Текст книги "Фронт и тыл Великой войны"

Автор книги: Юрий Бахурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 67 страниц)

Впрочем, его пример – лишь один из множества. Целые списки способов уклониться от военной службы по состоянию здоровья передавались в тылу из рук в руки. Цензура была неспособна изъять все их до единого и вдобавок пропускала в печать описания ранений, схожих с уловками «палечников». Например, это письмо К. Ф. З-ского с фронта было опубликовано в дальневосточной прессе: «20-го ноября меня ранили под Лозью в правое плечо и в большой палец правой руки: вот, товарищ, хотя я был ранен в плечо, но и германцам было горячо, другая пуля попала в большой палец, но все таки отступил германец»^[793]. Наиболее благоприятной для обмена сведениями о симуляции средой были тыловые госпитали и запасные батальоны. Некоторые хитроумные членовредители оказывались на госпитальной койке по «боевому» ранению или «болезни», а оттуда отбывали прямиком в отпуск на срок до полугода. Обзавестись документальным свидетельством о лечении для них являлось делом техники, установить же подобных злоумышленников было очень непросто. Медицинская экспертиза попросту не успевала за развитием членовредительства и его имитации, не существовало и руководств по идентификации «самострелов»^[794].

Неудачи Русской императорской армии в кампании 1915 года и начало Великого Отступления, по свидетельству генерал-лейтенанта Гутора, привели к всплеску саморанений, ставших многочисленным явлением^[795]. Число «палечников» в отдельно взятом госпитале могло доходить до сотни человек. Из призывников, направленных на медицинское освидетельствование, членовредителями оказывались порядка 12 %. Командование рассчитывало не дать порочной практике развиться в эпидемию на фронте. Военные госпитали превращались в своего рода санитарные кордоны. Подозреваемых в симуляции ожидали допросы, досмотры, обыски… Но все эти меры не давали должного результата.

Число саморанений росло, прогрессировало и искусство их нанесения. Видный военный специалист, генерал-майор Генерального штаба П. И. Изместьев еще сильно обобщал: «Тысячи так называемых “палечников” отстреливают себе пальцы, рубят их, вырывают зубы, растравляют раны, чтобы уйти из боя или чтобы, уйдя, не возвращаться вновь в строй»^[796]. Изобилие видов членовредительства в Русской армии в Великую войну заставило военных медиков потрудиться над одним только их распределением по категориям. Уклоняющиеся от военной службы провоцировали у себя самих кожные заболевания, ушибы, отеки мягких тканей, растяжения, грыжи, повреждения мышц вплоть до их разрыва. Распространены были симуляция и стимуляция внутренних болезней: бронхита, туберкулеза, язвы желудка, катарального энтерита, нефрита, цистита, болезней сердца, диабета. Изводиться голодом в расчете на анемию или упорно поднимать тяжести, наживая грыжу, казалось многим не худшей альтернативой фронту. Для солдата важны хорошие зрение и слух, а потому классификацию пополняли мнимые и действительные случаи конъюнктивита, катаракты, отита, перфорации барабанной перепонки. Отмечались случаи порчи зрения призывниками, намеренно носившими очки с линзами высокой оптической силы. И конечно же, не обошлось без повреждения зубов – в лучшем случае их корни выдавались за больные, но дело могло дойти до спиливания или экстракции^[797]. Показательно, что нанесение себе огнестрельных ранений даже не было упомянуто в этом списке, как очевиднейший способ, а ведь кроме них встречались колото-резаные, размозженные, рубленые и ушибленно-рваные раны…

Схожие явления бытовали и среди русских военнопленных. Стремясь избежать тяжелой работы, особенно в шахтах и на промышленных предприятиях, они симулировали различные заболевания, подчас нанося серьезный вред своему здоровью. «Пленные выливали на себя кипяток, курили пропитанные маслом сигареты для нагнетания температуры… С помощью химических составов, используемых в производстве, они стимулировали нарушение работы желудка или сердца», – сообщает крупный исследователь проблематики военного плена в Первую мировую войну О. С. Нагорная^[798].

