Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 67 страниц)

До весны 1916 года Русская императорская армия только несла потери от химического оружия, применявшегося даже османскими войсками на Кавказском фронте. «В три часа ночи турки, пользуясь дующим в нашу сторону ветром, пустили удушливые газы. Мы были в отчаянии, но, к счастью, ветер переменил направление и угнал волну газов обратно к туркам», – вспоминал об одной из таких атак офицер 153-го пехотного Бакинского полка^[606]. А ранним утром 8 (21) марта – сама впервые применила его. В ходе Нарочской операции на Западном фронте по позициям 6-й резервной дивизии неприятеля по обе стороны дороги Экау – Кеккау^[607] было выпущено около 10 тысяч газовых снарядов. За обстрелом последовала атака. «Сами атакующие были в противогазах, у погибших защитников позже находили открытые противогазные сумки и вытащенные маски», – говорится в немецком труде об истории этой битвы^[608]. Проведению газобаллонной атаки тогда же помешали погодные условия: густой туман был бы на руку, способствуя стабилизации ядовитого облака, однако дождь ослабил бы поражающий эффект^[609]. Первый пуск БОВ в истории русского оружия состоится позднее.

Заканчивалась подготовка крупнейшей наступательной операции на Юго-Западном фронте. Действующей армии требовались и газы, и снаряженные ими боеприпасы в необходимом количестве. Увы, особо рассчитывать на помощь союзников не приходилось, а собственные производственные мощности выдали к началу Брусиловского наступления всего около 150 000 химических снарядов^[610]. Тогда же в войсках появились и первые наставления по боевому применению химического оружия. Помимо общего перечисления решаемых им задач, от демонстрации атаки и ослабления обороны противника до препятствования его активным действиям, в этих инструкциях было уделено внимание вопросам взаимодействия частей и оптимальному для газовых атак рельефу местности, в идеале отлогому с уклоном в сторону неприятеля^[611].

Первая газобаллонная атака в истории русского оружия состоялась одновременно с началом Брусиловского прорыва – ранним утром 22 мая (4 июня) в 9-й армии с позиций 41-го Селенгинского и 42-го Якутского пехотных полков. Поначалу плотное облако, по которому тщетно палили австро-венгерские войска, медленно, но верно ползло к ним. Затем переменилось направление ветра, и часть газа окутала русские траншеи. Более полусотни солдат оказались отравлены, трое скончались, хотя у всех имелись средства индивидуальной защиты от БОВ^[612].

Воины 10-го батальона Глостерширского полка – фото на память утром 15 сентября 1915 года, за считаные часы до начала наступления на Лоос. Большинство из них не переживут этой битвы…

Похожая трагедия разыгралась в первый день сентябрьского наступления англо-французских войск у Лооса в Северной Франции. Тогда воины Верного Северо-Ланкаширского полка и Королевского Его Величества стрелкового корпуса 2-й бригады 1-й пехотной дивизии попали под собственную газовую атаку. Тот же злосчастный ветер сносил британскую дымовую завесу, открывая томми для огня германской артиллерии и пулеметов^[613].

Месяц спустя, в ночь на 20 июля (2 августа), немцы предприняли массированную химическую атаку русских позиций под Сморгонью. Неприятель готовил ее загодя, дожидаясь стойкого западного ветра. Подготовительные работы в траншеях маскировались пением песен и редкими выстрелами в сторону русских. Те приняли определенные меры предосторожности. Наблюдатели на передовых постах следили за тем, не поползет ли из темноты удушливое облако, готовясь грянуть об угрозе в шрапнельные стаканы. В окопах были заготовлены марлевые маски и хворост для разведения костров. Начало атаки пришлось на смену частей: 14-го гренадерского Грузинского полка 15-м гренадерским Тифлисским. Его вместе с воинами 16-го гренадерского Мингрельского полка и окатила первая газовая волна, пущенная после артподготовки газовыми же снарядами. В течение ночи за ней последуют еще до шести газопусков. Вскрытие тел погибших гренадеров впоследствии показало, что немцы применяли и фосген, и хлор. Жертвами газовой атаки под Сморгонью стали 4 офицера и 282 нижних чина 2-го Кавказского гренадерского корпуса, умерших в течение недели. Некоторые солдаты получали вторичное отравление, кутаясь в пропитавшиеся отравой шинели^[614].

