Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 67 страниц)

Однако более всех георгиевских отличий в Русской армии в Первую мировую удостоился… чех. Этого храбреца звали Карел Вашатко, и в мирной жизни он слыл ничуть не разудалым героем, а застенчивым и покладистым человеком. Начало войны Вашатко встретил в имении своего дядюшки на Волыни, а затем был арестован, как подданный Дунайской монархии. Вскоре его освободили, а 21 августа (3 сентября) 1914 года он записался добровольцем в Чешскую дружину. Отбытию на передовую сразу после обучения помешало нездоровье, но уже 6 (19) ноября Вашатко впервые принял участие в бою у переправ через реку Дунаец. Под занавес года Чешская дружина была разделена на роты и взводы, приданные дивизиям и корпусам 3-й армии, – ее военнослужащим решили поручить разведку. Вашатко получил свой первый Георгиевский крест 4-й степени в ходе смотра 20 января (2 февраля) от генерала Радко-Дмитриева за смелые вылазки и прорыв из неприятельского окружения. 9 (22) июля Вашатко был отмечен «Георгием» 4-й степени вновь за отвагу, проявленную в сражениях с австрийцами еще в январе. За те же полгода он успел выяснить маршрут для перехода 28-го пехотного полка – «Пражских детей» к русским в апреле, стать командиром «железной компании» чехов-разведчиков и заработать Георгиевский крест 3-й степени. В разгар Великого отступления Вашатко нашли еще несколько наград: «Георгий» 2-й и Георгиевская медаль 4-й степени, и неспроста. Например, в июле у Майдо-Иловецкого чехи вчетвером атаковали и взяли в плен 32 солдата. Через два месяца, в ночь с 26 на 27 сентября (с 9 на 10 октября) Карел Вашатко в одиночку захватил вражеский патруль, а наградой для него стала Георгиевская медаль 3-й степени. Январь 1916 года ознаменовался для Вашатко чином унтер-офицера и… третьим «Георгием» 4-й степени! Да и как было не наградить храбреца, который в ходе разведки «обнаружил неприятельский патруль, обойдя который напал в окопе и пленил двух солдат и полным вооружением и гранатами»? Представление к одним и тем же знакам отличия в его случае объяснялось тем, что полурота действовала в составе различных дивизий, в штабах которых не уточняли, есть у героя Георгиевский крест или еще нет. Однако 7 (20) августа 1916-го уже прапорщику Карелу Вашатко заменили повторяющиеся награды на Георгиевские крест 1-й и медаль 2-й степени^[1132].

6 (19) декабря он крестился, став Кириллом, на рубеже лет отличился в разведках на Стоходе, заслужив Георгиевское оружие, а в мае 1917 года решением полкового комитета стал командиром роты. Она участвовала в летном наступлении у Зборова, и там Вашатко был опасно ранен в голову шрапнельной пулей. Выжившего несмотря ни на что офицера с июля по октябрь представили к орденам Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом, Св. Георгия 4-й степени и к четвертому в его жизни и карьере «солдатскому» Георгиевскому кресту. Вашатко продолжил службу в Чехословацком корпусе после большевистской революции, достигнув в 1918 году чина сперва капитана, а затем и подполковника. Однако последствия тяжелой черепно-мозговой травмы не давали герою Великой войны покоя уже во время войны Гражданской. В конце концов они и свели его в могилу в Челябинске в начале января 1919 года, невзирая на сложную нейрохирургическую операцию, проведенную в попытке сохранить жизнь легендарному чешскому воину^[1133].

Читая подобные впечатляющие сводки, впору подумать, что никто из отличившихся воинов не был забыт или обделен, что награда нашла каждого героя. Увы, действительность и здесь порой оказывалась куда прозаичнее.