Иногда русские военнопленные калечили себя, полностью утрачивая работоспособность. Генерал Краснов, находясь в эмиграции, воспроизводил рассказ беспалого солдата: «Как взяли в плен, послали меня на завод… Узнал: пули на союзников точат. Тогда я пришел и сказал: “Работать больше не буду. Это против присяги, а против присяги я не пойду”. <…> Перекрестился, взял топор в левую руку, правую положил на чурбан. И – за Веру, Царя и Отечество отхватил все пальцы»^[799]. Конечно, этот поступок преподносился как акт патриотизма. Мемуаристом проводилась зримая аналогия с образом «Русского Сцеволы» – воина Отечественной войны 1812 года, подобно античному герою отрубающего себе руку с неприятельским клеймом.

«Русский Сцевола». Лубок времен Отечественной войны 1812 года

Возможно, у персонажа Краснова имелась и более прозаическая причина для уклонения от работы в плену: нежелание навредить оставшимся дома родным^[800]. В Первую мировую войну семьи призванных нижних чинов Русской императорской армии, а именно – их жены, дети, родители, дедушка с бабушкой и брат с сестрой, если те были на иждивении у мобилизованного, – имели право на призрение, то есть получение денежного пособия для покупки продуктов питания. Размер суммы пособия был привязан к стоимости продовольственных товаров в различных регионах империи. Смерть солдата в бою не влекла за собой прекращения выплаты пособия его вдове и сиротам вплоть до момента назначения им государством пенсии по потере кормильца. Однако если отец, сын или муж оказывался в неприятельском плену, то с этого момента его родные могли не рассчитывать на материальную помощь^[801]. Отмена выплаты пособий в данном случае не являлась репрессивной мерой – ничего общего, например, с приказом НКГБ, НКВД и Прокуратуры СССР № 00246/00833/ПР/59сс от 28 июня 1941 года о порядке привлечения к ответственности изменников Родины и членов их семей. Как разъяснял, вологодский губернатор В. М. Страхов в циркуляре от 11 (24) октября 1916 года уездным и городским попечительствам по призрению семейств нижних чинов, время нахождения военнослужащего в плену не считается действительной службой, если на то не было испрошено и дано Высочайшее повеление. Соответственно, в этот перерыв его семье было не за что выдывать паек^[802].

Возвращаясь к «самострелам», необходимо отметить, что и этот наиболее расхожий вид членовредительства переживал своеобразную эволюцию. В 1914 году уклонисты чаще всего выставляли из окопов под вражеский свинец левую руку, либо сами производили выстрел в левую ладонь. Подобные ранения не гарантировали путевки в госпиталь или отпуска, вдобавок были чреваты разоблачением в случае с правшами. Вследствие этого стали чаще фиксироваться случаи пулевых ранений правой руки с травматическим отрывом фаланги указательного пальца. В таких травмах военным врачам тоже не составляло труда опознать «самострел». Злоумышленников выдавали пороховой осадок на коже вокруг раны и ее Х-образная форма. Изобличенные «палечники» нередко отпирались: дескать, неприятель использует запрещенные разрывные пули, и мотали на ус. Жертвуя рукой ради заветного тыла, ее стали чаще обертывать мокрой тряпкой во избежание ожогов. Выстрел мог производиться через доску, а то и пару досок – они обеспечивали ровный огнестрельный канал. Другие симулянты пользовались листами жести с проделанным в них отверстием для ствола^[803].

Впоследствии отличившийся в годы Гражданской войны красный партизан Бадила Гагиев описывал в автобиографии свою договоренность с эскадронным писарем Степановым о нанесении друг другу ранений из винтовки. Для большей правдоподобности было решено прострелить Степанову руку, а Гагиеву – ногу. Последний выстрелил по пальцам руки товарища с расстояния. Пуля оторвала Степанову два пальца, и он, страдая от боли, лишился возможности ранить Гагиева^[804]. Данный эпизод любопытен хитростью, к которой прибегли симулянты, – стрельбой с расстояния. Хотя и ловля неприятельских пуль руками не ушла в прошлое.

