Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 67 страниц)

А. Р. Ледницкий(1866–1934)

Польский комитет существовал на дотации Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны, средства, отпущенные ему Особым совещанием по устройству беженцев, а также пожертвования: единовременные, членские взносы, самообложения польского населения, доходы от концертов и спектаклей и т. д. Как и у других беженских организаций, львиную долю дохода организации составляли государственные средства.

Польскому комитету удалось снизить стоимость жилья для своих подопечных до 1 рубля 20 копеек на фоне вздорожания квартир в губернии. По этой причине земство, стремясь избежать ухудшения положения беженцев и роста недовольства среди них, было вынуждено ходатайствовать об увеличении квартирного пайка до 2 и даже 2 рублей 50 копеек.

Продовольственный паек, выдаваемый полякам-беженцам, был равен принятой в губернии норме в 7,5 рублей в месяц. Пайки выдавались Польским комитетом 2884 людям. В сферу деятельности комитета входило и здравоохранение – в частности, на его средства содержалась эвакуированная из Царства Польского и развернутая в Богородском медицинская часть. Это направление деятельности согласовывалось с принятым планом санитарно-медицинской помощи населению губернии, однако лечение и лекарства в учреждениях Польского комитета обходились нуждающимся весьма недешево – в среднем по 1 рублю 80 копеек на каждого обратившегося. Вдобавок определенные проблемы создавал языковой барьер, хотя и не являвшийся повсеместным. Земство предлагало прекратить финансирование медицинской части Польского комитета, однако Губернское совещание не пошло на это. Врачебная помощь была общим делом для всех беженских организаций, и в том же Богородске больные сыпным тифом содержались в земских больницах.

Важной расходной статьей смет Польского комитета была помощь беженцам одеждой, обувью и бельем. 75 % поляков из их числа обеспечивались суммой в 5 рублей на четверть года, остальные находились на попечении губернского земства, выдававшего каждому нуждающемуся по 4 рубля.

Всего с начала существования в июле 1914 и до 1 (14) сентября 1916 годов регистрационным отделом Польского комитета было зарегистрировано в Москве около 91 тысячи беженцев. Почти все они воспользовались помощью организации, причем более 30 тысяч получили постоянное призрение. Все зарегистрированные беженцы были расселены по частным квартирам, убежищам и приютам для беженцев в самой Москве и в пригородах: Марьиной роще, Бутырках, селе Черкизово, по Ярославскому шоссе^[1518].

Кроме того, крупной организацией, оказывавшей помощь беженцам польской национальности в годы Первой мировой войны, в том числе осевшим на территории Москвы и губернии, являлся Центральный обывательский комитет (ЦОК) губерний Царства Польского. Он был учрежден 29 августа (11 сентября) 1914 года для оказания помощи пострадавшему от войны населению под председательством помощника варшавского генерал-губернатора Д. Н. Любимова.

Активизация деятельности ЦОК приходится на лето 1915 года. Комиссией по распределению кредитов Особого совещания по устройству беженцев на нужды Центрального обывательского комитета была отпущена сумма в размере 1,5 миллиона рублей^[1519]. 9 (22) сентября 1915 года он был перенесен в Петроград, «сообразуясь на фронте с Главноуполномоченным по устройству беженцев, а вне фронта подчиняясь руководству Отдела МВД по устройству беженцев»^[1520]. Тогда же в циркуляре московскому губернатору министр внутренних дел сообщал об оказываемой Польским комитетом помощи беженцам, располагая подробной информацией о его деятельности, поскольку сметы ЦОК направлялись на утверждение в МВД.

Наряду с этим активная помощь оказывалась прибывавшим в Москву и губернию беженцам-евреям. Несмотря на фактическую ликвидацию черты оседлости, те из них, которые все-таки решались задержаться в городе, старались останавливаться в пригородах, где контроль властей был, как всегда, несколько меньшим^[1521]. Но как бы то ни было, Московское еврейское общество помощи жертвам войны (МЕВОПО) устраивало вещевые сборы в пользу беженцев и бедных горожан. «Комитет содержит 8 общежитий, комиссию пособий, столовую, амбулаторный пункт и не имеет возможности тратить из сумм самообложений на одежду», – говорилось в воззвании ко всем проживающим в Москве евреям^[1522]. До 1 (14) мая 1916 года вещевой комиссией было собрано 1017 пудов (16 тонн 658,46 килограммов) вещей, в основном теплой одежды.