Иногда заслуженной награды приходилось ждать очень долго. Приказом по 1-му Кавказскому армейскому корпусу № 126 от 26 мая (8 июня) 1916 года рядовой 10-й роты 154-го пехотного Дербентского полка Варт Айвазов был удостоен Георгиевского креста 4-й степени за подвиг аж 1 (14) ноября 1914 года. Айвазов в том «бою на Азалкейской позиции был тяжело ранен и не смотря на это все время оставался в строю до конца боя»^[1134]. А старший унтер-офицер 597-й пешей Ставропольской дружины Парсег Арутинов за удаль в деле под Саракамышем 14 (27) декабря 1914 года и вовсе получил «Георгия» из рук генерала Н. Н. Юденича только в конце апреля (начале мая) 1917-го! Арутинов «с опасностью для своей жизни взял в плен турецкого полковника, который был им представлен начальнику отряда полковнику Букретову»^[1135]. Личность плененного им османского офицера, к сожалению, не установлена. Причиной таких временных задержек чаще всего оказывалась неизбежная бюрократия. Представления могли следовать в штабы армейских корпусов и ждать там своего часа, в то время как герой удостаивался той же, а то и более высокой награды на смотре.

История Великой войны хранит и имена удостоившихся георгиевских наград посмертно. Первым из офицеров среди них стал погибший в бою у деревни Демня в Галиции 13 (26) августа 1914 года ротмистр 12-го гусарского Ахтырского полка Б. А. Панаев. Блестящий офицер, потомственный еще с екатерининских времен военный, он являл собой образ воина-аскета: «Спал на досках, вместо подушки использовал седло, не употреблял мяса, строго соблюдал посты. Шумных вечеринок чурался… Во время одного из отпусков предпринял поездку в Валаамский Спасо-Преображенский монастырь, где провел несколько месяцев, скрыв свое имя и офицерский чин»^[1136]. Борис Панаев не страшился смерти на войне, доверяя бумаге мысли о том, как хотел бы встретить ее, и мне здесь вновь сложно удержаться от цитаты: «Как привлекательна смерть впереди и на глазах своей строевой семьи. Но это смерть легкая. Есть смерть почетнее, зато и во много тяжелее. Это смерть кавалериста-разведчика, в одиночку и ночью и в бурю пробирающегося оврагами и лесами, вдали от своих следить за противником. Его смерти никто не увидит. Как исполнил свой долг, никто не узнает. Если тело найдут случайно, запишут “убитым”. А если и тела свои не увидят, зачислят “без вести пропавшим”. Так умереть я бы желал…»^[1137]. Судьба распорядилась иначе. В роковом бою ротмистр Панаев вел свой эскадрон в атаку на сильнейшие австрийские позиции. Первая пуля, вопреки песне, не ранила его коня, а угодила офицеру в ногу. Невзирая на лютую боль, Панаев под обстрелом пронесся через мост, преодолел плотину, достиг деревни и миновал ее, когда был ранен вновь – на сей раз в брюшину. Ему хватило сил не только отдать ахтырцам приказ рубить клинками колючую проволку, переплетшую деревья у неприятельской позиции, но и вступить в единоборство с австрийским кавалерийским офицером. Схватку завершили вражеские пули, попавшие ротмистру Панаеву разом в голову и сердце. Высочайшим приказом от 7 (20) октября 1914 года он был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени^[1138].

В одном полку с Борисом Панаевым служили его младшие братья Гурий и Лев, а четвертый, Платон, стал флотским офицером. Штабс-ротмистр Г. А. Панаев пал в сражении у Гнилой Липы 28 августа (10 сентября) 1914 года. Самоотверженная конная атака 12-й кавалерийской дивизии генерала от кавалерии А. М. Каледина порядков австрийской пехоты под пулеметным и артиллерийским огнем имела целью спасти угодившую в переплет 48-ю пехотную дивизию генерала Корнилова. Командуя 4-м эскадроном ахтырских гусар, Гурий Панаев преодолел две линии обороны противника. Когда под его седлом убило лошадь, отважный офицер ринулся в австрийскую траншею с шашкой наголо – здесь-то его грудь и пронзили осколок и пуля. Наградой за эту жертву тоже стал орден Св. Георгия 4-й степени (посмертно). Лев отыскал тело брата лишь несколько дней спустя и принял командование его эскадроном^[1139].