7 (20) декабря 1915 года был издан приказ генерала Рузского: «Согласно донесений строевого начальства, за последнее время участились случаи ранения пальцев рук и ладоней, причем во многих случаях можно с большой вероятностью допустить членовредительство. Обращая на это внимание командующих армиями, приказываю для борьбы с членовредителями пользоваться всеми установленными законом мерами до предания военно-полевому суду включительно»^[805].

На деле меры наказания не всегда соответствовали нормам закона, а инциденты доводились до полкового суда. Известно описание генералом Свечиным прапорщика 6-го Финляндского стрелкового полка К., не погнушавшегося стать «самострелом». Инцидент датировался автором 20 сентября (3 октября) 1915 года. Наряду с ним в полку, во время боев на Мейшагольских позициях, был зафиксирован еще ряд эпизодов членовредительства. Однако к смертной казни приговорили лишь К. Остальных ожидала не предусмотренная дисциплинарным уставом мера наказания – «самострелы» были обязаны трижды в день выходить на линию огня, имитируя наблюдателей^[806]. Впрочем, «на третий день немцы, к сожалению, сообразили, что их заставляют играть странную роль, и перестали стрелять по выставляемым на бруствер самострельщикам»^[807]. Приговор К. также не был приведен в исполнение. Воспользовавшись связями в военной верхушке, он переводился из одной армии в другую. Следствие затянулось, а позже смертная казнь была заменена ему генералом Брусиловым на вечную каторгу. После Февральской революции же «палечник» и вовсе был помилован и восстановлен в чине, как «жертва царского режима»!

Мало того, иногда «самострелы» еще и удостаивались наград. По воспоминаниям дежурного генерала при Ставке Кондзеровского, Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич порой встречал проходившие санитарные поезда. Обходя вагоны, он вручал по одному Георгиевскому кресту примерно на 5–8 легкораненых нижних чинов. В результате солдаты, решившиеся на членовредительство, дабы покинуть передовую, могли оказаться

георгиевскими кавалерами^[808]. Случалось, что и император Николай II лично миловал «палечников»: «Обходя один из военных лазаретов, Государь увидел, что у койки одного хирургического больного стоит часовой. Узнав, что здесь ждет выздоровления подлежащий военному суду дезертир – “самострел”, которого ожидает по выздоровлению самая тяжелая кара, Государь сказал: “Скажите кому следует, что я прощаю этого преступника. Довольно с него одной русской пули, наказавшей его”. Преступник был помилован»^[809].

Одному из членовредителей даже было суждено прославиться на всю Россию как герою-страдальцу. Ефрейтор 148-го пехотного Каспийского полка Алексей Макуха в марте 1915 года угодил в австрийский плен. Он вел себя мужественно, упорно молчал на допросах, за что и поплатился – Макухе отрезали язык. Сумев бежать из плена, ефрейтор удостоился Георгиевского креста 1-й степени, роста в чине и немалых денег за перенесенные мучения. Правда, по воспоминаниям уполномоченного Российского общества Красного Креста графа Э. П. Беннигсена, «через несколько дней я увидел Эйлера, который рассказал мне, что командир этого полка был очень сконфужен, ибо оказалось, что у героя этого происшествия язык цел, но на нем имеются всего лишь два поверхностных пореза, в причинении коих подозревают его самого. Позднее, в Тарнополе, в одном из краснокрестных госпиталей я видел этого солдата; язык у него уже почти совершенно к тому времени зажил, но он все-таки упорно молчал. Доктор определенно считал, что он сам нанес себе эти ранения и что молчит он лишь из страха ответить за свой поступок…»^[810].

