Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 67 страниц)

Наряду с этим планировалось начать фортификационные работы на новой оборонной линии Ковно – Гродно – Осовец – Брест-Литовск, отодвинутой вглубь страны на 200 километров. Причиной такого шага, очевидно, стала назревавшая с 1907 года необходимость усиливать гродненские укрепления, флангово расположенные относительно возможного направления удара германских войск на Брест-Литовск. Новогеоргиевск оказался единственной крепостью, оставшейся на передовом западном театре, хотя еще в 1880-х годах Главному штабу было ясно, что одной ею обойтись невозможно^[1210]. Одной из важнейших функций крепости ныне стало обеспечение войскам свободного перехода через Вислу и Нарев^[1211]. По сути, это явилось откатом на целое столетие, к эпохе Наполеоновских войн: именно император французов считал главной задачей будущих укреплений Модлина охрану мостов через Вислу^[1212]. Причем состояние переправ там оставляло желать лучшего, а их возведение тормозилось за счет развития речных коммуникаций в Средней Азии: мостостроительный материал уходил на наведение мостов через Амударью^[1213]. Как бы то ни было, в этих условиях Новогеоргиевск уподоблялся Порт-Артуру, и на фоне событий недавней Русско-японской войны это сравнение было не слишком выгодным.

Согласно проекту усиления крепости на расстоянии 8–9 километров от крепостного ядра должно было быть возведено внешнее кольцо обороны из десяти фортов, доводящее их общее число до 18. Часть из них предполагалось объединить в фортовые группы. Работа началась только летом 1913 года и финансировалась довольно скудно. Не все укрепления на новой крепостной линии были закончены к началу Великой войны – например, фортовая группа XVa-b, на которую и придется главный удар неприятеля^[1214]. Но даже в таком состоянии Новогеоргиевск являлся одной из самых мощных, если не мощнейшей твердыней в мире.

К моменту начала Первой мировой войны Новогеоргиевск находился в зоне ответственности 2-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта И. Ф. Мингина в составе 23-го армейского корпуса генерала от инфантерии К. А. Кондратовича. В состав дивизии входили 5-й Калужский императора Вильгельма I, 6-й Либавский принца Фридриха-Леопольда Прусского, 7-й Ревельский генерала Тучкова, 4-й и 8-й Эстляндский пехотные полки^[1215]. Это были одни из самых прославленных негвардейских полков Русской императорской армии, имевшие более чем столетнюю историю. Они принимали участие во всех крупных войнах XIX века за редким исключением, и почти в каждой овеяли себя славой.

Также начало войны в Новогеоргиевске встретили следующие бригады 3-го округа Отдельного корпуса пограничной стражи (ОКПС):

Таблица № 11^[1216]

Артиллерийский парк крепости включал в себя 6 батальонов и тяжелый дивизион крепостной артиллерии, всего 1099 орудий разного калибра и 208 пулеметов. По плану они могли быть снаряжены для нужд полевых войск уже на 12-й день мобилизации – с 1902 года подразделения новогеоргиевской крепостной артиллерии содержались в усиленно-мирном составе. Накануне Русско-японской войны 2 роты, 3-я и 24-я, Высочайшим повелением от 16 (29) ноября 1903 года, были выделены для формирования 3-го батальона Квантунской крепостной артиллерии^[1217]. В ходе той войны заимствование артиллерии из крепостей на западном рубеже империи для обеспечения ею войск на Дальнем Востоке было обычным явлением. Нечто подобное повторится и в 1914–1915 годах.

Кроме того, в Новогеоргиевске незадолго до Великой войны несли гарнизонную службу 4 крепостных пехотных батальона, образованные 3 (15) октября 1889 года, 2-я вылазочная батарея^[1218], крепостная саперная рота большого состава^[1219], военно-голубиная станция 3-го и военный телеграф 2-го разрядов^[1220]. С 5 (17) мая 1893 года в крепости существовало воздухоплавательное отделение, при котором 21 сентября (4 октября) 1913-го ГИУ предложило военному министру создать авиационный отряд. Вернее, план на сей счет был утвержден двумя годами ранее, однако его реализации помешала нехватка авиаторов. Кроме того, в соответствии с «Большой военной программой по усилению состава армии» планировалось создание в крепости минной роты.