В начале 1915 года в 12-й гусарский Ахтырский полк в командировку приехал и самый младший из Панаевых, по ее окончании подав рапорт… о переводе в кавалерию. Генерал Брусилов не стал перечить желанию офицера. Лев и Платон искренне радовались такой перемене, но долго служить вместе им было не суждено. 19 января (1 февраля) 1915 года 4-й эскадрон ахтырцев, спешившись, шел сквозь сугробы к занятым русскими солдатами вражеским траншеям. Жизнь ротмистра Л. А. Панаева оборвали две шальные пули. 11 (24) сентября 1915 года его посмертно наградили орденом Св. Георгия 4-й степени – как и братьев прежде. Последнего из них перевели из действующей армии в столицу, но Платон Панаев настоял на возвращении во флот. Он был поддержан матерью в своем решении и нес службу достойно^[1140]. Участь братьев Панаевых, на мой взгляд, – один из самых выразительных сюжетов в истории Первой мировой войны. И трудно назвать иначе как черной несправедливостью судьбы забвение, на долгие десятилетия постигшее их имена и подвиги после 1917 года.

Война не позволяла снизить смертность героев, но несколько мер для того, чтобы они удостаивались заслуженных наград при жизни, все же было принято. 29 декабря 1915 (11 января 1916) года Верховный главнокомандующий распорядился помимо Кавалерственных Дум при армиях учредить Думы ордена Святого Георгия и Георгиевского оружия в столице, «не настаивая при выборе в оные… на старшинстве по времени пожалования, дабы дать возможно более места в Думах лицам, награжденным в настоящую войну»^[1141]. 11 (24) февраля 1916 года Николай II стал почетным председателем учрежденного Георгиевского комитета Его Императорского Высочества великого князя Михаила Александровича – организации, призванной обеспечивать опеку награжденным орденами Св. Георгия и солдатскими «Георгиями» и их бедствующим семьям. В том же году георгиевским кавалерам были гарантированы льготы и приоритет в поступлении в военноучебные заведения – артиллерийские, инженерные и военно-топографические училища, офицерские школы и Императорскую военно-медицинскую академию. Их сыновья, особенно оставшиеся сиротами, принимались в кадетские корпуса вне конкурса. Вдовам отмеченных георгиевскими наградами посмертно в течение года с даты совершения подвига выплачивалась специальная пенсия^[1142].

Порой героям случалось прижизненно получать одни и те же награды, чаще всего Георгиевские кресты одинаковых степеней – Карел Вашатко не дал бы солгать. Если командир части сообщал об этом в штаб армии, то, как правило, ситуация разрешалась весьма справедливо: выходил отдельный приказ о замене повторной награды на такую же, но более высокой степени – как, например, в случае со старшим унтер-офицером 325-го пехотного Царевского полка Феоктистом Пирожковым^[1143]. Но вот загвоздка: кто посмеет отказаться от креста, полученного на Высочайшем смотре или из рук представителя императорской фамилии? Этакие ошибки оказывались важнее и весомее правильного награждения. Ефрейтор 2-й роты 77-го пехотного Тенгинского полка Никита Ручка в дополняющем приказ по Саракамышскому отряду № 26 от 23 декабря 1914 (5 января 1915-го) года списке значился шестым по счету награжденным Георгиевским крестом 4-й степени № 293361. Высочайший смотр принес ему такую же награду, только за номером 213010. И которую же из двух наград ефрейтору Ручке заменили на крест 3-й степени? Правильно, первую по счету. Ровно так же старший унтер-офицер 5-й роты 79-го пехотного Куринского полка Семен Кожухов удостоился получить второй кряду Георгиевский крест 4-й степени из рук великого князя Георгия Михайловича – в итоге первый был заменен «Георгием» 3-й степени^[1144].