Московский пункт накормил и одел свыше 30 000 еврейских беженцев, из них проезжавших через Москву: на 1 (14) октября 1915 года – 1112 человек, на 1 (14) мая 1916-го – 4398 человек, на 1 (14) октября – 5439 человек^[1523]. Была учреждена Комиссия помощи проезжающим.

Обществом в Москве было открыто 22 общежития, в том числе 5 зимних квартир в Богородском. С августа 1915 по октябрь 1916 г. в общежитиях проживало свыше 2500 человек: на 1 (14) октября 1915 года – 600 человек, на 1 (14) января 1916-го – 490 человек, на 1 (14) мая – 430 человек, на 1 (14) октября 1916-го – 411 человек^[1524]. Функционировала «Интеллигентская комиссия», содержавшая общежитие на 25 человек и столовую.

11 (24) августа 1915 года открылся юридический отдел МЕВОПО. Всего было зарегистрировано 11 108 обращений в него. Уделялось внимание и духовной стороне жизни: открылись новые молельные дома, главным образом на квартирах; в пригороде с. Богородского была создана иешива. В числе беженцев в город прибыли видные раввины. Кроме того, евреям-беженцам оказывалась кредитная помощь. За шесть месяцев в Московскую губернскую кредитную кассу за помощью обратилось 158 человек, было выдано 167 ссуд на 27 297 человек^[1525].

Помимо этого, МЕВОПО создавались и поддерживались организации помощи на местах. Московское отделение Общества для распространения просвещения между евреями в России (ОПЕ) проводило вечерние занятия в 18 пунктах для более чем тысячи беженцев. Было потрачено 1620 рублей на комплектацию библиотек, закуплены письменные принадлежности и 40 тысяч тетрадей, а также учебники по общим и еврейским предметам. Московским отделением Общества охранения здоровья еврейского населения (МОЗЕН) в течение 1915 года была оказана медицинская помощь в 30 272 случаях, за первую половину 1916-го – еще в 36 505. МОЗЕН содержало 2 больницы, 12 амбулаторий, 2 «капли молока», 4 столовые и 2 богадельни^[1526]. Наконец, Московское отделение Общества любителей еврейского языка (ЛЕЯ) организовало очаг со школьными группами в Москве на 123 человека, 2 хедера с общиной в Богородском для 93 человек, вечерние занятия велись в Москве, в Богородском и Ельце Орловской губернии. Во всех учреждениях ЛЕЯ воспитывалось и обучалось примерно 1000 беженцев^[1527].

Существовали в Москве и организации, помогавшие претерпевшему Великий Исход коренному населению прибалтийских губерний. В их числе следует упомянуть Литовский комитет по оказанию помощи жертвам войны, образованный при Литовском Вспомогательном обществе в Москве осенью 1914 года и начавший оказывать помощь беженцам в июне 1915-го.

Литовский Комитет имел традиционный для беженских обществ набор отделов: жилищный, выдачи денежных пособий, хозяйственный, медицинский, училищный, организации трудовой помощи, юридический. По общему для беженских обществ правилу выделение беженцам пособий производилось только после обследования их семейного и имущественного положения. Пособиями пользовались исключительно нуждающиеся и нетрудоспособные. Безработные беженцы, способные к труду, получали только месячное пособие. Силами общества для беженцев-литовцев в Москве к октябрю 1915-го было открыто шесть начальных училищ (в них обучалось 400 детей), детский приют, белошвейная мастерская со школой кройки и шитья и общежитие для студентов-литовцев. За период с 1 (14) июля 1914 по 1 (14) сентября 1916 года в Литовский комитет обратились за помощью 13 тысяч беженцев. 4300 человек из них проживали в общежитиях Комитета, 200 призревались в приютах, интернатах и богадельне для нетрудоспособных одиноких старцев и около 8 тысяч беженцев жили на наемных квартирах по 20–30 человек в каждой. С помощью открытого обществом Бюро труда почти полторы тысячи человек получили работу^[1528].

Помощь беженцам-латышам оказывалась прежде всего Московским латышским обществом (МЛО), в составе которого в июне 1915 года был открыт специальный комитет. Первоначально в его распоряжении не было никаких финансовых средств, кроме частных пожертвований. Практически вся помощь прибывающим в город латышам оказывалась городской управой, а комитет представлял из себя скорее исполнительный орган последней. Однако с осени 1915 года субсидии стали поступать с относительно стабильной периодичностью. Это позволило Комитету при МЛО заняться организацией общежитий и приютов для беженцев и их детей в Москве и пригороде. Во главе комитета стояло правление из 5 лиц: председателя Ф. Е. Тумшевича, товарищей председателя П. А. Залита и О. И. Вальдмана, казначея К. Х. Калеина и секретаря Г. Я. Кубданца.