В Новогеоргиевске был развернут постоянный военный госпиталь, традиционно отличавшийся высоким уровнем подготовки персонала. Например, об учреждении Императорской Академией Наук еще в 1857 году премии имени младшего помощника главного госпитального врача, члена-корреспондента Общества Русских врачей в Петербурге Л. Л. Рклицкого в размере 3000 рублей серебром, завещанной им из своих же скромных сбережений за сочинения по части анатомо-микроскопических исследований центральной нервной системы, сообщалось в ведущих научных изданиях Европы^[1221]. А заведующий хирургическим и венерологическим отделениями госпиталя теоретик (и практик) военно-полевой хирургии Н. М. Филончиков известен как пионер в применении йодной тинктуры при подготовке операционного поля^[1222].

Поручик крепостной артиллерии Новогеоргиевска А. Б. Цаликов. В годы Великой войны он будет нести службу на Кавказском фронте и дослужится до чина подполковника

В мирное время одной из важнейших задач для гарнизона крепости являлось обеспечение сохранности имущества, амуниции и боеприпасов на складах, угрозу для которых мог составить нелокализованный огонь. Противопожарная безопасность построек внутри крепости, жизней военнослужащих и гражданского населения Новогеоргиевска обеспечивалась командой пожарной охраны, насчитывавшей 14 экипажей на конной тяге – для сравнения, в Варшаве в это же время дежурство несли лишь 2 конно-бочечных обоза. Наконец, к 1914 году крепость содержала четыре военных храма, вкупе с церквями передовых фортов Зегржа и Пултуска – семь^[1223].

Комендантом Новогеоргиевской крепости на момент начала войны являлся генерал от кавалерии Бобырь. Он был хорошо знаком с вверенным ему укрепленным районом и обязанностями, так как за свою карьеру успел послужить в том числе и на командных должностях в крепостях Ковно и Осовец, но так же приобрести репутацию мздоимца^[1224]. Во время Русско-японской войны генерал-майор Бобырь занимал должность начальника штаба Сибирского военного округа, и в ноябре 1904 года встречался в Омске с тогда генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии генерал-майором Алексеевым.

Генерал Деникин называл коменданта Новогеоргиевска «неудачным последователем драгомировской показной науки», иллюстрируя этот тезис примером: когда Бобырь проверял исполнительность солдат приказаниями колоть штыками начальствующих лиц, подчас едва удавалось избежать трагедии^[1225]. К тому же Бобырь вступил в войну на столь ответственном посту, не имея за плечами боевого опыта.

Ненамного более браво характеризуются современниками и другие высшие командные чины Новогеоргиевска. К примеру, будущий начальник штаба крепости, занявший этот пост уже в мае 1915 года, а в 1914-м – командир 6-го пехотного Либавского принца Фридриха-Леопольда Прусского полка полковник Н. И. Глобачев еще в годы Русско-японской войны «прославился» тем, что, будучи начальником штаба 54-й пехотной дивизии, не сумел организовать войска, рассыпавшие свои порядки в гаоляне, и даже справиться со своим конем, который унес седока в войсковой тыл. По воспоминаниям Б. М. Шапошникова, скандал дошел до верхов Генерального штаба^[1226]. Один из ключевых постов в Новогеоргиевске – должность начальника крепостной артиллерии – долгое время занимал генерал-майор И. Ф. Карпов, по мнению профессора Свечина «незадачливый бюрократ… равнодушный к солдату и к войне, незнакомый с пехотным делом», ушедший впоследствии в отставку из-за некоего щекотливого «хозяйственного» недоразумения^[1227].