Одним из переживших ту страшную ночь был подпоручик 16-го Мингрельского гренадерского полка М. М. Зощенко. Его вместе с 20 офицерами и 2646 нижними чинами эвакуировали в тыл. Отравление сулило Зощенко службу в запасном полку, но он предпочел вернуться после госпиталя на передовую. Впоследствии писатель вспоминал газовую атаку под Сморгонью: «Я выбегаю из землянки. И вдруг сладкая удушливая волна охватывает меня. Я кричу: “Газы! Маски!” И бросаюсь в землянку. Рукой я нащупал противогаз и стал надевать его. Вокруг меня бегают солдаты, заматывая свои лица марлевыми масками. В бинокль я гляжу в сторону немцев. Теперь я вижу, как они из баллонов выпускают газ. Это зрелище отвратительно. Бешенство охватывает меня, когда я вижу, как методично и хладнокровно они это делают. Я приказываю открыть огонь по этим мерзавцам. Я приказываю стрелять из всех пулеметов и ружей… Я вдруг вижу, что многие (наши) солдаты лежат мертвыми. Их – большинство. Я слышу звуки рожка в немецких окопах. Это отравители играют отбой. Газовая атака окончена… На моем платке кровь от ужасной рвоты…»^[615].

По нелепому стечению обстоятельств ответная русская газобаллонная атака на Западном фронте состоялась в том же районе 11 (24) августа. Она была инициирована главнокомандующим армиями фронта генералом Эвертом и тщательно подготавливалась. Первая линия траншей вместила 129 ниш для газовых баллонов. Сами их распределили по блиндажам на четырех участках второй линии. 1700 баллонов малой и 500 большой емкости были под покровом ночи доставлены к позициям, как только ветер приобрел благоприятное направление. После пуска газ хлынул на неприятеля волной без малого двухкилометровой ширины. Ошеломленные немцы открыли огонь по русским окопам из артиллерии всех калибров, вскоре подавленный ответным обстрелом. Но вражеская канонада накрыла два блиндажа и одну из ниш с газовыми баллонами. Ядовитый туман спешно расползался по позиции, поражая русские войска, и вдобавок ветер погнал вдоль траншей выпущенное ранее облако^[616].

В свой черед противник 9 (22) сентября 1916 года южнее Нарочи атаковал полки 2-й Сибирской стрелковой дивизии двумя волнами газа. Докатившись аж до деревень в ближнем тылу, они вывели из строя 2660 человек. Три дня спустя под Барановичами произошла еще одна германская газобаллонная атака. Подготовка к ней велась порядка недели, русскими войсками на участке будущего пуска газов были приняты меры: фронтовики тренировались надевать противогазы, заготавливали хворост для костров и т. д. Полковник А. А. Носков спланировал действия на случай перебоев со связью, артиллерийским и пулеметным расчетам надлежало незамедлительно открыть огонь в случае угрозы. Но час за часом тщетно ожидая удушливых туч в полной боевой готовности, воины… «перегорели» и расслабились. Воцарившаяся непогода еще сильнее отвлекла их от начала атаки. К тому моменту, когда характерный «букет» вони хлора вкупе с фосгеном в воздухе выдал применение БОВ неприятелем, а сигнальная ракета высветила ядовито зеленеющее облако, были упущены драгоценные минуты. Запоздалые костры слабо разгоняли газ, зато неплохо помогали вражеским артиллеристам пристреляться. Пальба из русских окопов длилась недолго, так как ее было почти некому вести. Только заградительный огонь пушек помешал немцам в противогазах занять траншеи. Без малого пять тысяч военнослужащих 6-го Таврического и 8-го Московского гренадерских полков находились в зоне поражения, чуть менее тысячи из них были отравлены и эвакуированы, 76 человек умерло в течение недели. Если бы не дождь и не спасительные противогазы Зелинского-Кумманта, жертв могло быть в разы больше^[617].