Они же занимались регистрацией беженцев-латышей – правда, лишь тех, кто обращался в комитет за помощью.

Таблица № 21^[1529]

Комитет при МЛО помогал беженцам в трудоустройстве: при его содействии к осени 1916 года работу получили 17 983 латыша, 463 из которых выехали в уезд на сельскохозяйственные работы. Были открыты швейная, седельная и столярная мастерские, организованные на коммерческих началах – в частности, швейная только в октябре 1915 года принесла комитету 4991 рубль 50 копеек чистой прибыли.

Проживавшим на частных квартирах беженцам выплачивались пособия, из специально устроенного склада выдавались одежда и обувь. Размер пособий соответствовал заданным «Руководящими положениями по устройству беженцев» нормам: латыши обеспечивались продовольственными пайками в размере 6 рублей в месяц, квартирными – 2 рубля и, кроме того, деньгами на приобретение одежды и обуви (не более 20 рублей в год). Единовременные пособия выдавались в зависимости от степени нужды беженцев, но не превышали суммы в 50 рублей на одно лицо. Одежду и обувь либо денежное пособие на них к осени 1916 года получили 25 074 человека на общую сумму в 203 326 рублей 43 копейки. Отделом питания Комитета при МЛО были открыты 3 столовые, предлагавшие беженцам дешевые обеды стоимостью 10 копеек. В ведении жилищного отдела находились 19 общежитий и богаделен, приютивших в общей сложности 1450 человек.

Уделялось внимание и образованию, в первую очередь беженцев-учеников и детей дошкольного возраста. Комитет содержал 10 начальных школ, 4 интерната для учащихся, 2 приюта и 6 детских садов-очагов. Дети обеспечивались одеждой и обувью (по ордерам отдела по образованию, из того же склада, что и взрослые), пособиями в размере 10 рублей пользовались приблизительно 2600 учащихся. Наряду с этим Комитет при МЛО ведал медицинской и санитарной помощью беженцам – его врачебно-санитарным отделом с 1 (14) сентября 1916 года содержались 2 амбулатории и больница, до того находившаяся вместе с одной из амбулаторий в юрисдикции московского отделения Латышского Общества вспомоществования беженцам «Родина».

Между тем последние два направления деятельности Комитета были сопряжены с проблемой преодоления языкового барьера. Еще в августе 1915 года Москва со всей очевидностью нуждалась в создании особого санитарного отдела с привлечением врачей, «знающих наречия беженцев». К началу 1916-го проблема не разрешилась. Как писала газета «Время», «в Москве сейчас до 20 тыс[яч] беженцев-латышей… врачей-латышей нет, а русские врачи, не владеющие латышским языком, не могут справиться с малокультурной массой беженцев»^[1530]. Ситуация с обучением детей же отчасти компенсировалась присутствием в Москве и беженцев с педагогическим образованием – поступавшие из Рижского учебного округа в дирекцию народных училищ Московской губернии запросы свидетельствуют об их трудоустройстве на новом месте^[1531].

Кроме того, помощь находившимся в Москве беженцам оказывались Московским отделением Латышского общества вспомоществования беженцам «Родина», Московским отделом Латышского Латгальского Общества помощи жертвам войны и т. д. В августе 1915 года при Московском Эстонском Обществе был открыт и Комитет оказания помощи беженцам-эстонцам. Ввиду немногочисленности беженцев эстонской национальности (в Москве к осени 1916-го их насчитывалось 379 человек, из которых в помощи нуждалось не более 150), его деятельность проявилась в скромных масштабах: при Обществе было открыто общежитие, действовала амбулатория, была внесена плата за обучение 10 учащихся. С 1 (14) октября 1916 года Комитет был упразднен, а все дела его были переданы в ведение Отдела помощи беженцам при Московской городской управе.

