленной, укороченной; такой раненый тоже увечный; его конечность много потеряла в своей работоспособности, и он стал плохим работником и для семьи, и для государства»^[1010].

Тяжкую ношу с врачами делил младший медицинский персонал: сестры милосердия, санитары, фельдшеры. Наряду со студентами меняли повязки и ассистировали хирургам представительницы высшего света, и это не метафора. В одном только 18-м передовом отряде Красного Креста Общества частных сестер милосердия состояли графини А. И., Е. А. и М. А. Шуваловы, И. И. Шереметева, М. И. Мусина-Пушкина (урожденная Воронцова-Дашкова), М. В. Голенищева-Кутузова, С. Н. Менгден и М. В. фон Кауфман-Туркестанская^[1011]. О том, что императрица вместе с царевнами хлопотали над ранеными воинами, уже было рассказано. Да, в этом заключался пропагандистский расчет, притом немалый, но и за этим расчетом стоял настоящий труд, а не только имитация бурной деятельности. Хотя один из самых ярких подвигов в истории Великой войны совершила сестра милосердия отнюдь не знатного рода, а простая учительница из Ставрополя Римма Иванова.

Сперва она устроилась в госпиталь, окончив краткосрочные курсы РОКК. Девушка работала в том числе и операционной сестрой, радуясь письмам с передовой от недавних пациентов. Не утерпев, в январе 1915 года Римма отправилась добровольцем на фронт и стала сестрой милосердия 83-го пехотного Самурского полка. Ее встретили радушно, хотя и едва подобрали хрупкой барышне обмундирование подходящего размера. «Вышлите мне, пожалуйста, смены четыре мужского белья, дамское неудобно стирать, пары три дешевых чулок», – писала она родителям из действующей армии^[1012].

«Подвиг сестры Е. П. Коркиной», спасавшей раненых русских офицеров, санитарные повозки с которыми были обстреляны неприятелем. Лубок периода Первой мировой войны

Самурцы несли большие потери всю первую половину года, затем часть вывели в тыл и юная санитарка приехала домой в отпуск. Но месяц с небольшим спустя истосковалась по ставшему родным полку и простилась с родителями – как оказалось, навсегда. «9-го Сентября сего года, когда командир и офицеры 10-й роты 105 пехотного Оренбургского полка были убиты, она, сознавая важность наступившей решительной минуты боя, собрав вокруг себя нижних чинов этой роты, бросилась во главе их на противника, опрокинула его и заняла неприятельский окоп, но тут, сраженная вражеской пулей, погибла смертью храбрых», – говорилось в специальном приказе главнокомандующего армиями Западного фронта генерала Эверта о награждении сестры милосердия Р. М. Ивановой орденом Св. Георгия 4-й степени (посмертно)^[1013].

И она была не единственной в России и Русской императорской армии. 19 сентября (2 октября) 1914 года в расположение Асландузского полка прибыл фельдшер Цетнерский. Будучи сугубо штатским человеком, он выносил тяготы передовой наравне с фронтовиками. Цетнерский безупречно справлялся с обязанностями не только в своей 7-й роте, но и всюду, где только требовалась медицинская помощь. 2 (15) ноября он еще и произвел разведку, не страшась вражеского огня. Двумя днями позднее Цетнерский под огнем оказывал раненым помощь, делал перевязку командиру и сам был ранен осколком снаряда. Самоотверженный фельдшер на скорую руку перевязал свою рану и вынес ротного из боевой линии. А вскоре всех ошеломил тот факт, что Цетнерский оказался… женщиной.

Девушка по имени Елена происходила из почтенной семьи капитана 1-го разряда К. И. Хечинова, вышла замуж за врача В. Б. Цебржинского и уехала с супругом в Санкт-Петербург. Елена очень интересовалась медициной и решила посвятить ей жизнь. Она окончила акушерские курсы, работала в столице, а затем отправилась в Холм – к месту службы мужа. Когда разразилась Первая мировая война, у четы Цебржинских уже было двое детей. Отец семейства был призван в армию, в рядах 141-го пехотного Можайского полка отправился на войну и оказался в плену. Узнав об этом, Елена решилась на неслыханный шаг. Поручив своему отцу заботу о детях, она переоделась в мужчину и под именем фельдшера Цетнерского присоединилась к одной из маршевых рот. Вот как сама Елена Цебржинская вспоминала об одной из своих вылазок: «Очень было опасно пробраться на виду у врага по малому кустарнику, влезть на одиноко стоящую сосну, и только там можно было осмотреть местность. Я вызвалась идти… Трудно было ползти. Снаряды рвались кругом, но все-таки я добралась до дерева, взобралась на него и, прикрываясь ветвями, начала наблюдать.

Скоро удалось высмотреть и сообщить своим расположение неприятеля, после чего наши сосредоточили по противнику огонь и тем под готовили атаку. Асландузцы храбро бросились на врага и скоро заняли деревню»^[1014].

О ее подвиге было доложено самому Николаю II. «Его Императорское Величество, в 6-й день Мая сего года, Высочайше повелеть соизволил на награждение дворянки Елены Цетнерской Георгиевским крестом 4-й степени за № 51023, по званию фельдшера-добровольца», – говорилось в приказе по армии генерала Эверта^[1015]. Оправившись от раны, Елена Цебржинская вызвалась вернуться на передовую. 2 (15) июня 1915 года она была назначена фельдшером 3-го Кавказского передового отряда Красного Креста. К сожалению, затем ее следы теряются.