Ответным ходом стала крупная газобаллонная атака с 24 (11) на 25 (12) октября там же, у Барановичей. Приобретенный дорогой ценой боевой опыт помог в ее подготовке. Несколько ночей кряду к передовой линии окопов подвозились газовые баллоны и пиротехника для имитации газопуска клубами белого дыма. В ближнем тылу были организованы медицинские пункты, запасены медикаменты, кислородные подушки, даже заварены чай и кофе с коньяком для отравившихся. Ожидание подходящего направления ветра заняло 13 дней. Оно продержалось от силы пару часов, но этого хватило. На сей раз противник был застигнут врасплох, беспорядочно стрелял в темноту и редко отбрехивался артиллерийским огнем. Тем временем первая волна газов сменилась второй, та еще через полчаса – третьей. Заодно позиции немцев стали обстреливаться газовыми снарядами. Русские квитались за все!

Эта атака не сказалась на линии фронта: свыше двадцати рядов проволочных заграждений перед немецкими позициями были слишком серьезным препятствием. Однако неприятель понес немалые потери в живой силе. Без жертв среди русских войск тоже не обошлось, хотя в этот раз их было меньше: один умерший и 68 отравившихся нижних чинов. Ход вновь перешел к немцам, и 27 октября (9 ноября) на Скробовской позиции к северу от Барановичей они применили огнеметы.

Упомянутые еще в памятниках истории Средневековья, они на рубеже XIX–XX столетий занимали умы военных инженеров как в России, так и в Германии. Причем у Российской империи были все шансы выйти в этом негласном соревновании вперед, да еще и благодаря офицеру-немцу: капитан Русской императорской армии М. А. фон Зигерн-Корн начал работу над проектом огнемета в 1895 году. В течение следующих двух лет он рапортовал в Главное инженерное управление Военного министерства о своем начинании, испрашивая помощи деньгами. ГИУ сперва расщедрилось на 300 рублей против необходимых 5000, в 1898 году отпустило фон Зигерн-Корну еще 200. В ноябре 1900-го на рассмотрение Инженерного комитета был наконец представлен «Проект огневой преграды штурму…». Да, огнемет виделся изобретателю средством прежде всего обороны долговременных укреплений. «В каменном контрэскарпе, на некотором расстоянии от подошвы его, имеется ряд форсунок (пульверизаторов), дающих каждая длинное и широкое в конце, плоское (веерообразное) пламя… Пульверизация керосина производится посредством сжатого воздуха. Воспламенение пульверизированной струи керосина производится в каждой форсунке электрическим зажигателем. <…>…Перед штурмующим неприятелем мгновенно (в буквальном смысле) появится физически непреодолимая преграда в виде огненной стены с температурой сваривания железа», – писал фон Зигерн-Корн^[618]. ГИУ расценило его предложение недостаточно проработанным и чересчур накладным: оснащение «огневой преградой» одного-единственного крепостного форта, согласно расчетам автора, обошлось бы в 16 550 рублей. Вызывал вопросы ряд конструктивных особенностей проекта, от трубопровода до устройства нагнетания горючей смеси. Вскоре фон Зигерн-Корн отбыл в командировку в Трансвааль, а после окончания англо-бурской войны доводить свое изобретение до ума не стал.

