Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 67 страниц)

В самой России существовало множество проблем, ставших для нее в 1914–1917 годах суровыми проверками на прочность. Великий Исход стал одной из них. Вряд ли будет преувеличением сказать, что общественные благотворительные организации делали для беженцев все, что только было в их силах. Но с одной стороны для их руководства оказывалась все более очевидной неспособность власти своевременно реагировать на новый, брошенный беженством вызов. С другой – колоссальный объем опыта, накопленного ВЗС и ВСГ в условиях конкуренции не только с государством, но и тем же Комитетом ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны, не пропал впустую. Как писал А. Б. Асташов: «Конечно, милосердие нельзя выразить в процентах. <…> Однако в условиях нестабильного социально-экономического и политического положения, в котором Россия пребывала на протяжении войны, успешная деятельность союзов по санитарному обслуживанию нужд армии явилась прологом к активному участию либеральной общественности в самых различных областях жизни страны… Весной же 1915 г. само военное командование обратилось к союзам за помощью в борьбе с быстро распространявшимися инфекционными заболеваниями, в устройстве миллионов беженцев. Таким образом, уже в 1915 г. на основе активизации гуманитарной деятельности Земский и Городской союзы, объединявшие либеральную буржуазию и средние слои города и деревни, стали одной из серьезных общественно-политических сил в предфевральской России»^[1605].

Наконец, на низовом уровне радушное поначалу отношение к беженцам со стороны простого обывателя сменилось сдержанным, а затем переросло в открытую неприязнь на фоне особенно обострившихся к 1917 году трудностей. Великий Исход подчеркнул и усилил их в ряде областей – от обеспечения населения продовольствием и «квартирного вопроса» до здравоохранения и транспорта. Подытоживая, исследователь П. М. Полян был прав: «Социальный баланс был сугубо отрицательный: массовая маргинализация беженцев и дегуманизация, одичание небеженцев. Основательно размытые, “бычьи” устои империи уже не выдержали скорого лобового, паводкового удара революции и пусть и не в одночасье, но рухнули»^[1606].

Советскому Союзу освоение опыта Великого Исхода 1914–1917 годов во время новой войны очень пригодилось… бы, если бы оно велось. По воспоминаниям Н. Ф. Дубровина, в 1940–1943 гг. – заместителя народного комиссара путей сообщения, они с коллегами устремились в архивы и библиотеки в поисках сведений об эвакуациях из западных пределов страны в Первую мировую: «Найти почти ничего не удалось. Опыт приобретался в ходе военных действий»^[1607].

Ведь в годы Великой Отечественной происходило то же самое: «В двухнедельный срок под ответственность Командующего [Сталинградским, Воронежским, Волховским, Западным, Северо-Западным, Калининским, Брянским, Карельским…] фронтом выселить в тыл за пределы 25 км полосы от ныне занимаемой линии фронта все гражданское население. При продвижении наших войск вперед или отходе назад указанную прифронтовую полосу, после установления новой линии фронта, распоряжением Командования фронта и армий немедленно очищать от гражданского населения»^[1608]. Данная директива была призвана спасти жизнь миллионов мирных граждан, равно как их спасали в годы Первой мировой, притом без акцента на степени их политической [не]благонадежности. Но это и на сей раз не вся правда, так как в СССР до, во время и после Великой Отечественной войны осуществлялось принудительное переселение целых народов и социальных категорий населения. Впервые во всеуслышание речь об этом зашла только в период перестройки, но и тогда народ не безмолвствовал. В мае 1942 года в Кремль поступило письмо красноармейца ВВС Ивана Моисеевича Алексеева, адресованное «Дорогому отцу и наркому Родины И. В. Сталину». «Я как сын Родины и нашего Правительства обязан доложить о тех безобразиях, которые в 1941 г[оду] в ноябре м[еся]це на моих глазах творились в Крыму, а в мае 1942 г[ода] на Керченском полуострове, – писал Алексеев. – Отступление в Крыму было не в том, что были превосходные силы противника, нет, а потому, что продали Крымские татары. Мне приходилось проходить по Кубани и видеть обстановку. Сейчас кулаки бывшие как гады сычат. Поэтому весь народ нужно выслать с территории Кубани и Кавказа. Попов, бывших кулаков и их семьи нужно выслать…»^[1609]. Или – взять обстановку в эвакогоспитале № 3337, начальство которого щеголяло в новенькой обуви, выделанной из больничных тапочек и носилок: в нем в тяжелую военную пору буквально разгонялся медперсонал, «причем об’ектами к выживанию явились, главным образом, сотрудники евреи. “Все эти люди евреи – поэтому они и выгнаны”…»^[1610]. Невольно напоминает эпизоды периода Великой войны, не правда ли? С той лишь разницей, что даже в период «борьбы с космополитизмом» в Советском Союзе планов массовой депортации евреев у руководства страны не было^[1611].