Справедливости ради необходимо отметить положительную для всего укрепленного района роль, которую сыграл начальник инженеров Новогеоргиевска генерал-майор В. А. Гиршфельд, находившийся на этом посту с 17 (30) января 1913 года. Некогда замещая должность начальника инженеров крепости Зегрж, он лучше многих представлял себе ее обороноспособность и тактическую роль в ряду прочих близлежащих крепостей. По получении высочайшего указания уничтожить верки Зегржа и Пултуска, полностью сознавая ответственность за свои действия, Гиршфельд сохранил их к началу войны, за что великий князь Николай Николаевич, раздосадованный неисполнением приказа, саркастически предлагал расстрелять его.

«Тройной ряд стен крепости, широкие и глубокие рвы, высокие валы, уставленные огромными орудиями, дают впечатление неприступности; для осады Новогеоргиевска неприятелю потребовалось бы не менее 200 т[ысяч] войска, тогда как для обороны ее достаточно 12 тыс[яч]», – уверял читателей еще на пороге XX столетия брокгаузовский словарь^[1228]. Маститые военные специалисты тоже сходились во мнениях насчет неприступности крупнейшей крепости мира. Мобилизация Русской императорской армии в 1914 году совпала для Новогеоргиевска с началом экзамена, ожидаемого десятилетиями.

Крепость в первый год войны

Уже с первых дней войны Новогеоргиевск стал играть весьма важную роль в боевых действиях на Русском фронте как стратегически важный пункт базирования, отправки войск и снабжения передовой амуницией и боеприпасами.

По развертывании 2-й армии генерала Самсонова к 4 (17) августа в Новогеоргиевске стояли 2-я пехотная дивизия 23-го армейского корпуса и 1-й корпус с 1-й стрелковой бригадой. С того же дня в Новогеоргиевск маршировали лейб-гвардии Московский, а с 7 (20) августа – лейб-гвардии Гренадерский полки. В районе крепости сосредотачивался цвет русской гвардии – лейб-гвардии 1-я артиллерийская бригада и Преображенский полк^[1229].

Вскоре район левого берега Вислы к северу от реки Пилицы вместе с Варшавой и крепостью Новогеоргиевск был придан Северо-Западному фронту. Ставка уже в первой директиве командующему фронтом генералу от кавалерии Я. Г. Жилинскому сообщала: «2-ю пехотную дивизию, быть может, придется оставить в Новогеоргиевске… Обеспечение операции с ее левого фланга достигается… крепостью Новогеоргиевск»^[1230].

Затем Самсонову разрешили использовать эту дивизию в наступлении, но с включением в гарнизон крепости 1-й стрелковой бригады и 10-й Рыпинской бригады Отдельного корпуса пограничной стражи. Однако 14 (27) августа в докладе начальника штаба 2-й армии генерал-майора П. И. Постовского в гарнизон Новогеоргиевска предполагалось направить второочередную 79-ю пехотную дивизию. 1-я стрелковая бригада же должна была следовать за 23-м армейским корпусом, вошедшим в состав 2-й армии.

Ротация войск в Новогеоргиевске между тем продолжалась. 25 августа (7 сентября) штаб армии просил штаб фронта предоставить в его распоряжение второочередные части для занятия тыловых пунктов и охраны дорог. Крепость вновь оказалась временно лишена живой силы, способной оборонять ее в случае наступления противника. Эта угроза стала ощутимой после поражения 2-й армии в Восточной Пруссии. Не желая усугублять ситуацию, Ставка в предписании Жилинскому от 31 августа (13 сентября) 1914 года указывает «обеспечить крепость Новогеоргиевск необходимым гарнизоном».

За месяц пехотные подразделения, несущие гарнизонную службу в Новогеоргиевске, сменились по меньшей мере трижды. Будучи важным центром Привисленского района, Новогеоргиевск почти еженедельно принимал новые полки, по плану следовавшие затем на запад.