С другой стороны, известны примеры разбирательств без проволочек. Первый же приговор «самострелу», подписанный свежеиспеченным председателем полкового суда 53-го Сибирского стрелкового полка, подполковником А. С. Бакичем весной 1916 года, был смертным^[811]. Казнь признанного уклонистом солдата описывалась в одном из писем из действующей армии начала 1916 года: «Вот дела. Вот ужасы. Просто глазам не веришь. В Крымском полку в виду товарищей расстреляли одного солдатика, и у нас на днях тоже…

Представьте себе молодого парня, у которого еле пробиваются усы, с земляным цветом лица от пережитых предварительно внутренних волнений под арестом. К нему подходит священник исповедать его, но он ни звука не говорит, только плачет. На повторенный священником вопрос – сам ли он себя ранил, он ответил 4 раза отрицательно, что себя он не ранил.

Его подвели к столбу, начали вязать, но он отстранил вяжущих и сказал, что не убежит, постоит и сам, потом завязали глаза, а стоявшие в стороне 4 офицера махнули рукой, и не стало человека-птенца, только начавшего жить.

Доказательством тщеты этой меры послужило следующее: на другой день опознано еще четверо самораненых да еще 9 бывших уже при околотке, которые с той же твердостью ждут своей очереди, но их всех, кажется, отпустят…»^[812].

Едва ли признание либо самооговор юноши сохранили бы ему жизнь после вынесенного приговора. Тот, чье слово могло оказаться решающим, остался за рамками трагедии – конечно же, я имею в виду врача, проводившего опознание раны. Выявил ли он признаки саморанения? Был ли услышан или проигнорирован судом? Увы, остается лишь гадать, хотя известны примеры и оправдательных вердиктов. Младший унтер-офицер 12-й роты 29-го Сибирского стрелкового полка Д. Е. Мачихин 16 (29) октября 1914 года на позиции у деревни Боржимен лишился большого пальца левой руки, простреленного навылет с раздроблением кости. 27 февраля (11 марта) 1916-го Соединенный суд корпусов 10-й армии признал Мачихина невиновным: было установлено, что младшего унтера ранила неприятельская пуля^[813].

Но как бы то ни было, в истории членовредительства в Русской императорской армии в годы Великой войны медики несли, возможно, самый тяжкий крест. Ведь именно от них зависело, ждет воина жизнь или позорная смерть. При этом сам факт появления на перевязочных пунктах большого количества легкораненых в верхние конечности солдат отнюдь не всегда свидетельствовал о всплеске «самострелов». Это могло стать следствием и столкновения с противником, после которого тяжело раненые нижние чины и офицеры попросту были не в состоянии покинуть поле боя и оказывались в плену. Даже видные специалисты в области военно-полевой хирургии признавали: факт выстрела в руку либо ногу из винтовки в упор не является определяющим, так как неизвестно, кто нажал на спусковой крючок и не был ли этот выстрел случайным^[814]. Конечно, порой оказывалось, что вздумавший соригинальничать симулянт перехитрил сам себя.

Еще в начале войны медиков сбивало с толку непостоянство числа членовредителей. Младший врач 11-го Финляндского стрелкового полка Ю. И. Лодыженский оказывал солдатам помощь после первого же их боя, и «самострелов» среди них были считаные единицы^[815]. Наступил ноябрь 1914 года, и в перевязочном отряде 23-й пехотной дивизии повреждения кистей и пальцев рук имелись у 45 % из 1009 раненых, причем левые руки страдали в полтора раза больше. Медперсонал ошеломляла такая масса вероятных симулянтов, хотя разгадка была проста: за неимением подходящих помещений и условий в отряде тяжело раненые воины миновали его, направляясь в другие госпитали. Соответственно, нижние чины с неопасными для жизни травмами рук поступали на перевязку именно сюда^[816]. И подчас для кадрового военного факты членовредительства оказывались более очевидными, нежели для трудящихся в сумасшедшем темпе медиков.