Бывало и как в случае с приказом 16-му армейскому корпусу № 35 от 28 января (10 февраля) 1915 года, начинающимся со стандартной формулировки: «За отличия, оказанные в делах против германцев, награждаю Георгиевскими крестами и медалями нижних чинов…», а завершающимся карандашной пометой внизу бланка: «Награжденных нижних чинов дивизионного обоза 41-й п[пехотной] дивизии нет, списка не хватило». За несколько месяцев до того, в ноябре 1914-го, «Георгиевские кресты для 41-й пех[отной] див[изии] по довер[енности] получил А. Шевелев»^[1145]. Порой герой успевал сменить не только чин, но даже род войск. Например, лейтенант Владимир Владимирович Дитерихс в январе 1915 года служил в конноподрывном отряде при Кавказской туземной дивизии в должности командира 1-го взвода пулеметной команды и удостоился награждения Георгиевским оружием. 22 января (4 февраля) 1915-го храбрый офицер во главе взвода установил на открытой позиции несколько пулеметов и с 300 шагов до неприятельских траншей подавил действовавшие там пулеметные точки. Дитерихс был ранен и контужен разрывом шрапнели, однако не вышел из строя. Считаные дни спустя он под покровом ночи возглавил партию разведчиков 240-го пехотного Ваврского полка, вышедших с бомбами к вражеской позиции и атаковавших отходящие колонны. Ну а в декабре 1916 года Дитерихс был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени уже как летчик морской авиации Балтийского флота. Представление к наградам делала армейская Георгиевская Дума, однако утверждались они Высочайшими приказами по Морскому ведомству^[1146].

Иногда геройские действия русских войск находили выдуманными, а потому не заслуживающими наград. Например, в 1916 году 11 казаков захватили австрийскую артиллерийскую батарею из четырех орудий с расчетами и пехотным прикрытием. Командир разъезда подъесаул Скворцов вспоминал, что они выехали на позицию врага, одолев бугор, на склоне которого находилась батарея. «Считая, что живыми им уже не выбраться, сняв папаху и перекрестившись, командир повел казаков в атаку: “Айда, хлопцы, в Царство Небесное!” И бросились на врага…»^[1147]. Австрийцы побросали оружие и сдались в плен. Георгиевская Дума отказала подъесаулу Скворцову в ордене. Описание подвига и вправду вызывает вопросы: почему охранение батареи не сопротивлялось? Выходила ли она на закрытую позицию или уже была развернута? И если так, то где были корректировщики и наблюдатели? Сколь бы печально это ни было, этим вопросам суждено остаться риторическими.

Порой заслуженные награды миновали офицеров по неясной причине, как вышло в 1914 году с лейб-гвардии подпоручиком Тухачевским после боя у города Кжешув на реке Сане. В нем будущий Маршал Советского Союза во главе 1-го взвода семеновцев в авангарде 7-й роты полка должен был атаковать подступы к Сане левее города. После высылки вперед дозоров остальная рота за бойцами Тухачевского не последовала, а вместо этого рассыпалась в цепь и открыла неэффективный огонь по противнику. Так же поступила и подтянувшаяся 8-я рота. Прекратить огонь через 15–20 минут призвал командир 6-й роты капитан Ф. А. Веселаго, он же отправился на выручку 1-го взвода. Тот достиг жилых строений в Кжешуве у моста, приказа брать который не поступало. С другой стороны к мосту ринулись отступавшие австрийские солдаты при двух пулеметах. Семеновцы обстреляли их и вынудили сдаться; Тухачевскому достались и трофеи, и мост. Правда, противник успел поджечь его, намереваясь взорвать, но солдаты 6-й роты Веселаго спасли переправу и закрепились на другом берегу. По итогам боя капитан был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени, а вот Тухачевского и эта вожделенная награда, и Георгиевское оружие миновали, и он довольствовался орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами. Самолюбие молодого офицера было сильно уязвлено. Он не преминул высказать в присутствии ротного, капитана А. В. Иванова-Дивова, все, что думает о его способностях и укладе чинопроизводства в гвардии: «Считаю совершенно абсурдным то, что в гвардии нет производства за отличие и что надо идти в хвосте за каждой бездарностью, которая старше тебя по выпуску»^[1148]. Как бы там ни было, начиная с 11 (24) сентября 1914 года Тухачевский исполнял обязанности командира 7-й роты вплоть до пленения под Ломжей; командир 6-й роты капитан Веселаго погибнет в том же бою.