В Варшавско-Ивангородской операции Новогеоргиевску отводилась важная роль базы для наступления в обход 9-й германской армии на фронте австро-венгерских войск. По замыслу командующего Юго-Западным фронтом генерала Иванова крепость стала основой Принаревской группы войск. В нее вошли гарнизон Новогеоргиевска, к 20 сентября (3 октября) – общей численностью до двух дивизий, и 27-й армейский корпус генерал-лейтенанта Д. В. Баланина. Подчиненной генералу Бобырю группе войск предписывалось удерживать район Зегрж – Новогеоргиевск – Яблонна, наблюдать на правом берегу Вислы к стороне Млава – Торна и обеспечивать правый фланг от покушений противника по обоим берегам Вислы.

5 (18) сентября 1914 года начальником штаба Новогеоргиевской крепости был назначен признанный специалист по вопросам крепостной войны генерал-майор А. Г. Елчанинов, а занимавший эту должность с 26 февраля (11 марта) 1914 года генерал-майор А. И. Нестеровский отчислен с назначением в резерв чинов при штабе Минского военного округа.

Исключительное значение Варшавскому укрепленному району придавалось при подготовке осенью и зимой 1914 года вторжения 10-й армии в Восточную Пруссию. Создаваемая на его базе группировка войск должна была поддерживать операцию. После нанесения германскими войсками удара по 10-й армии ее отступление планировалось генералом Рузским именно на позиции Новогеоргиевска.

Тогда же повторилась ситуация периода Русско-японской войны с выводом крепостной артиллерии в поле. «Русские были убийственно привязаны к своим гигантским крепостям, таким как Новогеоргиевск, – настоящим артиллерийским музеям…» — писал профессор А. И. Уткин^[1231], упрекая командование Северо-Западного фронта в игнорировании парка крепостных орудий при невыгодном для Русской императорской армии соотношении стволов полевой артиллерии. Однако в данном вопросе с ним сложно согласиться. По выражению генерала Снесарева, «война. пустила в ход все то старое, что уже считалось непригодным: сняла с крепостных платформ застарелые орудия»^[1232]. Не стал исключением в этом смысле и Новогеоргиевск.

По свидетельству генерала Ромейко-Гурко, в боях в районе Воли Шидловской в январе 1915 года ему была оказана поддержка четырьмя 6-дюймовыми крепостными орудиями для разрушения каменных строений, в которых укрывались германские войска. Прибывший тогда же на позиции великий князь Андрей Владимирович отметил в дневнике: очень расторопный командир артиллерийского взвода давал отличные ответы на задаваемые вопросы, обнаружил высокий уровень подготовки расчета, а затем отрапортовался с гордостью: «Я – крепостник, Ваше Императорское Высочество!»^[1233].

Этот русский офицер, прапорщик 4-й батареи 63-й артиллерийской бригады Е. Н. Белолипецкий, останется в составе гарнизона крепости Новогеоргиевск и летом 1915 года будет защищать ее

Руководитель боевой подготовки личного состава расчетов тяжелой артиллерии Северо-Западного фронта генерал-майор А. А. Шихлинский вспоминал: «Генерал Рузский командировал меня в Новогеоргиевскую крепость с приказанием отобрать там орудия, которые можно было бы вывезти в поле в виде тяжелой артиллерии. Я там нашел уже 2 дивизиона, организованные из 6-дюймовых гаубиц современного типа, и оба дивизиона вывел оттуда со всем личным составом. Они были отправлены на фронт. Кроме того, из Новогеоргиевской крепостной артиллерии я взял несколько орудий калибра 4,2 дюйма (они у нас называются 42-линейными) образца 1877 года, к ним приспособил угломеры и вывез их на левый фланг той же 2-й армии…»^[1234].