Ускоренное беженством и депортациями в годы Первой мировой крушение империи не было хронологически последним в отечественной истории. Следующее по счету вновь сделало беженцами миллионы людей даже в отсутствие явной военной угрозы у ломающихся государственных границ. Великий Исход – не в прошлом, его история остается актуальной доселе. Как и его уроки, небрежение которыми успело не раз обойтись Отечеству и огромному количеству его граждан очень дорого.

НЕСКОЛЬКО ЗАГАДОК ЗАКАТА ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ

Тайны «Святого переворота»

Бронзовые генералы на граненом цоколе молили: «Раскуйте, и мы поедем!..»[1578].

Действующие лица

Сзагадки мнимого предательства одного русского генерала другим на заре Великой войны началась эта книга. Тайна еще одной измены, куда более разрушительной по своим последствиям, завершает ее. Конечно, я имею в виду версию так называемого «заговора генералов» Русской императорской армии. Название главы намекает, что этим сюжетом дело не ограничится. И вправду, вырвать его из канвы истории Февральской революции означало бы оборвать весьма важные для рисунка событий нити и, в конечном счете, осложнить, а не упростить их понимание.

Тем не менее согласно упомянутой версии решающую роль в падении самодержавия в России в 1917 году сыграла Ставка. Армейское командование оказалось вовлечено в заговор либеральной оппозиции, низвергнувший и Николая II, и сам престол. Главнокомандующие армиями фронтов, желая как лучше ли, в корыстных целях ли, но поддержали государственный переворот. Он удался, и несостоявшиеся бонапарты были более не нужны новой власти. Как балаганщик Манджафоко намеревался швырнуть в камин Пиноккио или Арлекина, чтобы барашек на вертеле стал поджаристым и хрустящим, так и кукловоды Февраля – А. И. Гучков, Г. Е. Львов, М. В. Родзянко и прочие, – раздували огонь новой, Гражданской войны. Верхушка старой армии не миновала этого пламени, а генералы Алексеев, Корнилов и Рузский сгорели в нем.

Суть пересказана столь утрированно неспроста. Конспирология не обходится без гротеска, она сама по себе – всегда выход за рамки, упрощение одного и преувеличение другого. Заговоры будоражат воображение, и очень велико бывает искушение «правильно» подать их историю, а при возможности – продать ее^[1613]. Наконец, в отечественной исторической литературе с «заговором генералов» 1917 года порой обходятся куда более вольно, чем я позволил себе абзацем выше. Однако эта тема требует взвешенного отношения к себе.

А. И. Гучков, главный архитектор «заговора генералов»

Итак, основные имена произнесены. Для начала следует убедиться в наличии либо отсутствии нитей, за которые согласно канонической версии дергала либеральная оппозиция накануне и в ходе событий февраля-марта 1917 года. Обычно сторонники версии «заговора генералов» называют его организатором главу Центрального военно-промышленного комитета Гучкова. Влияние последнего на внутреннюю политику России в годы Первой мировой войны было огромным. Правда, с вовлечением военных в орбиту своего влияния дела у Гучкова обстояли не лучшим образом. Конечно, можно припомнить, что генерал Ромейко-Гурко в чине подполковника участвовал вместе с Гучковым в англо-бурской войне: Гучков в качестве добровольца, а Ромейко-Гурко – военного агента при армии буров^[1614]. Но те события предшествовали Февральской революции почти на два десятка лет.