Действовали и национальные организации помощи русским беженцам, подчас формировавшиеся по принципу землячеств: например, Комитет Гродненского софийского братства по оказанию временной помощи русским беженцам Гродненской губернии^[1532]. Кроме того, в Москве русские беженцы получали помощь от Московского отдела Всероссийского общества попечения о русских беженцах, образованного в Петрограде в октябре 1915 года. Он действовал под началом правомонархически настроенных митрополита Московского и Коломенского Макария и протоиерея о. Иоанна Восторгова. В течение первого года деятельности, с 15 (28) ноября 1915 по 1 (14) сентября 1916 года, за помощью к московскому отделению обратились почти 5,5 тысячи беженцев. Единовременными пособиями на питание и лечение воспользовались в общей сложности около 2 тысяч человек, в питательном пункте организации столовались ежедневно до 120 беженцев. Их религиозные и культурные нужды обеспечивались двумя православными священниками, осуществлялось призрение детей, учащихся и одиноких женщин и девушек в общежитиях-интернатах и приюте^[1533].

…По сравнению с еврейскими, литовскими или польскими организациями, масштабы оказываемой русским помощи не очень впечатляют, верно? Увы, это одна из примет времени, как и следующий циркуляр Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны от 1 (14) июня 1916 года: «Действительность показала, что наряду с многочисленными обществами, обслуживающими интересны поляков, литовцев, латышей, армян, евреев и других народностей, организации, поставившие себе целью обслуживание нужд русских православных беженцев, возникают по собственному почину в ограниченном числе.

В печати и среди русских беженцев стали высказываться сетования на недостаточную заботливость по отношению к ним.

В крайнем случае Отделениям рекомендуется образовать в своем составе особые исполнительные органы для обслуживания нужд русских беженцев, если по местным условиям оказалось бы невозможным насадить новую русскую организацию или оживить работу существующей»^[1534].

Наконец, существенную помощь беженцам на местах оказывали и Дамские комитеты – приведу географически далекий от Москвы пример: Алтайский Дамский комитет в Барнауле принял на полное обеспечение более 10 % беженцев, коих в середине сентября 1915 года в городе было свыше тысячи человек^[1535].

Однако даже общих усилий национальных, общественных организаций и властей было недостаточно для решения всех проблем: от квартирного вопроса до трудоустройства и в Москве, и в остальной империи. Они лишь нарастали от месяца к месяцу.

Бараки для польских беженцев в Оренбургской губернии

В Оренбургской губернии еще в 1914 году первым беженцам приходилось до октября жить в летних беседках городского сада^[1536]. Осенью 1915 года нехватка жилья уже была бичом для беженцев по всей России вплоть до Урала и Сибири. Например, прибывших в Екатеринбург 450 беженцев временно поселили в здании старого театра^[1537]. В Омске вновь прибывшие были вынуждены ютиться в летних бараках, в силу сурового климата являвшихся угрозой для жизни постояльцев. Аналогично размещение проводилось в Томске – из отчета санитарного врача в конце 1915 года следовало, что в двух деревянных строениях, рассчитанных на пребывание максимум 60 человек, находилось порядка 250 беженцев^[1538]. Они свыкались с нехваткой даже воздуха, об отоплении и освещении говорить и вовсе не приходилось. Бани и прачечной при бараках также не было. Явно суровее с полутора сотнями австрийских подданных обошелся ирбитский уездный исправник. Не зная, как обходиться с прибывшими, среди которых были старики, женщины и дети, он на всякий случай водворил их в тюрьму^[1539].

Конечно, чаще беженцы оказывались на постое в предоставленных властями или самим населением города квартирах – в том числе в Воронежской, Калужской, Тамбовской губерниях. Однако в последней к маю 1916 года уже бытовало «массовое выселение беженцев из квартир при совершенной невозможности найти свободное помещение». Среди калужских домовладельцев отмечалось повышение квартплаты. Постановлением губернатора от 23 июля (5 августа) 1915 года оно было запрещено, нарушителей ожидал штраф либо арест^[1540]. Воронежцы же и вовсе шли на открытую конфронтацию с приезжими, вытесняя их из жилищ путем слома печей, не гнушались избиением беженцев и даже их детей^[1541].