Март 1915 года открыл армиям фронта простор для маневра по обоим берегам Вислы, реализация которого могла быть обеспечена действиями нескольких армейских корпусов только с новогеоргиевских позиций^[1235]. Однако Ставкой в качестве первостепенной задачи было предпочтено преодоление Карпат. Предугадать Горлицкий прорыв не удалось. Не выдержав удара, русские войска стали откатываться на восток. Началось Великое Отступление. В этих условиях крепости на западной границе оказывались этакими гигантскими волноломами. Дабы сохранить гарнизонные войска и материальную часть, Ставкой было принято решение эвакуировать большинство крепостей, за исключением Ковно, Брест-Литовска и Новогеоргиевска. Им надлежало стоять до конца.

В отечественной военно-исторической науке сложилось мнение, приписывающее преимущественно генералу Алексееву принятие решения об обороне Новогеоргиевска, оказавшееся фатальным для крепости и ее гарнизона. Единодушны в осуждении тактического просчета главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта были как советские, так и эмигрантские авторы. «К сожалению, у генерала Алексеева не хватило силы духа…» – писал А. А. Керсновский, по выражению же профессора Величко, «главкозап решал этот вопрос так себе»^[1236]. Сегодня существует и версия о потакании Алексеева мнению «общественности» в принятии решения о защите крепости^[1237].

Почву для этой точки зрения во многом дали воспоминания состоявшего в распоряжении главнокомандующего армиями СевероЗападного фронта генерал-майора В. Е. Борисова. Удрученный опытом падения крепостей в Бельгии в 1914-м, он якобы горячо спорил с генералом Алексеевым и настаивал на эвакуации Новогеоргиевска. По версии генерала Борисова, командующий фронтом ответил: «Я не могу взять на себя ответственность бросить крепость, над которой в мирное время так много работали»^[1238]. Однако на состоявшемся 22 июня (5 июля) 1915 года в Седлеце совещании Ставки именно генерал Алексеев предлагал сократить оборонительные позиции, отказавшись от обороны Вислы и позиций на Нареве. Данное решение стратегически оправдывало себя и полностью отвечало бы обстановке на фронте, но: «…разрешено было Иван-город не считать крепостью, но в просьбе Алексеева принять такое же решение относительно Новогеоргиевска, чтобы не запирать там гарнизона, Ставкой было отказано»^[1239].

Это никак не вытекало из плана действий по отводу войск и противоречило планам генерала Алексеева, организовывавшего этот отвод. Генерал от инфантерии Ф. Ф. Палицын подчеркивал: «Его [Алексеева] опасения и расчеты справедливы, ибо для гарнизонов Новогеоргиевска, Ковно, Гродно и даже Бреста придется выделить огромное число дивизий». Он же приводил главную мысль генерала Алексеева: «Активно действовать мы не в силах, и поэтому, чтобы сохранить России армию, должны ее вывести отсюда»^[1240].

План главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта не вызывает сомнений. Видя своей основной целью сохранение боеспособных войск, он не сомневался в необходимости оставления приграничных цитаделей, чья оборона стала бы жертвой сотен тысяч солдат. Ставка предоставила Алексееву в известной степени мнимую свободу действий, но в ней «питали надежду, что крепость Новогеоргиевск, имевшая большой гарнизон, задержит наступление противника…»^[1241]. Переубедить Ставку не удалось.

Чем же было обусловлено столь единодушное заблуждение членов последней на совещании в Седлеце? На нем присутствовал великий князь Николай Николаевич. Возможно, роковую роль сыграла его уверенность в необходимости обороны^[1242]. В любом случае, указание об обороне Новогеоргиевска Алексеев обойти был бессилен. Но он не сомневался в своей правоте и даже приступил было к подготовительной стадии эвакуации – сбору сведений о состоянии железнодорожных коммуникаций в районе Новогеоргиевска. Генерал Палицын свидетельствует, что 24 июня (7 июля), то есть два дня спустя после того, как Ставка наложила вето на оставление Новогеоргиевска, Алексеев посылал его к коменданту Бобырю, «чтобы разобраться, можно ли оттуда вывезти все ценное»^[1243]. Даже бесценное эвакуировать было невозможно: железные дороги действовали на пределе возможностей.