Капитан 1-го ранга А. В. Колчак – предположительно, следующий из скованных одной цепью с Гучковым. Именно с протекцией последнего порой связывают повышение Колчака в чине и назначение командующим Черноморским флотом. Однако эта точка зрения ничем не подкрепляется. Скорее командующему Балтийским флотом вице-адмиралу А. И. Непенину и Колчаку сослужила службу «молодость и энергичность» обоих флотоводцев^[1615].

Начальника ГАУ генерала Маниковского зачастую не только записывают в масоны, но и, например, кандидат исторических наук П. В. Мультатули прочит его задним числом в диктаторы. Действительно, член Государственной Думы И. С. Васильчиков со своим шурином камергером Д. Л. Вяземским и М. И. Терещенко вечером 27 февраля (12 марта) 1917 года попытались убедить Маниковского взять на себя командование в Петрограде. Однако он отклонил это предложение, пояснив, что считает свое вмешательство в происходящие события несвоевременным^[1616]. И добавив, что в столицу уже следует генерал Иванов во главе верного батальона Георгиевских кавалеров, которые легко управятся с беспорядками. Реакция генерала Маниковского неудивительна в свете писем начальнику Управления полевого генерал-инспектора артиллерии генерал-майору Е. З. Барсукову за полгода до революции: «Неужели около ГОСУДАРЯ нет такого верного и правдивого слуги, который прямо и открыто доложил [бы] ЕМУ, что так дальше продолжаться не должно. <…> А ведь пожар УЖЕ ГОРИТ, и только слепцы да заведомые враги Царю не видят его…»^[1617]. Не говоря уж о том, что подтверждений членству генерала в ордене вольных каменщиков доселе нет^[1618].

Звездами первой величины на этом небосклоне все же были главнокомандующие армиями фронтов. Генерал Рузский как военачальник с огромным ресурсом военной власти и кредитом доверия от императора, по косвенным источникам, представлял для заговорщиков большой интерес. 9 (22) февраля 1917 года Рузский будто бы присутствовал на совещании думских лидеров с военными в Петрограде. Встреча проходила тайно в кабинете председателя Государственной Думы Родзянко. На ней было «решено, что откладывать дальше нельзя, что в апреле, когда Николай будет ехать из Ставки, его в районе армии Рузского задержат и заставят отречься»^[1619]. Обвинение – серьезнее некуда, правда, из третьих рук, записавших пересказ внефракционным социал-демократом Н. Д. Соколовым слов застрелившегося в том же 1917-м генерала Крымова.

Генерал Брусилов задолго до Первой мировой войны слыл весьма верноподданным, если не подхалимом императора. Точно подкрепляя сплетни о себе, он в апреле 1915 года неоднократно лобызал руку Николая II, посетившего штаб 8-й армии в Самборе^[1620]. Брусиловское наступление еще не прогремело на весь мир, а самого Брусилова уже вовсю навещали властители дум и капиталов, в том числе Гучков и Родзянко. По словам современника, «Брусилов был со всеми очень любезен и внимателен и очаровывал всех приезжих своим доброжелательным отношением к совместной работе со всеми общественными и гражданскими учреждениями. Такое его широкое внимание к приезжавшим в армию общественным деятелям и корреспондентам… создало ему при его военных успехах большую рекламу. И по уходе ген[ерала] Иванова это много способствовало выдвижению его на должность главнокомандующего Юго-Западным фронтом…»^[1621]. Впрочем, любые возможные договоренности с ним если и заключались, то тайно.