Штабс-капитан 7-го Сибирского саперного батальона В. М. Молчанов, в годы Гражданской войны в России – видный участник Белого движения, вспоминал: «Я видел перевязочные пункты, где было полно наших раненых… И меня первым делом поразило, что сестры страшно заботятся о них, а они все ранены в пальцы, это были полки второй очереди. Я спрашиваю сестер: “Чего вы нянчитесь с ними, ведь они же “палечники”! Они на воздух выставляют пальцы, чтобы их ранило…»^[817].

В конце 1915 года в 4-м госпитале Минска были рассмотрены специалистами 2476 случаев огнестрельного ранения кистей и пальцев рук. Вывод медиков гласил: большая часть повреждений приходится на левую руку. Повторное и более пристальное изучение ран другим хирургом выявило преобладание травм указательного пальца правой руки. 156 из них, или 6,3 % всех ранений в госпитале, походили на «самострел». Но все, что оставалось врачу, – сетовать насчет «иногда встречающегося пренебрежения врачей к ранениям пальцев»^[818].

Командование частей действующей армии раздражала подобная щепетильность военных медиков. «Врачи часто неохотно ведут борьбу с самострелами, не понимая, какое разложение вносит в роту эвакуация хотя бы одного самострела, провоцируя появление десятка новых»^[819], – писал тот же Свечин, и вряд ли так считал он один. Впрочем, порой медики вправду шли на осознанный подлог. «Прямо беда. Строевое начальство требует от нас точного заключения, стоит ли передо мной настоящий раненый или “палечник”. Ну могу ли я с легким сердцем засвидетельствовать последнее, прекрасно сознавая, что этим я подвожу его под расстрел? Ну и кривишь душой…» – сокрушался один из них^[820].

Писатель М. М. Пришвин описывал в своем дневнике профессора Сопешко, еще в 1914 году занявшегося опознанием «самострелов»: «Делает опыты: ходит каждый день за город стрелять мертвые руки. От выстрела на близком расстоянии в ладонь получается та же самая звезда, как у большинства раненых, и такое же опаление. Фаланга пальца может быть отбита тоже только на близком расстоянии. И таких поступает все больше и больше»^[821]. Однако разоблачая членовредителей, Сопешко не считал их преступниками, заслуживающими расстрела, и делился своим решением скрывать факты саморанений от военной юстиции. Условием выдачи «палечников» могло стать только смягчение наказания – возвращение на фронт вместо казни^[822].

Медик-идеалист вряд ли представлял себе, как через год его кредо воплотится в жизнь. Главный начальник снабжений Юго-Западного фронта генерал Е. Ф. Эльснер разрубил гордиев узел сомнений врачей одним приказом № 1257. По нему все до единого нижние чины с ранениями пальцев рук должны были возвращаться в окопы. Их ссаживали со следующих в тыл эшелонов в Восточной Галиции и, наскоро подлатав в специально развернутом для этого полевом подвижном госпитале, отправляли на фронт. 29 сентября (12 октября) 1915 года об аналогичном приказе телеграфировал дежурный генерал Ставки Кондзеровский. Мнения самих военных об этой мере разделились. Ее критики доказывали: лишенный даже двух пальцев одной руки солдат небое– и недееспособен. Пребывание такого инвалида на фронте даст армии лишь расход довольствия и ничего более. «Самострелы» будут злить перенесших боевые ранения однополчан, нарушая моральный климат в подразделениях. Попадание же беспалого воина в плен обеспечит неприятеля удобным пропагандистским поводом. Эти доводы были услышаны, но на практике дело дошло до абсурда. В 1916 году нижние чины с ранениями, не повлекшими тяжкого вреда здоровью, скопом записывались в «палечники» и оказывались в нестроевых командах при полковых обозах 2-го разряда. Тем временем их места в госпиталях занимали подлинные членовредители. Подчас полковые командиры не могли удержаться от избиения подозреваемых ими симулянтов прямо в лазаретах: «Этот мерзавец ловил пулю, лишь бы уйти из окопов!»^[823].