Одновременно со столь масштабными эвакуационными мероприятиями сильно осложнить предполагаемый вывод войск из Новогеоргиевска и, возможно, даже поставить его под угрозу срыва могло и состояние надводных коммуникаций. В ходе Лодзинской операции в ноябре 1914 года отсутствие мостов на Висле ниже Новогеоргиевска не позволяло оперативно перебросить в район активизации боевых действий корпуса 1-й армии, тем самым создавалась угроза тылу 2-й^[1244]. Генерал Ренненкампф лично неоднократно ездил к коменданту Бобырю с требованием наладить переправы, однако штаб фронта отказывал ему^[1245]. Меры были приняты с серьезным запозданием и лишь после того, как генерал Ренненкампф потребовал присылки инженерных частей и материала для ведения мостостроительных работ, превысив свои полномочия.

Как указывалось выше, по плану генерала Сухомлинова, роль Новогеоргиевска сводилась главным образом к охране переправ на Нареве и Висле, вот только в ключевые моменты воспользоваться ими оказывалось затруднительно – в частности, мосты в районе Новогеоргиевска были удалены от района боевых столкновений, остальные же оказывались под угрозой захвата противником^[1246]. На первом этапе разворачивания военных действий на западном театре, как и в период мобилизации переправы через Вислу и Нарев были немногочисленными: железнодорожный мост через Нарев для колесного движения, хотя и с возможностью приспособления для прокладки железнодорожных путей, и пара понтонных мостов через Вислу – у Плоцка и Влоцлавска, причем оба они подлежали разрушению уже в первые дни мобилизации^[1247]. Позже, в период Варшавско-Ивангородской операции, командование Северо-Западного фронта указывало на недостаточность переправ у Варшавы и Новогеоргиевска и желательность «устроить еще мост у Яблонны»^[1248]. С учетом произведенной отступающим в октябре противником тотальной порчи мостов и переправ, к началу кампании 1915 года были скорее закономерными ситуации вроде описываемой в воспоминаниях штабс-капитана 13-го Лейб-Гренадерского царя Михаила Федоровича полка К. С. Попова, когда его полку пришлось несколько часов ожидать разрешения на проход по новогеоргиевскому мосту. «Для меня это было совсем непонятно», – сетовал офицер^[1249]. Летом 1915 года никто из командования фронта не мог утверждать, что подобное не повторится. В начале июля командующим войсками 2-й армии генералом Смирновым была предпринята попытка улучшить положение с переправами на Висле посредством назначения начальников мостов из числа офицеров саперных батальонов армейских корпусов, с подчинением им караульных частей, подрывных команд и команд технического контроля^[1250]. Увы, эта мера оказалась запоздалой.

Того же Алексеева издавна критикуют за смену войск гарнизона непосредственно перед началом осады. Вынужденная оборона Новогеоргиевска велась частями с невысокой боеспособностью, в то время как полностью укомплектованный 27-й армейский корпус был выведен из крепости. Генерал Брусилов вспоминал: «В состав гарнизона была послана… одна второочередная дивизия. В ней оставалось всего 800 человек; начальником дивизии. назначен был генерал-лейтенант де Витт. К нему подвезли для пополнения, насколько мне помнится, около 6000 ратников ополчения, а для пополнения офицерского состава – свыше 100 только что произведенных прапорщиков»^[1251].

Речь шла о сформированных на базе ополченческих бригад 114-й и 119-й пехотных дивизиях, а также 58-й и 63-й пехотных дивизиях, переданных из состава Юго-Западного фронта. Одна из ополченческих дружин, а именно 513-я пешая, формировалась в моем родном Зарайске, где находилась до начала 1915 года, выступив в поход 2 (15) января. Перед этим ей было вручено знамя, на древко которого нанесли надпись: «1914 г. Пешей дружине Рязанского ополчения в напутствие на брань за Веру, Царя и Отечество от города Зарайска». Изначально дружина прибыла в Варшаву, а затем выдвинулась к Новогеоргиевску, где несла службу поротно в ряде фортов и фортовых групп: караулы, земляные и разгрузочные работы. На исходе июля 1915-го ополченческие части стали пехотными полками, а дружина вошла в состав 119-й пехотной дивизии^[1252].