Наконец, случалось и такое: «…Ефрейтор 16 инженерного полка Василий Чернецов, [награжденный] Георгиевским крестом 4 степени за № 131030 и Георгиевской медалью 4 степени за № 146003, за кражу денег у крестьянина деревни Корнич Коломыйского уезда в сумме 53 рубля, приговором баталионного суда 16 саперного баталиона от 21 декабря 1916 года лишен как ефрейторского звания, так и права ношения вышеозначенных отличий»^[1149].

Впрочем, гораздо печальнее было прочесть в архиве ответ полкового адъютанта 3-го Туркестанского стрелкового полка председателю Высочайше утвержденной комиссии по описанию боевых трофеев Русского воинства и старых Русских знамен, состоящей при Военно-Походной Канцелярии Его Императорского Величества, от 4 (17) апреля 1916 года: «Вследствие распоряжения строевого начальства дела о подвигах, совершенных частью, значение и характер их, будут разбираться в особых комиссиях по окончании войны, а потому в настоящее время не могут быть сообщены»^[1150].

Не будут…

Последние герои

В июле 1917 года войскам 16-й Сибирской стрелковой дивизии довелось биться за Фердинандов нос – злосчастную позицию, прежде оставленную русскими после крупнейшей огнеметной атаки в истории Первой мировой. Приказы о награждении отличившихся там отменно иллюстрируют произошедшие с армией за несколько месяцев метаморфозы.

Последнее наступление провалилось: русские солдаты сдаются германским в плен под Тарнополем в июле 1917 года

«Младший унтер-офицер Василий ЗУБОВ в бою с 6 [18] по 11 [24] июля с[его] г[ода] при атаке Фердинандова носа, когда одна из рот отказалась исполнить боевой приказ, он, Зубов, под сильным и действительным огнем противника, стал убеждать солдат названной роты, после чего эта рота выполнила возложенную задачу с большим успехом». Убедительность принесла Зубову Георгиевский крест 1-й степени. За считаные минуты до начала атаки к стрелкам заявился неизвестный солдат, принявшийся распропагандировать их: «“Товарищи, не ходите, 9-я рота нейдет, наша 2-я тоже нейдет. Куда одна ваша команда суется?” С негодованием отвергали разведчики провокатора». Укрепление было взято, а 19 июля (1 августа) общее собрание солдат 1-й батареи единогласно снизошло до вручения ордена Св. Георгия 4-й степени командиру дивизии подполковнику А. А. Полякову^[1151].