В этой связи неудивителен отказ Технического комитета ГВТУ в начале 1916 года от идеи прапорщика 206-го пехотного запасного батальона Морозова: дальномера для стрельбы из винтовки, наклеивающегося на ноготь большого пальца левой руки. Морозов предлагал «установив приклад винтовки в плечо, вытянуть левую руку до нижнего ложевого кольца, поднять большой палец ногтем к себе и подвести винтовку к цели так, чтобы ноготь был рядом с целью, левее ея»^[824]. Не давая никаких преимуществ по сравнению с глазомером, подобные действия могли быть приняты за попытку саморанения.

1917 год ознаменовался хаотизацией Русской, но уже не императорской армии, падением уровня дисциплины в войсках и ростом числа саморанений^[825]. Пик их пришелся на провальное Июньское наступление. Находившийся на Юго-Западном фронте британский военный атташе полковник Альфред Нокс приводил на сей счет свидетельство упомянутого ранее генерала Эльснера. По иронии судьбы, последнему довелось 1 (14) июля 1917 года эвакуировать с фронта раненых, где из 850 человек лишь 15 получили травмы в бою. Все прочие походили на «самострелов» с повреждениями левой руки^[826]. Проверить эти сведения невозможно, но размах членовредительства на тот момент вправду превышал всякое вероятие. «В 1917 г. членовредители, как и “укунтуженные” (новая форма симуляции), вели себя уже откровенно нагло, заполняя госпитали и ведя себя вызывающе, несмотря на недовольство больничного персонала, которому приходилось ухаживать не за настоящими больными и ранеными, а за фактическими изменниками родине», – отмечает исследователь А. Б. Асташов^[827].

Человек с ружьем, инвалид, часовой революции. Фотоснимок был сделан в Москве в разгар февральских событий 1917 года

Общее количество «самострелов» в Русской армии в годы Первой мировой войны, по оценке А. Б. Асташова, находится в пределах 200–350 тысяч человек из 2 588 538 легкораненых^[828]. Он исходит из превышения суммы ранений в верхние конечности по сравнению с периодом Русско-японской войны 1904–1905 годов на 10–16 %, и аналогичными показателями в других армиях. Формальное число разоблаченных инцидентов было, разумеется, гораздо меньшим. Всего несколько сотен заведенных на «самострелов» дел к февралю 1917 года в массе своей были успешно «развалены», а их фигуранты реабилитированы. История «жертвы царского режима» прапорщика К. – лучшее тому свидетельство.

«Выстрелы домой» на других фронтах

На поверку оказывается, что и в армиях союзников и противников России со статистикой по членовредительствам дела в большинстве своем обстояли не сильно лучше.

Британские ученые оценивали число «самострелов» в Вооруженных силах Соединенного Королевства в 1914–1918 годы в 1 % от общего количества военных преступлений. Из более чем миллиона раненых на фронтах Великой войны британских солдат насчитывалось лишь 273 умышленно нанесших себе повреждения человека, то есть даже меньше 1 %^[829]. В публикациях нового поколения встречается на порядок большее число симулянтов – от 3478 до 3904, с оговоркой о заведомой неполноте этих данных^[830]. Однако чем дольше длилась война, тем чаще с уст солдат, точно заклинание, срывалось заветное слово Blighty. Мне не удалось отыскать в русском языке его аналогов для односложного перевода, да и в жаргонном английском оно укоренилось после заимствования из хиндустани. Поначалу означавшее «иностранный, диковинный» с точки зрения индусов, позднее в письмах английских солдат это слово зазвучало по-иному, став эвфемизмом Родины. И, несмотря на «губительное» созвучие^[831], приобрело обратный смысл. «Catch a Blighty one»: получить ранение, неопасное для жизни, но позволяющее вернуться домой, – об этом еще во время англо-бурской войны грезили воспетые Киплингом томми. На Западном фронте Великой войны таких мечтателей было не в пример больше. Устав ждать, одни принимались жевать кордит, от чего поднималась температура тела. Стоило другим выведать о не дающем полковому врачу покоя люмбаго, как подразделение разбивал радикулит. Третьи, вроде Джона Уильяма Роуорта из Королевских Дублинских стрелков, без затей вытягивали ногу перед едущим грузовиком, и ее раздавливало колесами^[832].