Плакат «Россия – за правду» со стихотворением Н. Петрова, 1914 год. Персонаж комиксов DC Чудо-Женщина (Wonder Woman) выйдет на поля сражений Великой войны лишь много десятилетий спустя

Однако девушки становились не только санитарками, но и воинами. Семнадцатилетняя крестьянская дочь Антонина Пальшина осенью 1914 года явилась на призывной пункт под видом парня, сменив сарафан на униформу. Попав в армию, она отважно воевала на Кавказском фронте в рядах кавалерийского эскадрона, солдаты которого звали ее Антошкой. В деле под крепостью Гасанкала Пальшина отличилась, возглавив атаку после гибели командира. Девушка была ранена и попала в госпиталь, где ее секрет был раскрыт.

Казалось бы, «Антошке» больше не видать фронта, но о ней стало известно в родном Сарапульском уезде Вятской губернии. Став знаменитой на малой родине, Пальшина устроилась на курсы сестер милосердия. Окончив их, в апреле 1915 года она отбыла на Юго-Западный фронт – в один из госпиталей, располагавшихся во Львове.

Пальшина трудилась со всем усердием, но ей казалось, что помощь, оказываемая раненым, – слишком малый вклад в дело победы над неприятелем. Девушку влекло на передовую, и вскоре ей представился случай вернуться туда. Надев униформу умершего солдата и постригшись, она оставила госпиталь, с одним из обозов прибыла на фронт, где была определена в 75-й пехотный Севастопольский полк. Тогда, летом 1915 года, русская армия переживала непростые времена, и новобранцев ждало скорое боевое крещение. Предшествовавший этому курьез историк С. Н. Базанов описывает так: «По традиции перед боем полковой священник отец Анисим отпускал каждому солдату грехи. Когда подошла очередь Антошки, как солдаты называли безусого бойца, отец Анисим, привычно перекрестив солдата, сказал: “Ну, кайся, отрок, в прегрешениях”. Пальшина неожиданно ответила: “Грешна я, батюшка, ведь я девушка, а не парень”. Священник, очевидно, приняв ее ответ за неуместную шутку, вместо отпущения грехов закричал на весь плац: “Изыди, сатана, проклинаю тебя, святотатец!” Солдаты, подумав, что Антошка действительно отпустил какую-то соленую шутку, дружно захохотали, а Пальшина густо покраснела и встала в строй»^[1016].

Находчивая и храбрая девушка осталась в строю. Уже осенью она удостоилась первых отличий. Как гласил приказ командующего 8-й армией генерала от кавалерии А. А. Брусилова № 861 от 12 (25) ноября 1915 года, Знаком отличия Военного ордена Св. Георгия 4-й степени и Георгиевской медалью награждается «Антон Тихонов Пальшин (он же Антонина Тихоновна Пальшина) за проявленные в сентябрьских боях подвиги и храбрость»^[1017]. Вместе с наградой Пальшиной были присвоены чин ефрейтора и должность командира отделения.

Во время Брусиловского наступления 1916 года Пальшина вновь оказалась на острие атаки. Командир взвода встал в траншее во весь рост и был ранен. Вспомнив навыки сестры милосердия, Антонина перевязала его и, не мешкая, сама возглавила солдат. Взяв штурмом две линии неприятельских траншей, русские продолжили теснить неприятеля. В жестоком бою ефрейтор Пальшина была тяжело ранена. За проявленную отвагу она получила Георгиевский крест 3-й степени и еще одну медаль. Награды вручал лично Брусилов, заодно сообщивший девушке о ее производстве в чин младшего унтер-офицера. Однако героиня надолго выбыла из строя по ранению, а осенью 1917 года вернулась в родной Сарапул.

Впереди Антонину Пальшину ждала долгая и непростая жизнь: работа в большевистском подполье во время Гражданской войны, служба в Новороссийском ЧК, первое замужество, разрыв с супругом и новая семья… В годы Великой Отечественной войны она овдовела, продолжая трудиться в тылу. После гибели мужа на фронте Антонина Тихоновна подала прошение о зачислении добровольцем в ряды действующей армии, однако получила отказ. Героиня дожила до глубокой старости – ее жизненный путь завершился в 1992 году.

Еще одна женщина, Мария Захарченко-Шульц^[1018], решилась отправиться на войну после известия о гибели в бою супруга, поручика лейб-гвардии Семеновского полка И. С. Михно. Рассчитывая служить в 3-м гусарском Елисаветградском Ея Императорского Высочества великой княжны Ольги Николаевны полку, вдова понимала, что официально едва ли будет зачислена в ряды действующей армии. Невозможное сделало возможным обращение лично к шефу полка, великой княжне Ольге Николаевне и ее царственной матери. Весной 1915 года «вольноопределяющийся Андрей Михно» оказался на передовой, пополнив состав 5-го эскадрона елисаветградцев. Утонченная «смолянка» ездила верхом вполне сносно, но совершенно не владела оружием и, конечно, изрядно смущала других гусар. «Командир полка и не прочь был бы избавиться от такого добровольца, но ему подтвердили, что все сделано по личному желанию Государя Императора. Пришлось примириться со свершившимся фактом», – вспоминал однополчанин Захарченко прапорщик Б. Н. Архипов^[1019].