Регулярные же части 58-й и 63-й дивизий в ходе военных действий показывали себя с лучшей стороны. Но к лету 1915 года их численный состав был неполным, у солдат не хватало вооружения. Естественно, оборона Новогеоргиевска вряд ли могла быть организована успешно силами новоприбывших в крепость частей. Вдобавок начальники 58-й, 114-й и 119-й пехотных дивизий генералы Л. В. де Витт, Г. Г. Лилиенталь и В. П. Прасалов соответственно заняли должности из резерва чинов, а от предыдущих были отречены по несоответствию^[1253].

Характеристика нового гарнизона как «блестящего», данная Сержем Андоленко, была чересчур идеалистична^[1254]. Во главе многих рот в полках 58-й пехотной дивизии находились прапорщики, всего-навсего четырьмя месяцами ранее окончившие школы^[1255]. Как писал из Новогеоргиевска накануне осады командир батальона 455-го По-меховского полка 114-й пехотной дивизии полковник В. В. Григоров: «Нас только что ввели в крепость… и мне ничего непонятно. Мы почти не знаем крепости, не пристрелялись». Усугубил ситуацию вывод в начале июля из состава гарнизона 10-й Рыпинской бригады ОКПС, направленной в Ковно^[1256], тогда как Новогеоргиевск был прекрасно известен ей с 1914 года и мог при угрозе рассчитывать на помощь пограничников. В этой связи Алексеев предпочел не обрекать на гибель и пленение боеспособные части 27-го армейского корпуса.

На боевом духе защитников крепости скверно сказался всплеск шпиономании^[1257], замешанной на бытовом антисемитизме. Это притом, что евреи составляли минимум половину гражданского населения Новогеоргиевска и его окрестностей! Спору нет, имелись зафиксированные случаи задержания евреев «с возмутительными листками», как в канун 1915 года в Зегрже^[1258]. Но одновременно с этим практически отсутствовали ограничения на пребывание в крепости гражданских лиц, например солдатских матерей, сроком до нескольких недель^[1259]. Отсутствовал Новогеоргиевск и в перечне крепостей и населенных пунктов, въезд в которые в целях борьбы с лазутчиками воспрещался всем лицам, не имеющим особого удостоверения, – почти все остальные цитадели западного порубежья в этот список вошли. Протопресвитер Г. И. Шавельский летом 1915 года объезжал крепости западного порубежья, окормляя «христолюбивое воинство», был и в Новогеоргиевске. Однако самые истовые молитвы не давали должного эффекта, так как обстановка осложнялась с каждым днем.

Особенно серьезный урон моральному состоянию гарнизона нанесла гибель 17 (30) июля 1915 года начальника инженеров крепости полковника Н. В. Короткевича-Ночевного во время осмотра передовых позиций^[1260]. В поездке его сопровождали начальник инженеров Северного отдела крепости полковник К. В. Худзинский (убит), инженер вымысловского сектора того же отдела Коршун (ранен) и его помощник – саперный офицер (пленен вместе с водителем и автомобилем). «Солдатский вестник» преобразил этот трагический инцидент в добровольный переход с массой важнейшей документации на сторону противника начальника обороны Южного отдела крепости генерал-майора А. К. Кренке, в поездке вовсе не участвовавшего. У этих слухов имелась достоверная основа, так как немцами был захвачен генеральный план укреплений Новогеоргиевска с обозначением мест расположения тяжелых батарей. Таким образом, в один день было подорвано доверие гарнизона к высшему командованию и раскрыта вся оборонительная система укреплений Новогеоргиевска, до того момента неизвестная противнику.