Бытовали тогда и доносы, чаще связываемые в массовом сознании с пресловутым 1937 годом. Вот такая анонимка поступила в канцелярию московского губернатора 15 (28) июня 1915 года: «Ваше Сиятельство, покорнейше прошу выслать германскую подданную Фон-Габех, живущую в доме № 16 Серебрякова по Богословскому переулку на Бронной, ея скрывают Управляющий с местной полицией, от нея мы жильцы дома возмущены ея поведением и отношением к нам русским людям, тем более она в каждом полуслове старается вылить свою жельчь, по поводу взятия Перемышля, и чуствует себя как в своем Фатерлянде. Патриоты дома № 16». На деле Анна Габих, полька по национальности, проживала в Москве с 1909 года, управдом в показаниях приставу слова дурного о ней не молвил, а квартира была оплачена на несколько месяцев вперед. А разгадка одна – шпиономания, многократно усиленная «решением немецкого вопроса». На местах она доходила до крайностей, как в случае с начальником контрразведки в Измаиле, взявшимся отделять агнцев от козлищ в толпе беженцев: «Капитан П. был убежден, что нет ничего легче этого. “Шпиона по роже видать”, уверял он меня. Рожа, конечно, рожей, но какой-то агент, бывший пристав в Измаиле, разжалованный революцией, убедил его, что германцы своим шпионам для беспрепятственного их возвращения через фронт ставят на з[адни]це особые клейма, которые он якобы сам видел у некоторых сознавшихся шпионов. Капитан П. поверил этой чепухе и потому смотрел не только “рожу”, но и з[адни]цу, отыскивая на ней эту своеобразную визу…»^[1542].

И все-таки жилищный фонд в городах тыловых губерний действительно не предусматривал резкого увеличения населения за счет приезжих. «Господи! В Москве и без того кизнь дорокает с какдым днем… Домовладельцы взвинтили цены на квартиры, жить стало тесно, а тут еще эти бекенцы, которых надо где-нибудь разместить…», – так описывал беллетрист наблюдаемую им реакцию москвичей на по– явление незваных гостей в городе^[1543]. В Москве к началу 1916 года мировые суды оказались завалены делами, связанными с беженцами. В большинстве своем это были иски домовладельцев о выселении из квартир, которые отказывались освобождать приезжие, не желая притом вносить плату. Причиной отказов могла служить элементарная задержка выплат беженцам пособий, но хозяев квартир это не волновало. Все чаще происходили ситуации, подобные описанной в пензенской печати военных лет: «Квартирных денег, оказывается, не привезли, так как они еще не присланы, а привезли одни беженские, продовольственные. Весть эта была принята квартирохозяевами с необычайным возбуждением. У крыльца въезжей избы собралось человек 10 наиболее ярых. “Нам, значит, отказ”, – резюмировал свои мрачные впечатления один. “Отказ? Попечители говорят, что через неделю пришлют и квартирные”, – попробовал утешить этого пессимиста здравомыслящий. Но тщетна была его попытка. Пессимист вышел из себя и заорал во все горло: “Через неделю? Долго они будут нас неделями-то кормить? Мы уже третий месяц ждем. А чем я буду квартиру отоплять? Дрова-то 40 целковых. Где я их возьму? Где? Скажи”, – ткнул он здравомыслящего в грудь. Последний, убежденный таким энергическим доказательством, поспешил согласиться и благоразумно ретировался куда-то взад. Неистовый крикун был поддержан шумящей толпой…»^[1544].

В Костроме осенью 1916 года в распоряжении Уездного комитета по устройству беженцев не имелось общежитий и убежищ… Но лишь потому, как сообщал председатель комитета, что все прибывшие расселены по квартирам, они сами обращаются в земские больницы, а их дети ходят в земские школы на общих основаниях, все в порядке! Вот только немецкие колонисты, приехавшие в Кострому в марте. Для них во временное общежитие был превращен питательный пункт, «помещающийся в бараках-землянках за р[екой] Волгой, с устройством в них столовой, функционирование которой, а равно и общежития, кончилось 18 [31] Июля. Беженцы в числе около 60 человек переместились в ж[елезно]д[орожный] барак, но последний по распоряжению ж[елезно] д[орожного] Начальства они в настоящее время освобождают»^[1545].