К тому моменту Временное правительство утвердило награждение офицеров Георгиевскими крестами, а нижних чинов – орденами. Керенский в приказе армии и флоту № 24 от 28 июня (11 июля) 1917 года именовал это свидетельством «о полном единстве между офицером и солдатом». На деле солдаты были довольны, а вот офицеры – отнюдь, именовали кресты с украшенными лавровой ветвью лентами «Георгиями с метлой» и считали такую меру обидным унижением. Корпусной врач, тайный советник В. П. Кравков еще 12 (25) февраля 1915 года ядовито отмечал в дневнике: «Генерал Жнов – да будет Господь ему судья! – очень занят позированием своей персоны с “Георгием” на фотографиях. О, как бы я обожал всех этих георгиевских кавалеров, если бы не стоял я так близко ко всему, ч[то]б[ы] видеть, как у нас получаются всякие внешние отличия!!» На следующий же день его переполняли совсем иные эмоции и по другому поводу: «Лазурное небо, ласковый призыв солнца, весна… весна идет… <…> Узнал, что высочайш[им] приказом от 25 января я награжден орденом Св. Станислава 1-й степени. Теперь я, значит, генерал настоящий – со звездой и лентой через плечо»^[1152]. Ну а в 1917-м на орденах Св. Святослава поникли крылья имперского орла, на Георгиевских медалях профиль Николая II заменили Св. Георгием Победоносцем. Где-то полковые думы, образованные после февраля 1917-го, не скупились на награды – неспроста начальникам дивизий было вверено право отказывать в представлениях ввиду явных злоупотреблений ими. Где-то, как в 31-м пехотном Алексеевском полку, солдаты отказывались от боевых отличий, расценивая их как попытку «поднять у нас животные инстинкты дикарей первобытного состояния, делавшие человека зверем, чувствующим животное удовлетворение в человеческой крови». Военный министр Гучков призвал военных жертвовать выполненные из благородных металлов награды – на нужды войны до победного конца, разумеется. Сданные в утиль ордена и кресты из золота и серебра предполагалось менять на дубликаты из металлов попроще. Правда, себестоимость последних оказывалась выше оригиналов (1 рубль 50 копеек против 1 рубля 20 копеек), и уже с лета никаких заменителей пожертвованных наград никому не предлагалось^[1153].

Русская армия медленно погибала, а ее награды обесценивались, но героизм не отмирал вслед за ними подобно пережитку прошлого – ему находилось место и в течение всего 1917 года.

Сложно сказать, ставил ли автор плаката своей целью подчеркнуть портретное сходство лиц генерала Брусилова и Керенского, но…

12 октября 1917 года германские армия и флот приступили к выполнению операции «Альбион». Задачами неприятеля были: на море – установление полного контроля над Рижским заливом и уничтожение русских сил в нем; на суше – занятие островов Моонзундского архипелага. Достижение данных целей должно было открыть кайзеровским войскам дорогу к третьей, и главной, цели – Петрограду.

Эти события известны широкому кругу читателей из романа Валентина Пикуля «Моонзунд». Наряду с морским сражением писатель упомянул и загадочный «батальон смерти» – тот самый, о котором говорилось в сообщении командующего Балтийским флотом контр-адмирала А. В. Развозова, переданном аппаратом Юза в штаб Морских сил Рижского залива 29 сентября (12 октября) в 12 часов 25 минут: «Сам высылаю батальон смерти и в дальнейшем 173-й пехотный полк»^[1154]. О чем шла речь?

Ревельский морской батальон смерти был одним из многих: ранее уже говорилось о подобных частях и подразделениях. Они стали порождением революции, требовавшей от своих воинов жертвенности для укрепления пошатнувшейся дисциплины. Батальоны формировались исключительно из добровольцев. На их погонах и кокардах тускло блестели черепа со скрещенными костями или мечами – «адамова голова», символ готовности к смерти. И это неспроста, ведь в бою ударные части ждало самое пекло.

В Ревеле батальон смерти был набран, главным образом, из матросов и офицеров кораблей Балтийского флота. В конце июня они явились в столицу, чтобы затем отправиться на передовую. Аксиома о высоких потерях среди ударников подтвердилась уже в первом их бою под Ригой. Добровольцы выходили из траншей, вовсе не имея за спиной опыта пехотных атак. Невзирая на это, они перевыполнили поставленную задачу и вместо двух линий вражеских окопов прорвали четыре. Ценой успеха явились немалые потери среди «смертников» от немецкого огня, к тому же, стоило им закрепиться на участке прорыва, как с неба обрушились русские же снаряды. «Потери были громадны: из 300 моряков, входивших в состав батальона, не ранено всего 15 человек. Три офицера: подпоручик Симаков, мичман Орлов, мичман Зубков, не желая отступать, застрелились», – сообщается в работе военного историка В. В. Голицына о Ревельском морском батальоне смерти^[1155].

Месяц спустя остатки части вновь были в Петрограде на торжественном смотре, с оркестром и прошедшем полымя сражения знаменем – Андреевским флагом с вышитым девизом «За свободу и спасение России». Новый командир батальона подпоручик Парамонов удостоился награждения солдатским Георгиевским крестом: еще одна примета 1917 года. «Георгиями» наградили и всех без исключения оставшихся в живых бойцов.