Огнеметы в действии на Западном фронте Великой войны

Зато подданный Германской империи Рихард Фидлер, запатентовав в 1901 году первое огнеметательное устройство, не сворачивал с намеченного пути и четыре года спустя представил прусским военным инженерам действующую модель огнемета. В 1908 году были испытаны уже два типа «фламменверферов»: Kleif (малый) и Grof (большой). Ранцевый огнемет Kleif состоял из резервуара для огнесмеси в нижней и баллона со сжатым газом в верхней части единого цилиндрического корпуса. Сверху на нем располагался манометр и клапан для закачивания газа, укрытые откидным колпаком; горючая жидкость доливалась в резервуар через отверстие в левой части корпуса. Снизу справа же находилась выпускная трубка, к которой крепился полутораметровый резиновый шланг с латунным, а позднее – стальным брандспойтом. Последний оснащался клапаном и воспламенителем для поджигания выбрасываемой струи горючей жидкости. Масса полностью готового к бою огнемета достигала 37 килограммов, а огнесмеси в нем хватало для 23 кратких, не дольше секунды, пусков или бесперебойного окатывания противника пламенем в течение 25 секунд. Ёмкость тяжелого огнемета Grof составляла 100 литров горючей жидкости, масса – 135 килограммов, так что перемещать его снаряженным солдаты могли разве что вдвоем. Длина шланга этого жуткого аппарата равнялась минимум 5 метрам, хотя могла составлять и три десятка. Длина выброса струи достигала 40 метров, обеспечивая ей дугу, а огнеметчику – возможность поразить противника, находящегося в укрытии^[619].

Параллельно еще один германский офицер, Бернхардт Реддеман, работал над воплощением своей идеи: использования пожарных насосов для поливания врага горючим. Конструкция Реддемана под большим секретом использовалась в военных маневрах в Позене в сентябре 1907 года. Однако об этом стало быстро известно русской военной разведке – маневры в своем отчете подробно описал капитан Свечин (да-да, тот самый Свечин, в будущем – «генерал от критики», выдающийся военный ученый). Предупрежден – значит, вооружен, но ничто не помешало Фидлеру и Реддеману познакомиться и трудиться вместе до начала Великой войны.

Более того, в марте 1909 года Фидлер приезжал в Россию и демонстрировал верхушке ГИУ три типа своего детища, различавшиеся габаритами и дальностью струеметания. Инженер-генерал Вернандер определил огнемет Kleif «как вполне непригодный на войне, по крайней мере в настоящем его несовершенном виде»^[620]. В 1910 году уже сам начальник Главного инженерного управления генерал-лейтенант К. И. Величко вместе с военным атташе в Германии генерал-майором А. А. Михельсоном приехали к Фидлеру в гости – оценить доработанные огнеметы в действии. Но даже после этого военное ведомство заняло выжидательную позицию, гадая: примет ли германская армия детище Фидлера на вооружение или нет? А когда в апреле 1911-го сподобилось одобрить выдачу бюро Фидлера привилегии, это уже не было ему интересно. Год спустя в Германии начался серийный выпуск огнеметов.

Они применялись в бою с начала кампании 1914 года, в январе 1915-го Реддеман возглавил особый Огнеметный дивизион. В нем на офицерских и унтер-офицерских должностях служили лично отобранные командиром пожарные из Позена и Лейпцига, бывшие с огнем на «ты». Стали появляться и другие огнеметные части, грозным оружием был усилен батальон Рора – первое штурмовое подразделение кайзеровской армии. Огнеметчики жгли и испепеляли во всех основных сражениях на Западном фронте Великой войны, включая Верден. К осени 1916-го Реддеман командовал полновесным полком, отмеченным шевроном с «адамовой головой» (черепом со скрещенными костями) и тогда же переброшенным на Русский фронт.