Интересно, что частота британских «самострелов» даже среди офицеров достигла точки максимума осенью-зимой 1914 года, а не в последующие годы. В индийских частях в первые месяцы войны случаи членовредительства составляли более половины всех ранений. По различным оценкам, от 57 до 65 % солдат-сикхов, угодивших в лазареты в декаду 23 (10) октября – 3 ноября (21 октября) 1914 года, были симулянтами^[833].

Весьма подробные данные сохранились по инцидентам членовредительства в рядах Канадских экспедиционных сил – между 1914 и 1919 годами таковых было зарегистрировано 729 случаев. 582 из них приходятся на Европейский театр военных действий – главным образом Францию и Бельгию. Офицерами из почти шести сотен «самострелов» были лишь четверо. 73 % уклонистов составляли англичане, остальные происходили из Франции, Италии и Восточной Европы. 69 % от общей численности до войны были рабочими. Но, как и в случае с войсками метрополии, эта сводка, скорее всего, неполна. Солдата могла лягнуть лошадь, неловкий спуск в траншею грозил обернуться переломом ноги, а в почве ждали своего часа неразорвавшиеся снаряды. Однако во всех подобных ситуациях медикам и следствию было крайне сложно доказать наличие одного из важнейших признаков состава преступления – умысла. Пространство войны же и без него изобиловало смертельно опасными угрозами на всех без исключения фронтах.

Как бы то ни было, наибольшей интенсивности членовредительство в канадских войсках достигало в периоды относительного затишья на Западном фронте – например, в октябре 1915-го и апреле 1918 годов. Кровопролитные бои за Пашендаль и Стодневное наступление армий Антанты в 1918-м, наоборот, сводили число «самострелов» к минимуму. Наконец, с момента попадания будущего симулянта на фронт до нанесения себе повреждений в среднем проходило не меньше года, хотя «рекорд» скорости равен 64 дням. Из необычных способов членовредительства или его имитации канадскими фронтовиками можно назвать самоподрыв на ручной осколочной гранате Миллса: выдернув чеку, солдат положил гранату в заранее выкопанную ямку, а затем наступил на нее и лишился ноги. Группа не готовых становиться инвалидами бойцов обходилась челюстями умершей собаки для нанесения себе правдоподобных следов от укуса^[834]. После появления на фронте в 1917 году горчичного газа находились хитрецы, теревшие глаза пропитавшейся ипритом землей^[835].

Информация о симулянтах в австралийских войсках, напротив, крайне разрозненна и обрывочна. Увы, после уничтожения в 1923 году Управлением общественных работ в Лондоне всей медицинской картотеки Австралийских имперских сил сложно рассчитывать на что-то большее. Официальные 700 случаев судебных разбирательств сами австралийские историки считают значительным занижением подлинного числа. «Самострелы» в частях Австралийских имперских сил точно случались уже осенью 1914 года. Один из офицеров в своих записках с горькой иронией вспоминал солдата, прострелившего себе руку аккурат к первому снегу: «Этот парень изобретательно скрывал улики выстрела в упор. Он умер от кровоизлияния»^[836].