Во главе генералов-заговорщиков принято ставить генерала Алексеева. Кому, как не начальнику штаба Ставки, руководить подготовкой свержения царя в условиях тяжелейшей войны? Хотя можно умерить сарказм и вспомнить, что в конце 1916 года Алексеев высказывался вполне недвусмысленно: «Ничего нельзя сделать, ничем нельзя помочь делу. Ну что можно сделать с этим ребенком! Пляшет над пропастью и… спокоен. Государством же правит безумная женщина, а около нее клубок грязных червей»^[1622].

Между строк этой цитаты угадывается прежде всего смертельная усталость. Не следует забывать о том, что Алексеев был довольно конфликтным военным администратором, непростым во взаимоотношениях с коллегами. Это влияло и на его кадровые решения. Например, трения между генералами Алексеевым и Даниловым не позволили последнему остаться во главе ГУГШ^[1623]. В переписке с сыном Алексеев высказывался о других генералах вполне однозначно: «Плохо работал Радко, еще хуже Добророльский, оказавшийся негодным начальником штаба. Иванов обратился за это время совсем в мокрую курицу, Драгом[иров] изнервничался и заменен другим»^[1624]. С таким отношением к остальным участникам предполагаемого заговора его условный регент Алексеев вряд ли спелся бы.

С ноября 1916 года начальник штаба Ставки находился на лечении в Севастополе. 7 (20) декабря Николай II телеграфировал ему с заботой: «Надеюсь, южное солнце и воздух восстановляют Ваше здоровье»^[1625]. По сведениям Деникина, эмиссары оппозиции вышли на Алексеева именно тогда: «Они совершенно откровенно заявили, что назревает переворот. Как отнесется к этому страна, они знают. Но какое впечатление произведет переворот на фронте, они учесть не могут. Просили совета»^[1626]. Алексеев подчеркнул недопустимость государственных потрясений в военное время, так как для фронта они станут смертельными.

Наконец, сам Гучков позднее вспоминал, что «никого из крупных военных к заговору привлечь не удалось»^[1627]. Таким образом, нет ни одного бесспорного доказательства в пользу конспирологической версии заговора. Более того, если задаваться целью обвинить Гучкова в организации февральского переворота, то необходимо объяснить и его поведение за считаные дни до начала беспорядков. Глава ЦВПК «обрабатывал» рабочую группу при Комитете, рассчитывая устроить 14 (27) февраля 1917 года массовую манифестацию, что проследовала бы к Думе и добилась смены правительства на «ответственное» – о смене государственного строя речи не шло. Масштабное мероприятие активно подготавливалось, с крупными тиражами листовок, подготовкой агитаторов, даже раздачей стрелкового вооружения. Казалось бы, факты подготовки революции налицо? Да, но… Нет. Планируемой и тщательно отрепетированной манифестации не состоялось, поскольку Милюков и Родзянко высказались против нее^[1628]. Хроника же событий неделю с небольшим спустя не сохранила столь же явных следов их подготовки тем же Гучковым. Вернее, исследователь С. В. Куликов указывает на них с отсылкой к мемуарам меньшевика Н. И. Иорданского: «Утром 27 февраля, в решающий день Февральской революции, именно руководители ЦВПК инициировали восстание запасного батальона Волынского полка. Во всяком случае, по сведениям Н. И. Иорданского, выступление волынцев “получило направление от военной организации” А. И. Гучкова, которая хотя и “была недостаточно оформлена, не закончена, не приготовлена к повстанческой борьбе, связана только с одиночками и мелкими солдатскими кружками”, однако “общая наметка первоначальных операций, несомненно, могла быть известна и той небольшой части солдат, которая уже находилась в сношениях с заговорщиками и которая имела возможность тайно получить указания от руководящей группы, из осторожности державшейся в тени”»^[1629]. Правда, сам Иорданский оговаривался, что предполагает происхождение восстания из действий неисследованной доселе военной организации, что заговорщики, быть может, спровоцировали первые выступления солдат петроградского гарнизона^[1630]. Последнее допущение вкупе с оговоркой С. В. Куликов в своем исследовании оставил за рамками цитаты. Сложно счесть данное свидетельство убедительным аргументом, если, конечно, не превращать его оценку в вопрос веры, а о начале беспорядков в учебной команде запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка и их причине ранее уже говорилось.