Интересно, что русским войскам довелось испытать на себе действие огнеметов еще весной 1915 года в бою за гору Маковка в Карпатах. Там части 78-й пехотной дивизии генерал-майора В. А. Альфтана сражались с австрийским ландвером, мадьярским ландштурмом и куренями легиона Украинских сечевых стрельцов в составе австровенгерской армии. Серия русских атак на высоту 958 с 15 (28) апреля по 21 апреля (4 мая), кровопролитных для обеих сторон, в итоге увенчалась успехом. Увы, эта заслуженная победа оказалась локальной и не могла сколь-либо заметно повлиять на обстановку на Юго-Западном фронте – ведь 19 апреля (2 мая) 1915-го начался тяжелейшей для Русской армии Горлицкий прорыв. Однако она тем более впечатляет, что отлично укрепленную позицию обороняли оснащенные огнеметами неприятельские части: «Австрийцы широко применяли разрывные пули и обливали атакующих горящим бензином из особых аппаратов»^[621]. После взятия Маковки эти аппараты стали трофеями русских войск, но все же полтора года спустя их ждало еще более тяжкое испытание^[622].

«Против закона Божьего и человеческого».

Фото германского огнемета, опубликованное в журнале «Нива» в 1916 году

Немцы сделали ставку на огнеметчиков в многомесячной позиционной борьбе за утраченный «Фердинандов нос». Лесной массив западнее Скробова в русских штабах прозвали так ввиду его сходства с длинным носом болгарского царя Фердинанда I.

Реддеман готовился выступить во всеоружии. Он лично поучаствовал в воздушной разведке местности, распорядился выстроить подобие участка русской обороны для репетиций атаки. От первой линии германских траншей вперед велись подземные галереи: в них должны были находиться дальнобойные огнеметы Grof, способные выжигать защитников прямо на позициях. 18 штурмовых групп, вооруженных до зубов, при 12 ранцевых огнеметах в каждой, для поддержки гранатометчиков и регулярной пехоты… У воинов 55-й пехотной дивизии попросту не было шансов устоять.

Вечером 26 октября (8 ноября) нижними чинами 14-й роты 217-го пехотного Ковровского полка был взят в плен немецкий перебежчик, сообщивший русским о готовящемся штурме. Темным следующим утром германская артиллерия начала обстрел газовыми снарядами, полчаса спустя к канонаде присоединились и крупные калибры. Четверть суток кряду «чемоданы» буквально перепахивали Скробовскую позицию. В полдень к ней выдвинулись первые неприятельские разведгруппы, но отошли обратно, понеся потери. Следующие несколько попыток разведки боем тоже отбивались огнем защитников. Туда, где штурмовикам удалось прорваться на первую линию русских окопов, спешно отправлялись резервы. К 14 часам сила артобстрела достигла апогея, противник подорвал минные горны в проложенных загодя галереях, и в атаку на практически разрушенные позиции с горсткой защитников пошли огнеметчики.

Огнеметная атака. Фотография датирована 27 октября (9 ноября) 1916 года. Возможно, на ней запечатлен именно бой за Скробовскую позицию

«Огнеметы производили потрясающее впечатление: загоралось все – люди, окопы, бревна. Немцы безжалостно поливали огнем даже раненых…» — так журнал военных действий 55-й пехотной дивизии описывает воцарившийся ад. Начальник дивизии полковник С. В. Цейль от бедности резервов бросил по две роты с пулеметами на левый и правый фланги. Русские солдаты отчаянно бросались в штыковую атаку на людей Реддемана, сгорая факелами на бегу. Прорвавшим оборону по фронту и обошедшим ее слева немцам оставалось добить правый фланг. Огневой молот сотрясал землю, большая часть пулеметов у защитников была сломана или погребена под слоем грязи. Они отбивались ручными гранатами, устроив аутодафе не одному огнеметчику, но силы уже были слишком неравны. К правому флангу поспешил батальон резерва, чтобы дать защищавшим его возможность отойти за Скробовский ручей. Ковровский и 218-й Горбатовский пехотные полки на двоих потеряли в тот день чуть менее пяти тысяч человек. Большинство раненых солдат остались на поле боя, числясь пропавшими без вести, но их удел, скорее всего, был печален…

Вот еще несколько свидетельств того страшного боя из журналов военных действий русских полков: «Оставшиеся в батальоне 80–90 человек упорно оборонялись от ворвавшегося противника, и только тогда, когда патроны были расстреляны (а у офицеров даже револьверные) и немцы стали обливать горючей жидкостью, горсть людей 4-го батальона отступила, пробиваясь штыками и отстреливаясь из попорченных снарядами и засыпанных песком винтовок…».