Первый снег 1914 года на Западном фронте Великой войны

Во французской армии всплеск «самострелов» пришелся на осень 1914 года, причем как в войсках метрополии, так и в колониальных частях^[837]. Тогда же начались первые расстрелы, один из которых получил широкую огласку в Третьей республике. В ночь на 11 сентября (29 августа) 1914 года медик осмотрел ранения 16 военнослужащих, раненных в руку или предплечье. Шестеро из них были признаны виновными в членовредительстве, еще двое остались под подозрением, раны прочих походили на боевые. Через неделю на основании этого вердикта Огюста Одде и Жозефа Томасини расстреляли. Четверо их товарищей дожидались казни в тюрьме Вердена, пока в теле одного из них не обнаружили германскую шрапнель. Смертный приговор сперва был заменен на 20 лет за решеткой, а в марте 1915 года и вовсе аннулирован Верховным судом. Всего в действующей французской армии с августа 1914-го по октябрь 1916 года было казнено немногим более 290 военных преступников. 35 из них, или около 12 %, обвинялись в саморанениях^[838]. Однако эта статистика не учитывает инцидентов вроде воспитательной меры генерала Петэна. 22 (9) января 1915 года тот приказал связать 25 членовредителей, оттащить к немецким траншеям и оставить там, где солдаты вряд ли долго прожили бы и без всяких пут. Впрочем, существует версия о том, что пуалю отказались обрекать своих пусть даже проштрафившихся однополчан на гибель столь жестоким способом.

Французский аналог британского Blighty был недвусмыслен: bonne blessure (хорошая травма)^[839]. Огнестрельными ранениями дело не ограничивалось: зачем уродовать руку или ногу, если можно вызвать ее опухание чересчур тугой повязкой? Кроме того, французские симулянты промышляли внедрением инородных тел в конъюнктиву, вызывая нагноение глаз. Некоторые глотали мелинит. К взрывам в желудке такая диета не приводила, зато вызывала симптомы желтухи – пожелтение кожи и белков глаз^[840].

Итальянские войска в Первую мировую тоже внесли свой вклад в прогресс страшного искусства членовредительства. Потомки римских легионеров чаще всего предпочитали загрязнение ранок на коже безотносительно природы их происхождения. В ход могли идти бензин, грязь или даже фекалии. Другие королевские солдаты, словно потребители синтола в наши дни, вводили себе под кожу оливковое масло либо нефть. Третьи – решались облиться серной кислотой или едкой щелочью. Прободение барабанных перепонок или повреждение роговицы глаз щепкой практиковалось реже – видимо, ввиду высокого риска необратимости последствий. В 1917 году девятнадцать выходцев из Сицилии вместо глазных капель воспользовались гноем от больного гонореей однополчанина. Четверо из них ослепли навсегда, зрение остальных надолго ослабло вдобавок к тюремному заключению на срок до 15 лет.

Пулю себе в ногу или руку итальянские фронтовики пускали нечасто. Всплеск случаев «самострелов» в начале войны несколько месяцев спустя, а именно к концу 1915 года, практически сошел на нет. Да и те редкие инциденты подчас оборачивались грустными курьезами. Чего стоит, например, солдат, перед выстрелом в ступню снявший ботинок, затем обувшийся и приковылявший в полевой госпиталь с видом раненого австрияками!^[841]

Статистику «самострелов» в германской армии трудно назвать прозрачной. Десятилетие спустя после окончания Первой мировой войны Баварский военный архив оценил это явление как происходившее относительно часто. При этом, судя по хранящимся в Мюнхене документам, из 28 солдат 2-й пехотной дивизии, подозреваемых в саморанении, были осуждены лишь семеро^[842]. Но усталость от войны не проходила для немцев бесследно: в августе 1918 года лишь зафиксированные случаи членовредительства исчислялись 3500, еще через три месяца эта цифра превысила 5100 инцидентов^[843]. Кроме того, 3828 солдат и офицеров кайзеровской армии в военное время свели счеты с жизнью. И это минимальное число, в котором не учтены случаи суицида, представленные как гибель в бою для семей самоубийц из элементарного сочувствия к ним^[844]. Бытовало в кайзеровской армии и свое заветное слово: Heimatschuss^[845].