Спору нет, заговор – по умолчанию келейное дело, не терпящее улик. Но даже если его нити действительно плелись, в феврале 1917 года для них пришла пора невозможного: переплетясь клубком, одновременно с этим натянуться струнами.

Сожжение зимы

Генерал Алексеев возвратился в Ставку 18 февраля (3 марта) и сразу же приступил к делам, коих немало накопилось в его отсутствие. Вскоре в Могилев отправился и Николай II, а на следующий день в столице началась революция.

Обычно ее старт связывают с демонстрациями женщин – забастовавших работниц предприятий Выборгского района, следовавших в центр Петрограда с антивоенными лозунгами и требованиями о хлебе. В первой главе я упомянул о сокращении его запасов в столице. Сперва это произошло из-за срочной отправки значительного объема муки (2059 тысяч пудов / 33 тысяч 726 тонн 420 килограммов) на передовую в декабре 1916 года. Около пятой части оставшихся в городе в январе 1917-го запасов хлеба (1946 тысяч пудов / 31 тысячи 875 тонн 480 килограммов) принадлежало частникам, придерживавшим его в расчете на спекуляцию на росте цен. Затем, в феврале государственный резерв уменьшился из-за распределения еще полумиллиона пудов между близлежащими от столицы городами, где гарнизонным войскам было попросту нечего есть. Снизился подвоз хлеба и овса – со 120 и 50 вагонов в 1915 году до 48 и 3 вагонов соответственно. Холод и голод не щадили умиравших лошадей, которых приходилось выкармливать хлебом из без того небольших городских запасов, ведь иначе муку было бы некому доставлять в пекарни. В конце января метели отсекли большую часть очередных доставок провизии в Петроград. Распоряжением Риттиха снизился отпуск муки пекарям. По улицам протянулись очереди, горожанам в хвостах которых хлеба могло попросту не хватить.

Пшеничной муки имелось гораздо меньше, чем ржаной, но готовившие прежде белый хлеб булочники не могли выпекать черный, так или иначе требовавший более длительной готовки, а значит – большего расхода дров. Нехватка пекарей оказалась ошеломительной неожиданностью для властей. Командующий войсками Петроградского военного округа генерал-лейтенант С. С. Хабалов даже запросил демобилизовать полторы тысячи хлебопеков для нужд столицы, однако это решение стало запоздалым.

Итак, хлеба в Петрограде мало, в основном он выходит плохо приготовленным, но цены на него все равно растут, как и очереди из покупателей, изнервничавшихся и злых. Пресса распространяет слухи о скором введении карточной системы распределения и выдачи хлеба. Рассчитывая удержать народ от антиправительственных выступлений, ожидавшихся 14 (27) февраля, столичный градоначальник А. П. Балк указал обеспечить население хлебом вдоволь и впрок. Родным рабочих надлежало выдать запас муки на пять дней ввиду отсутствия хлеба^[1631]. Для увеличения поставок в Петроград сократилось количество пассажирских рейсов, вагоны с мукой и зерном отцепляли от застрявших в пути составов и гнали в столицу. Экстренные меры, казалось бы, помогли: количество очередей снизилось, как и их протяженность, и тревога питерцев. Власти могли выдохнуть с облегчением… Но не более того. С учетом масштаба бедствия даже решения гораздо серьезнее принятых оказались бы паллиативом. Ну а в реальности разовый отпуск большего количества хлеба сократил и так невеликие его запасы. 18 февраля (3 марта) пекарни снова стали получать меньше муки и производить меньше хлеба. Вдобавок те из них, что продолжали работу, придерживали часть запасов муки – она стоила больше обесценивавшихся денег. Очереди вернулись, а страх и гнев мерзнущих в них людей удвоились. Руководивший петроградской охранкой генерал К. И. Глобачев проницательно писал в те дни: «Матери семей, изнуренные бесконечным стоянием в хвостах у лавок, исстрадавшиеся при виде своих полуголодных и больных детей, пожалуй, сейчас гораздо ближе к революции, чем гг. Милюковы, Родичевы и К°, и, конечно, они гораздо опаснее, так как представляют собою тот склад горючего материала, для которого достаточно одной искры, чтобы вспыхнул пожар…»^[1632].