Другой проблемой оставалось трудоустройство беженцев на новом месте, особенно для представителей нетитульных национальностей. «Большие проблемы с трудоустройством!» – сообщал из Воронежа в июле 1915 года уполномоченный МЕВОПО Г. А. Ангерт. – «15 выселенцев удалось устроить кондукторами и кучерами на конке. (Конка здесь частная, не подумайте, что во взглядах полицейской администрации произошел сдвиг: на Шипке все спокойно и антисемитизм дает пышный цвет повсюду). Для многих воронежцев было большим сюрпризом, когда в один прекрасный день несколько кондукторов онемели (курляндцы ни слова не говорят по-русски, а евреи по-немецки боятся изъясняться), а за козлами оказался вместо Ваньки с волосами под скобку – странный мужчина с пейсами и в сюртуке, воздававший лошаденке то, чего заслужили от него люди…»^[1546]. В то же время пензенская городская Дума адресовала министру внутренних дел и вышеупомянутому члену Государственного Совета Зубчанинову не обращение даже, а крик души, требуя более не допускать в город беженцев-евреев: «Пенза может вместить на постоянное жительство или краткосрочное пребывание единовременно не более 8 тысяч беженцев, при наличности среди них работоспособного элемента. Между тем положение становится безвыходным, ибо работоспособные следуют мимо Пензы, а в ней оседают почти исключительно евреи, неспособные к труду или труд которых не приложим к местным условиям, так как городу нужны чернорабочие, мастеровые, плотники, каменщики, маляры. Городская Дума ходатайствует о направлении в Пензу беженцев, могущих выделить надлежащий рабочий элемент»^[1547].

Вопрос о работе для беженцев и выплате или же невыплате им пособий дебатировался в Особом совещании неспроста. Оно усмотрело в стремлении беженцев осесть в городах нехитрый расчет: горожане зарабатывают в разы больше селян, притом круглый год, а не сезонно. Как следствие, весной 1916 года все трудоустроившиеся беженцы в городах были лишены выплаты пособий. «Заработок в городах составляет не менее 2–3 руб[лей] в день, так что пайком в 6 руб[лей] в месяц вряд ли можно кого-либо прельстить», – рассудило Особое совещание. Летом деньги перестали выплачивать и трудоспособным, но безработным беженцам: сперва 15 %, а осенью – половине из них^[1548].

Эти 50 % человек нельзя скопом назвать тунеядцами – многие квалифицированные рабочие среди них оказывались заложниками ситуации. В связи со стихийной эвакуацией промышленных предприятий из Двинска, Вильны, Риги и Белостока летом 1915 года оттуда летели просьбы о возбуждении ходатайств перед властями: разрешить перевести предприятия в города с переездом туда же хозяев и рабочих^[1549]. В одном только Московском уезде на 227 предприятиях, включая крупные вроде Балашихинской мануфактуры в селе Никольском, трудилось более 15 тысяч беженцев^[1550]. Казалось бы, дельное предложение, которое устроило бы всех, но…

Беженцев невозможно было «выселять селениями в одно место, не разделяя», как констатировал главноуполномоченный по делам беженцев Северо-Западного фронта С. И. Зубчанинов^[1551]. Для этого требовалась, как минимум, более спокойная обстановка на фронте. К тому же если речь шла о евреях, то до августа 1915 года дополнительные сложности для них создавались действующими ограничительными нормами проживания. В результате, эвакуированные предприятия зачастую лишались рабочих рук для возобновления производства, а рабочие – заработка.

Иногда беженцам приходилось ждать разрешения на работу буквально месяцами. 7 (20) мая 1915 года московский уездный исправник рапортовал губернатору: «Прибыли немцы-колонисты: Шредер, Завадский, Биомайер, Кищнер, Кригер, с проходными свидетельствами, по объяснению их с целью поступить на шерстяно-прядильную и красильную фабрику Нейман. Доношу, что фабрика эта принадлежит бывшей германской подданной, ныне перешедшей в русское подданство Подольской мещанке Эмилии Нейман… Не имея никаких сведений о благонадежности этих лиц и принимая во внимание, что фабрика Нейман расположена вблизи линии Московской окружной железной дороги. Я находил бы невозможным допустить проживание в данной местности вышеназванных немцев-колонистов»^[1552]. 19 июня (2 июля), то есть более полутора месяцев спустя, вице-губернатор А. М. Устинов предложил исправнику установить за немцами негласный контроль. 7 (20) августа (!) 1915 года владимирский губернатор Крейтон уведомил московского коллегу, что Шредер, Завадский и прочие «ни в чем предосудительном уличены не были и ничего враждебного по отношению к России не проявили»^[1553]. Препятствий для их трудоустройства больше не было – правда, немцы не дождались решения на свой счет и еще 29 мая (11 июня) отбыли в Сувалкскую губернию.