Пополнение, краткая передышка – и обратно в Ревель, где «смертников» угораздило ввязаться в столкновение с латышскими стрелками. Склоку породил агитплакат, сорванный со стены кем-то из солдат-латышей. В драку втянулись люди с обеих сторон, спешившие из казарм к месту происшествия. У каждого при себе имелась не только винтовка, но и ручные гранаты, пущенные в ход. Дело дошло до «зачистки» близлежащих домов. Двое ревельцев были убиты, свыше дюжины – ранены, латышские стрелки обошлись меньшей кровью. Всего к началу боев на Моонзундском архипелаге батальон насчитывал около 650 человек в составе штаба, четырех рот, пулеметной команды, минеров и обоза.

В полдень 29 сентября поступил приказ о выступлении. Сборы не заняли много времени, ранним утром 30 сентября Ревельский морской батальон смерти выдвинулся к железной дороге, оттуда – на пристань и остров Моон на борту транспортных кораблей. Прибыв на место уже вечером, ударники сходу занялись второй из двух главных задач подобных частей: восстановлением дисциплины и пресечением бегства с поля боя. Дело в том, что одновременно с ними с Эзеля к соединявшей оба острова Орисарской дамбе наступал авангард немецких войск. Русские пехотные полки – 470-й Данковский, 471-й Козельский, 472-й Мосальский – недолго продержались в обороне и обратились в бегство, бросая оружие и имущество. У дезертиров отняли подводы, неплохо пополнившие обоз ударников, часть отступающих была задержана и включена в пулеметную команду.

На следующий день батальон выступил к дамбе и занял позиции в двух верстах от нее. Командир батальона капитан 2-го ранга П. О. Шишко лично выезжал на рекогносцировку вместе со своим заместителем поручиком Парамоновым. Тогда же ревельцев начали обстреливать с моря, залпы вражеских миноносцев корректировались немецкой же авиацией. Ощутимых потерь огонь не нанес, но и выходить из окопов стало опасно. Разведку обстановки обеспечивали партии охотников. Они же под покровом ночи пробрались на Эзель, убедившись в том, что он занят немцами, и сумев забрать с оконечности острова пять брошенных пушек и даже бронеавтомобиль – им усилили баррикаду на дамбе.

Вечером 2 (15) октября немцы начали пробираться к дамбе. Кавторанг Шишко выслал вперед большую часть батальона, чтобы остановить вылазки неприятеля. Из передовых окопов ночью трещали выстрелы, один из ревельцев был сражен пулей. Все это происходило под непрекращающимся обстрелом кайзеровской корабельной артиллерии. «По приблизительному подсчету, на каждую квадратную сажень в день падало 6–8 снарядов, не считая 3-дюймовой шрапнели с миноносцев, которая посылалась дополнительно. Общее же количество снарядов определялось от 2 до 3 тысяч», – отмечает историк М. Г. Ситников^[1156].

Утром 3 (16) октября весь состав Ревельского морского батальона смерти подошел к Орисарской дамбе. Минеры получили приказ заминировать ее, но подрывников прижал к земле огонь немецкого гидроплана. Когда тот был сбит, вылазка продолжилась. На месте подрывники обнаружили поставленные неприятельскими саперами мины и обезвредили их. Оставалось подготовить собственные заряды, но работа на дамбе не прошла незамеченной врагом. Огонь с миноносцев усилился, был подожжен и наблюдательный пункт с пулеметным заслоном.