Впоследствии генерал Хабалов на допросе в Чрезвычайной Следственной Комиссии станет объяснять, что пекарням решено было выдавать меньше муки, ведь «они не перепекут всего в хлеб, так как делают себе запасы»^[1633]. Это решение пришлось на 23 февраля (8 марта) – тот самый день, когда работницы принялись бастовать и вышли на улицы, моля о хлебе.

С учетом имеющихся данных не может не удивлять позиция выдающегося ученого, доктора исторических наук Б. Н. Миронова относительно причин Февральской революции и спровоцировавшего ее дефицита хлеба в Петрограде: «Продовольственный кризис был обусловлен не объективными, а субъективными факторами. В недавней работе С. В. Куликова приведены не опубликованные до сих пор свидетельства помощника начальника канцелярии Совета министров А. С. Путилова о том, что управляющий делами Особого совещания по продовольствию Н. А. Гаврилов и его подчиненные были связаны с “оппозиционными кругами” и вместе с ними сознательно вели продовольственное дело с таким расчетом, чтобы “непременно вызвать на этой почве недовольство широких масс рабочего населения”… Куликов же, на мой взгляд, убедительно доказал, что Февральская революция 1917 года произошла отнюдь не стихийно»^[1634]. Здесь имеется в виду статья кандидата исторических наук С. В. Куликова, в которой тот именует острую нехватку провизии в Петрограде «формальным поводом для революции» и действительно ссылается на записки А. С. Путилова… Правда, виновность Н. А. Гаврилова во вспышке голода в столице на поверку оказывается не более чем мнением помощника главы канцелярии Совета министров, а никак не свидетельством^[1635]. Как и в случае с предположениями Иорданского, подмена понятий – пожалуй, не лучший способ установления истины, тем более в столь сложных исторических вопросах. Одно частное мнение никак не может быть весомее сотен фактов. Да и на излете зимы 1917-го оппозиционным кругам было, в общем-то, незачем мудрить с поставками хлеба. Проблемы, начиная от инфляции и заканчивая кормлением лошадей хлебом, и так нарастали словно снежный ком, ударивший в итоге по трону.

Исследователь В. В. Поликарпов подчеркивает значение стачек и произошедшего 22 февраля (7 марта) локаута на Ижорском и Путиловском заводах в Нарвском районе. Путиловский завод был крупнейшим предприятием города и всей империи: без малого 27 тысяч рабочих – не пустяк. «Свои мотивы исключать из поля зрения путиловский локаут имеют энтузиасты масонско-закулисного объяснения Февральского переворота, – пишет В. В. Поликарпов. – Что-то помешало масоноведам довести до логического конца доказательство того, что бунт против российской государственности устроили масоны: “масон” Маниковский дал команду о локауте на Путиловском заводе – и пошло-поехало!»^[1636].

Вечером 25 февраля (10 марта) командующий войсками Петроградского военного округа генерал-лейтенант С. С. Хабалов сообщал Алексееву о волнениях в Петрограде: накануне забастовало порядка двухсот тысяч рабочих, трамваи не ходят, избито несколько полицейских, казаки рассеивают толпы^[1637]. Начальник штаба доложил об этом государю. Тот отправил Хабалову приказ «завтра же прекратить в столице беспорядки». Родзянко в телеграмме буквально умолял Николая II о новом правительстве, пока серьезная ситуация не стала фатальной. Царь проигнорировал его послание и издал указ о роспуске Государственной Думы.