«Немцы… пошли в атаку с большими огнеметами, имеющими толстые рукава, переносимые 8-ю человеками и, выпуская струю пламени на 60 шагов, быстро подожгли все деревянные остатки в наших окопах… И окопы оказались в огне. <…> Сила пламени была настолько велика, что шинели у людей воспламенились и патроны в нагрудных патронташах взрывались»^[623].

В Русской императорской армии развитие огнеметного вооружения шло с промедлением, которое могло быть тысячам смертей подобно: до весны 1916 года не было ни собственных огнеметов, ни подразделений или частей для их боевого применения. Лед тронулся после запроса, поступившего из ГУГШ в Запасную химическую роту. Интересно, что особые надежды здесь возлагались на бывших военнопленных – Константина Карагодина и Степана Ворону, прапорщиков 4-го Туркестанского и 34-го Сибирского стрелковых полков соответственно: бежав из плена в Англию, они успели обучиться обращению с британскими огнеметами. К середине лета сами инструкторы привезли их с собой вместе с защитными костюмами, хотя русские предпочли более надежные кожаные и брезентовые балахоны собственного производства. 16 (29) июля 1916 года был утвержден временный штат огнеметного отделения, вскоре заметно измененный, – начальник команды в чине не выше штабс-капитана, 5 ефрейторов, 21 рядовой, 4 нестроевых и пара обозных лошадей. Укомплектованные дюжиной ранцевых огнеметов, команды должны были находиться в составе каждой дивизии. 23 октября (5 ноября) их штат был утвержден ГУГШ. Поскольку английские военные прибыли в Запасную химическую роту со стационарными огнеметами собственной разработки (о них будет сказано далее), то осенью началось формирование трех тяжелых огнеметных батарей: в составе 6 офицеров, 105 строевых и 85 нестроевых нижних чинов, 12 верховых и 134 обозных лошадей при 62 повозках, по три огнемета системы Винсента в каждой батарее. Они должны были находиться в подчинении инспектора артиллерии армии, которой придавались. Батареям надлежало находиться на наиболее угрожаемых участках фронтов, а по причине заведомой громоздкости ничего другого и не оставалось.

Разработка собственного огнеметного вооружения была поручена заведующему лабораторией Николаевской инженерной академии химику А. И. Горбову – к слову, присутствовавшему на испытаниях огнеметов Фидлера в марте 1909 года. К началу осени 1915-го были изготовлены два десятка опытных образцов и компрессор для нагнетания воздуха в баллонах. Заказ мог составить 1100 экземпляров, но в том же году этого не произошло по сугубо бюрократической причине: ГАУ и ГВТУ не удавалось поделить между собой эту сферу деятельности. Затем разработка и испытания продолжились, а всего летом 1916 года в Запасную химическую роту поступило 204 «огнеметателя действительного статского советника Горбова». Баллон метровой высоты с бутылью со сжатым воздухом наполнялся смесью бензина и керосина в пропорции 1:1, оснащался шлангом и брандспойтом с воспламенителем – пропитанным бензином клочком ваты или пакли. Масса этого ранцевого огнемета достигала приблизительно двух пудов (32,76 килограмма), дальность действия не превышала 21 метра в ветреную погоду. Практика показала, что детище Горбова могло быть полезным разве что в учебных целях, да и то лишь если удлинить шланг и сделать воспламенитель автоматическим.