В Новогеоргиевске размещались полугодовые запасы продовольствия^[1261]. Положение же дел со стрелковым вооружением в гарнизоне точно отражала расхожая нынче (правда, применительно к Красной армии в Великую Отечественную) фраза «одна винтовка на троих». Участник обороны крепости капитан полевой артиллерии К. П. Лисынов свидетельствовал, что винтовками были снабжены всего 35 000 солдат^[1262]. Патронов было еще меньше. Наконец, нехватка элементарной униформы на складах крепости привела к тому, что новобранцы в начале 1915 года принимали воинскую присягу на верность царю и Отечеству в неуставных мундирах. Текст присяги включал такие слова: «…В осадах и штурмах… храброе и сильное чинить сопротивление». Полгода спустя время пришло.

Генерал-лейтенант Густав фон Дикхут-Харрах

5 (18) июля сводный корпус генерал-лейтенанта Густава фон Дикхута-Харраха получил приказ наблюдать за Новогеоргиевском. 14 (27) июля он приблизился к крепости и по принятому два дня спустя германским командованием плану действий должен был начать обложение с севера. В течение нескольких последующих дней германской авиацией проводилась активная воздушная разведка крепостного района, а затем подошедшие войска приступили к окружению и подготовке осады.

Осада Порт-Артура на Висле

Осаду Новогеоргиевска возглавил опытнейший военачальник, генерал-полковник Ганс Гартвиг фон Безелер – покоритель Антверпена. Он располагал 55 батальонами пехоты, в основном ландвера. Ополченческие части, состоящие из солдат разных возрастов, уроженцев разных уголков Германии, не блистали высокой боеспособностью. Командование противника особо полагалось на мощь своей артиллерии. Подвоз орудий требовал времени и безопасных подступов к крепости, поначалу неприятель действовал осторожно. Однако командование частей, стоящих в Новогеоргиевске, равно как и штаб, оставалось безынициативными. Каких-либо поступательных действий по предотвращению окружения крепости ими не предпринималось. Германские силы планомерно, подтягивая артиллерийские батареи, окружали Новогеоргиевск, один за одним занимая аванпосты. Так, в ночь с 24 на 25 июля (с 6 на 7 августа) русские войска оставили передовое укрепление Дембе, отступив на южный берег Нарева. Для подрыва форта частям 1-го Туркестанского корпуса в арьергарде на позициях между Буго-Наревом и Вислой было передано 500 пудов (8 тонн 190 килограммов) пироксилина вместо необходимых 800 (13 тонн 104 килограммов), однако и те распоряжением начальника штаба 1-й армии генерал-лейтенанта И. З. Одишелидзе оказались возвращены в крепость Новогеоргиевск. Удалось разрушить лишь мост через реку^[1263].

Германская карта укреплений Новогеоргиевска

Русские войска накапливались в крепости и не препятствовали ее окружению. В результате отряд генерала Вестергагена и 169-я бригада ландвера, разделенные Вислой, – с юга, 21-я бригада ландвера и бригада генерала фон Пфейля – с северо-востока, 14-я дивизия ландвера с севера и корпус генерала фон Дикхута-Харраха – с северо-запада к 28 июля (10 августа) 1915 года замкнули вокруг Новогеоргиевска кольцо окружения.

Генерал Безелер принял рискованное решение отказаться от ведения правильной осады и попытаться овладеть крепостью посредством ускоренной атаки – массированным ударом в избранном направлении при поддержке артиллерийского огня из тяжелых и сверхтяжелых орудий, который должен был окончательно деморализовать пассивный гарнизон^[1264].

Направлением главной атаки был избран сектор, образованный протоками рек Вкра и Нарев. Через него проходила железнодорожная ветка – гарантия подвоза боеприпасов для продолжения обстрела. Подавляющий артиллерийский огонь по северо-восточным фортам Новогеоргиевска обеспечивался 35 батареями на фронте атаки протяженностью всего в 4 километра. Это был огневой молот.