На следующий день в столице империи льется кровь, гремят выстрелы – предвестие грозы, разразившейся 27 февраля (12 марта), когда восстали части петроградского гарнизона. Вооруженные мятежники направились к Таврическому дворцу, где члены упраздненной царским указом Думы образовали Временный комитет во главе с Родзянко. В очаге мятежа возникла новая власть, и бунт превратился в революцию.

Мнения о ее «верхушечном» характере ныне широко распространены в публицистике, они кочуют оттуда в Интернет и обратно. События, организованные сверху, будто бы ограничившиеся столицей и не затронувшие остальной территории империи… Применительно к 27 февраля (12 марта) довольно сказать о растерянности, воцарившейся в Думе. Гучков и Родзянко собирались телеграфировать Николаю II в то время, как графиня С. В. Панина убеждала их сперва обратиться к восставшим солдатам^[1638]. Нерешительность лидеров думской оппозиции, не знающих, за что хвататься в начавшемся водовороте событий, слабо сочетается с галереей портретов заговорщиков, хладнокровно крушащих самодержавие^[1639].

Николай II вечером того же дня принимает решение раздавить революцию в зародыше. Он велит состоявшему при его особе генералу Иванову следовать в Царское Село: безопасность семьи для императора была на первом месте. Там Иванов дождался бы усиления снятыми с Северного и Западного фронтов частями, и на правах нового командующего Петроградским военным округом навел бы в столице порядок. По некоторым данным, Алексеев предлагал поручить усмирение Петрограда генерал-инспектору артиллерии, великому князю Сергею Михайловичу^[1640]. Но государь уже сделал свой выбор.

Император Николай II с цесаревичем Алексеем и великими княжнами в окружении казаков Собственного Его Императорского Величества Конвоя.

Могилев, 4 (17) октября 1916 года

Весь остальной вечер он провел на связи с Царским Селом. Положение семьи очень тревожило Николая II, вдобавок царевны захворали корью. Из Петрограда в Ставку названивал брат императора, великий князь Михаил Александрович. Родзянко заклинал его взять бразды правления в свои руки, раз уж царь отмалчивается: распустить правительство и потребовать от венценосца учредить ответственное министерство. Великий князь не поддавался на уговоры, хотя отставку министров поддерживал. А накануне полуночи Николай II объявил, что едет в Царское и до своего прибытия туда никаких решений принимать не намерен.

Еще не вполне оправившийся от болезни Алексеев едва не слег с жаром под 40 градусов. Однако, узнав о намерении царя, он поспешил во дворец со словами: «На колени стану, буду умолять не уезжать – это погубит Россию». Вернувшись, Алексеев выдохнул с облегчением: «Удалось уговорить!»^[1641] Но полчаса спустя Николай II все же покинул Ставку, причем очень поспешно: на поезд не успели толком погрузиться даже казаки Собственного Его Императорского Величества Конвоя.