Летом 1915 года к военному ведомству России обратился с предложением огнемета собственной конструкции… австрийский подданный инженер Товарницкий. Им был взят за основу огнемет, применявшийся в австро-венгерской армии. Получился 12-литровый резервуар с краном в крышке, к которому крепился резиновый шланг, и брандспойт, оснащенный деревянной рукоятью и зажигалкой. Состав огнесмеси (по 20 долей бензина с керосином и целых 60 долей нефти) был призван увеличить массу жидкости, а значит – и дальности струи. Даже в неиспользуемом резервуаре требовалось ежесуточно доводить давление до 12 атмосфер. Процесс же приготовления огнеметчика к наступательному бою и вовсе исключал спонтанность применения аппаратов Товарницкого – как, впрочем, и любых других. Главными претензиями к огнеметам австрийского инженера стали малая дальность – 21 метр, как и у огнеметателей Горбова, ненадежность шланга и отсутствие возможности прекратить огонь в любой момент. К окончанию 1916 года количество произведенных ранцевых огнеметов Товарницкого не превышало 135 экземпляров. Он же спроектировал тяжелый траншейный огнемет емкостью 195 литров, но и там дистанция действия равнялась максимум 32 метрам по ветру, а в атаке этот аналог Grof был бесполезен^[624].

Наибольшие дальность струи пламени и площадь поражения (64 метра по ветру и 61 квадратных метр соответственно) демонстрировали на испытаниях британские батарейные огнеметы системы Винсента. Правда, их конструкция была довольно ненадежной в обращении – даже у самих англичан происходили трагические инциденты с гибелью до полусотни человек от взрыва, а батареи являлись уязвимыми для артиллерийского огня врага. Французская армия не закупала этих огнеметов, в метрополии они использовались сугубо в учебных целях, так что предложение союзников продать их России походило на попытку сбагрить их. Помимо этого, интересная конструкция огнемета была предложена инженерами Странденом, Поварниным и Столицей летом 1916 года – фугасный поршневой огнемет, известный как СПС. В нем горючая жидкость выбрасывалась из цилиндрического корпуса потоком пороховых газов после взрыва выбрасывающего патрона. Схожий принцип действия применяется в огнеметах и по сию пору, а столетием ранее фугасные огнеметы предполагалось задействовать в обороне, размещая на позициях в несколько линий. Однако на поля сражений Первой мировой они опоздали^[625].

Разработка и испытания вышеперечисленных аппаратов шли параллельно с творчеством энтузиастов. Например, 3 (16) августа генерал-инспектор по инженерной части ГВТУ докладывал управляющему Военным министерством о записке потомственного почетного гражданина Кишинева Пронина, который предлагал принципиально новый способ обороны крепостей. Поклонники стимпанка наверняка оценят: «Пар как сила, когда-то изменил весь строй мирового обихода и как реальная сила постепенно завоевал себе применение во всех видах, но эта гигантская сила до сего дня неиспользована как оборонительная при штурмах неприятелем крепостей или укрепленных позиций»^[626]. Суть проекта напоминала идею фон Зигерн-Корна и заключалась в прокладке в районе крепости разветвленной подземной сети паропроводов, которые на подступах к ней выводились бы на поверхность. По этим трубам из мощных паровых котлов в крепостных потернах на участке атаки противника должен был подаваться сжатый пар, и не только пар: «Таже сеть без изменения может быть обращена в нефте провод с добавлением нескольких электрических проводов к радиусам сети для воспламенения пульвилизирующей нефти, которая пожеланию управляющего сетью будет воспламеняться на пространстве по его усмотрению… Ведь это получится гиганский вулканический пульвилизатор, на територии которого не может остаться в живых ни кая вражья армия»^[627]. Изобретатель осознавал стоимость своего проекта – только изготовление труб (без их прокладки) он оценил в 20 млн рублей. Технический комитет признал предложение Пронина не имеющим практического значения. Однако на его фоне уже не столь впечатляющим выглядит детище Второй мировой – стационарный зенитный огнемет, который был сконструирован и испытан директоратом по развитию разнообразного оружия британского Адмиралтейства в 1941 году и давал факел высотой до 100 футов (30,5 метров).