Немцы уже шагали в атаку, когда ревельцам удалось наладить связь с русскими батареями в тылу. Огонь приходилось корректировать своими силами, но противник прочувствовал на себе, каково идти под падающим на плечи пылающим небом. Натиск был остановлен, минирование дамбы возобновилось (правда, несколько человек были взяты противником в плен). На следующий день, 4 (17) октября, должен был состояться ответный ход ударников с прорывом на Эзель. Колоссальный перевес противника в численности не пугал Шишко. К слову, плененные прапорщики тоже не тушевались и, доведя состав своей части до 7000 штыков, заверяли, что русские пулеметчики в состоянии выкосить дамбу по всей ее протяженности. Батальону из вызволенных ранее орудий даже удалось устроить собственную батарею, обстрелявшую миноносцы, однако огонь вражеских кораблей был гораздо сильнее. Командир ревельцев получил приказ отступать от дамбы и связаться с миноносцами Балтийского флота для эвакуации. Трое храбрецов, севших в шлюпку и вышедших на их поиски в штормящее море, едва смогли вернуться на сушу.

Утром 5 (18) октября немцы пошли в наступление. Ревельский морской батальон смерти сдерживал их на новых позициях и сам ходил в контратаки с «Марсельезой» на устах. Дамбу удалось-таки взорвать, не успевший отбежать от нее матрос-подрывник был ранен. Отступление продолжалось, дрогнувшие прежде пехотные части вновь бежали, но несшие потери ударники с гневом срывали все белые флаги на своем пути. Они отвергали приказ, дозволявший сдаваться в плен. Сам кавторанг Шишко объявил: «Яне вернусь домой…», привязал красное знамя к винтовке и возглавил одну из контратак. Почти сразу офицер оказался ранен и, воскликнув: «Спасайтесь! Кто не может спастись, погибайте так же, как и я!», попытался свести счеты с жизнью^[1157].

Однако Шишко не погиб и был захвачен в плен^[1158]. Возможно, командир ревельцев даже наблюдал постыдную картину сдачи в плен его людей… другими русскими пехотинцами. Спастись с Моона на подоспевших тральщиках сумели лишь 88 ударников.

Общий итог Моонзундского сражения известен: немцы одержали в нем победу, но их флот понес ощутимые потери. Кавторанг Шишко все же вернулся домой после плена – правда, ненадолго. Провоевав в Гражданскую войну в составе Северо-Западной армии белых до 1921 года, он эмигрировал в США, где и скончался в 1967 году. А доблестно сражавшийся под его началом Ревельский морской батальон смерти вскоре после Моонзунда поддержал Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде.

Оно не являлось эпизодом борьбы с внешним врагом России, будучи, согласно резонному мнению американского историка Александра Рабиновича, «в меньшей степени военной операцией, а в большей – объективным и постепенным процессом»^[1159]. Конечно, борьба за власть тоже требовала мужества и от осаждавших Зимний дворец, и от защищавших его, – ранее я говорил о доброволицах. Но все же это была иная война, разгоравшаяся внутри страны словно торфяной пожар. Русские сходились с русскими не на жизнь, а насмерть и считаные дни спустя после захвата власти большевиками – в ходе восстания юнкеров, отчаянного, безнадежного и оттого ожесточенного. Историк С. П. Мельгунов не случайно нарек его «Кровавым воскресеньем». Это выступление возглавил полковник Г. П. Полковников, ранее отстраненный от командования Петроградским военным округом. «Много детской крови взял на себя он…» – написал впоследствии о Полковникове генерал Краснов^[1160]. Подавляя восстание юнкеров, красногвардейцы не гнушались самосудов и не удерживались от расстрелов. Взять реванш силами донских казаков под началом того же Краснова тоже не вышло. Примкнувшему к ним Керенскому пришлось терпеть открытое презрение со стороны офицеров-корниловцев. Они сумели миновать контролируемый большевиками Псков и занять Гатчину, затем, 28 октября (10 ноября), – Царское Село. Однако через два дня после встречного боя у Пулкова остатки 3-го кавалерийского корпуса стали отходить обратно, буквально разваливаясь на ходу. Небольших потерь – 3 убитых, 28 раненых – оказалось достаточно для разгрома. Генерала Краснова арестовали на сутки, а затем отпустили под честное слово не поднимать оружия против советской власти^[1161]. Данного слова он, как известно, не сдержит.