Интересно отметить, что рабочим в сельской местности выплату пособий оставили – заодно в качестве стимула для поддержания кренящегося к упадку хозяйства. Иногда беженцев попросту бросали в поля. В этом плане показателен пример вторичного выселения из Великих Лук осенью 1915 года: все поселившиеся в городе и его окрестностях беженцы по распоряжению военных властей должны были покинуть губернию. Исключение, кроме больных и успевших открыть торговые точки, составляли лишь занятые на производствах. Выдворяемые были разделены по категориям на хлебопашцев, владеющих другими профессиями и евреев^[1554]. Последним дорога в сельскую местность была заказана, а вот беженцев-крестьян направили в Вятскую губернию. В ее аграрном секторе дела обстояли неважно. К началу войны дефицит продовольственного зерна здесь составлял примерно 9 %. Губерния обеспечивала себя хлебом на весь год, за исключением одного-двух месяцев^[1555]. Однако введение твердых цен вызвало срывы сельскохозяйственных поставок. Для выполнения военных заказов на хлеб местным властям приходилось привлекать даже солдат тыловых гарнизонов. Прибытие беженцев-хлеборобов в губернию должно было исправить ситуацию к лучшему. Едоков и возмутителей спокойствия в вятских деревнях прибавилось, а вот на урожае сколь-либо заметно не сказалось.

Митинг в Вятке, март 1917 года. На фото можно разглядеть красные банты на солдатских шинелях и заздравные лозунги в честь случившейся революции

15 (28) февраля 1917 года в подмосковном Серпухове, о котором рассказывалось ранее, делопроизводитель уездного отделения Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны Победоносцев докладывал о необходимости организации рабочей артели беженцев для разработки земель и уборки хлебов у семей лиц, призванных на действительную военную службу. Эта артель должна была работать под руководством агрономов из земских и землеустроительных комиссий, на которых возлагалось составление плана организации и сметных предположений.

Уездное отделение, выслушав Победоносцева, поддержало идею организацию рабочей артели из беженцев на следующих началах:

– артель будет состоять из работоспособных мужчин и женщин от 15-летнего возраста, в числе 20 и более человек;

– машинами артель будет обеспечена с прокатных станций Землеустроительной комиссии и уездного земства;

– общее направление и надзор за работами должны быть поручены агрономам;

– для постоянного руководства работами и ведения учета необходимо пригласить двух практикантов (по 1 на 10 человек) со средним образованием, на оклад по 100 рублей в месяц;

– работы продолжатся 6 месяцев, с 15 (28) апреля по 15 (28) октября 1917 г.;

– в целях более успешного привлечения беженцев на полевые работы, общий заработок каждого члена должен быть выше рыночных цен.

Кроме того, рабочим планировалось выплачивать вознаграждение в зависимости от количества выполненных работ. Квартиру и стол им по возможности должны были предоставлять те лица, у которых будут вестись работы. Им же надлежало обеспечивать артель инвентарем и лошадьми.

Ассигнований на организацию артели уездное отделение намеревалось «справедливо… испросить поровну в размере по 7000 рублей со стороны Комитета Ея Императорского Высочества великой княжны Елизаветы Федоровны по оказанию благотворительной помощи лиц, призванных на войну и Комитета вел[икой] кн[яжны] Татьяны Николаевны»^[1556].

Запись в артель было решено производить с 1 (14) по 29 марта (11 апреля) 1917 года, с 10 до 14 часов, кроме праздничных и воскресных дней, в канцелярии отделения, находящейся в помещении Серпуховской Землеустроительной Комиссии, а в уезде – в волостных правлениях. Однако неизвестно, довелось ли артели приступить к работе.

Безработица, безденежье, угроза потерять крышу над головой после всех пережитых лишений оборачивались для беженцев тяжелейшим стрессом, временами толкая на преступление закона. 14 (27) сентября 1915 года в Слуцке Минской губернии неизвестный переселенец совершил кражу и был ранен при попытке задержания городовым. Злоумышленнику на месте оказали медицинскую помощь и, перевязав рану, доставили в земскую больницу^[1557].

В Нижнем Новгороде беженцы к весне 1917 года составляли 15 % от общего населения города^[1558]. Местное население было крайне отрицательно настроено в отношении нерусских беженцев, усугублявших нехватку продовольствия. В конце июля в городе вспыхнул бунт. Правительственная дружина была обстреляна и вооружившимися беженцами, и черносотенцами^[1559]. В итоге, с сентября 1917-го партии беженцев отправлялись из Нижнего Новгорода на баржах от греха подальше – в Вятку, Уфимск и Симбирск.