Конечно, не все военно-технические предложения были столь же масштабными. Изобретатели поскромнее ставили огнеметы на колесный ход. 19 июня (2 июля) 1915 года полицейский надзиратель из Александровска, что в Запорожье, Ф. Конюхов представил управляющему Военным министерством записку, в которой предлагал оснастить бронеавтомобиль в качестве огнеметного вооружения оборудованием для тушения пожаров – по сути, повторил идею Редеманна независимо от него. Применение такой машины виделось изобретателю следующим образом: «Когда неприятель атакует наши окопы или другую какую-либо укрепленную позицию, допустив его на расстояние 40–50 шагов, автомобиль, скрытый в окопах, из машины всеми рукавами начинает поливать бензином атакующего неприятеля, в тот же момент солдаты из окопов воспламеняют струю бензина особыми факелами (палочка с тяжелым наконечником вроде гайки с паклей, пропитанной керосином или бензином), выбрасываемыми в направлении струи»^[628].

У П. Г. Соловьева получилось жестокая противоугонная система: соединенная с бензобаком перфорированная трубка вдоль кузова автомобиля. Если неприятель окружит его, то «при нагнетании насосом воздуха в бензиновый резервуар, бензин будет вырываться тонкими струйками через дырочки в трубке и, будучи зажжен, образует вокруг автомобиля огненную стену, защищающую автомобиль от захвата»^[629]. Военные инженеры отказали Соловьеву в реализации его идеи: она не только грозила оставить авто без топлива, но и была опасна для самих обороняющихся.

Основной задачей огнеметчиков являлось подавление огневых точек противника, в ближнем бою такое оружие становилось скорее бесполезным. Однако жителю Петрограда Л. С. Окраинцу пришла в голову идея исправить эту ситуацию. 9 (22) июня 1915 года он направил в Технический комитет свой проект «огневой пики», позволявшей оператору огнемета участвовать в рукопашных схватках. Правда, прибор Окраинца на основе ранцевого огнемета распылял горящий керосин на слишком небольшое расстояние и при встречном ветре становился опасным для самого огнеметчика^[630].

Эскиз «Огневой пики» Л. С. Окраинца

Члены Технического комитета в буквальном смысле не успели дать экспертную оценку этой идее, когда день спустя ими был получен еще один проект вооружения, основанного на принципе метания жидкостей, – только не горючей смеси, а воды. Его авторы, инженеры В. Л. Мармер и Р. Львович, предлагали генераторную установку, состоящую из двигателя внутреннего сгорания и динамо-машины высокого или же обычного напряжения с трансформатором. Один полюс должен был заземляться через регулируемое сопротивление, другой отводился в резервуар с водой. Последний обеспечивался изоляцией, как и специальный брандспойт для поливания солдат противника. Кстати, в 1915 году ГВТУ рассмотрело еще два аналогичных проекта. Вывод по каждому из них был примерно одинаков: «Применение подобного способа поражения неприятеля… ограничено, и [на]носимый им вред мал по сравнению с затратами, потребными на его осуществление; устройство приборов сложно, а применяемые ныне способы поражения неприятеля гораздо более действительны»^[631]. Хотя по меньшей мере один пример боевого применения воды известен и в новейшей истории: 6 октября 1973 года египетские войска успешно использовали водометы для размывания израильских противотанковых насыпей «линии Бар-Лева» на берегу Суэцкого канала^[632].

В 1915-м средствами поражения виделись не только огонь и вода. 14 (27) июля этого года русский подданный чех Иосиф Кочи, проживавший в Ставропольской губернии, направил в ГВТУ проект выведения из строя войск врага при помощи… клея. По замыслу изобретателя, специальный клей, не подверженный высыханию и растворению водой, выбрасываясь в больших объемах из пульверизаторов на обширные расстояния, должен был склеивать и парализовать живую силу неприятеля в окопах и во время атак. Кочи писал с чешским акцентом: «Враг был бы лишен почти всего движения. Представляю себе, что клей в роде пыли или пару везде бы проник.