В 0 часов 55 минут 28 февраля (13 марта) поступает телеграмма от Хабалова: «Прошу доложить Его Императорскому Величеству, что исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не мог…»2. Докладывать некому, и в следующие часы с императором не будет связи. Петроградские телеграфисты жалуются, что доставлять депеши из Ставки кому бы то ни было больше не могут: всюду мятежники, по городу не пройти – не проехать. Однако едва держащийся на ногах Алексеев продолжает действовать. Он запрашивает у Рузского и Эверта еще по одной пешей и конной батарее для экспедиции Иванова, и передает командующему войсками Московского военного округа генералу от артиллерии И. И. Мрозовскому полномочия перевести город на осадное положение. Московский чиновник Н. П. Окунев 28 февраля (13 марта) записал в дневнике^[1642]: «Волна беспорядков перекатилась и в Москву – сегодня и здесь не вышла ни одна газета <…> К 12 часам дня в Москве остановились все трамваи и бездействуют телефоны». К вечеру, по его словам, центр города уже заполнили манифестанты с красными флагами и рупорами, Кремль был закрыт^[1643]. Уже 1 марта «от Лубянского пассажа вдоль к Охотному ряду темнела оживленной массой, может быть, стотысячная толпа. И между пешеходами то и дело мчались в разных направлениях грузовые и пассажирские автомобили, на которых стояли солдаты, прапорщики и студенты, а то и барышни, и, махая красными флагами, приветствовали публику…»^[1644]. Эту яркую зарисовку дополняют записки встретившего революционные события в Москве, в рядах 1-й запасной артиллерийской бригады прапорщика В. В. Савинкова, брата известного террориста: «28 февраля исполняющий должность старшего офицера нашей батареи прапорщик В. передал мне приказание полковника Ростовцева остаться после занятий в бригаде по причине ожидающихся беспорядков <…> Часов около 11 я был вызван к Ростовцеву, которому дежурный офицер взволнованно докладывал о начавшихся в бригаде беспорядках: солдаты вышли из бараков и шумят во дворах»^[1645]. Итак, рассуждать о волнениях только в Петрограде, коими будто бы и ограничилась Февральская революция, бессмысленно – они практически одновременно начались и в Москве. В других же губернских центрах империи о ее головокружении и не могло моментально стать известно, как минимум – в силу колоссальных расстояний между ними. Историк С. П. Мельгунов справедливо замечал: «Во многих губерниях центра России (Ярославь, Тула и др.) движение началось 3-го. Жители Херсона даже 5 марта могли читать воззвание губернатора Червинского о народных беспорядках в Петербурге… На фронт весть о революции, естественно, пришла еще позже»^[1646].

Члены и сторонники Бунда на одной из московских демонстраций во время Февральской революции 1917 года

Возвращаясь в Ставку к генералу Алексееву: в 4 часа 55 минут утра он получает сообщение из Минска – Эверт обещает помочь и пехотой, и кавалерией, и пулеметной командой, но формирование эшелона продлится до 2 (15) марта.

Поспав несколько часов, Алексеев темным утром 28 февраля (13 марта) получает очередную весточку от Хабалова: «Число оставшихся верных долгу уменьшилось до 600 человек пехоты и до 500 всадников при 15 пулеметах, 12 орудиях, с 80 патронами всего. Положение до чрезвычайности трудное»^[1647]. Начальник штаба Ставки удваивает усилия, телеграммы летят одна за другой. Морскому министру Григоровичу следует обеспечить Иванова парой надежных батальонов Кронштадтской крепостной артиллерии, за Рузским – батальон выборгских артиллеристов, если он потребуется. Военному министру генералу от инфантерии М. А. Беляеву, главе Совета министров князю Голицыну, всем, всем, всем: требования главнокомандующего Петроградским военным округом генерал-адъютанта Иванова должны выполняться беспрекословно!

Иванов связывается с Хабаловым по прямому проводу и ставит вопросы ребром: «Какие части в порядке и какие безобразят? Какие вокзалы охраняются? В каких частях города поддерживается порядок? Какие власти правят этими частями города? Все ли министерства правильно функционируют? Много ли оружия, артиллерии и боевых припасов попало в руки бунтующих? Какие военные власти и штабы в вашем распоряжении?»^[1648]. Все, что был в состоянии выдавить командующий округом: «Все вокзалы во власти революционеров… Весь город во власти революционеров… Ответить не могу… Не имею… Все артиллерийские заведения во власти революционеров…»^[1649]. По свидетельству последнего начальника Петроградского охранного отделения К. И. Глобачева, в столице «видны были только кучки вооруженных рабочих, солдат и матросов, перемешанных всяким сбродом; все это стреляло, куда-то мчалось, но куда и зачем, я думаю, они сами не отдавали себе отчета»^[1650].