Текст книги "Из чего созданы сны"

Автор книги: Йоханнес Марио Зиммель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 45 страниц)

Официант в черных брюках и короткой зеленой куртке приветствовал нас. В это время еще тихо, объяснил он, а вот вечером приходит поесть много народа. Он предложил нам довольно богатое меню. Здесь был даже «Чивас». Действительно славное заведение. Я заказал «Чивас», Берти – кружку пива и рюмку пшеничной. Мы приподняли тяжелую штору на окне, и прямо напротив нас, в большом парке, красовалась ярко освещенная вилла. Идеальнее и не придумаешь.

Кельнер принес напитки и спросил, будем ли мы попозже есть. Я отказался, а Берти, подумав, согласился.

– В общем, я сейчас сваливаю, – сказал я, когда мы остались одни. – Мне еще нужно в больницу, забрать Эдит. Потом я должен быть в отеле. Я оставлю тебе машину, вот ключи. Когда компания выйдет, поезжай за ними. Машину оставь в аэропорту, в гараже. Ключи отдай тамошнему сотруднику гаража вместе с документами на машину. Положи в конверт на мое имя. У меня талон на прокат из «Метрополя», я заберу машину завтра. Если сможешь, позвони из Хельсинки. В «Клуб 88».

– О’кей.

– Из Нью-Йорка позвони Хэму. В редакцию или домой. Я не знаю, что со мной будет завтра. Может быть, меня уже не будет в «Метрополе». Зависит от того, что случится сегодня ночью. Я хочу увезти Ирину, как только все здесь доделаю, как можно скорее во Франкфурт. Там она и должна остаться. Мне нужно, чтобы она была рядом, когда я пишу.

– У тебя есть еще патроны к «кольту»?

– Да. – Я случайно увидел в квартире Конни два полных запасных магазина и прихватил их с собой. Теперь я отдал их Берти. – Если у тебя здесь еще возникнут проблемы, позвони в «Клуб 88» и позови Жюля. Через час я буду в отеле. И там останусь. По телефону говори осторожно. Жюль понимает намеки.

– Да, кстати, дай-ка мне три тысячи марок. Мне нужно немножко денег. На билет и вообще.

Я дал ему денег. К счастью, я взял с собой собственную приличную сумму. 15 000 издательских не хватит, если дело и дальше так пойдет.

Берти был необыкновенно спокоен и хладнокровен, если не сказать, что он откровенно скучал. Хельсинки. Нью-Йорк. В погоню за человеком, который украл самые большие секреты своей страны. На Берти это не произвело ни малейшего впечатления. Он изучал меню и наконец произнес:

– Особенно рекомендуется жаркое из говядины с картофельными клецками. Специальное блюдо дня. Я страшно проголодался.

Старина Берти…

Я вышел под дождь к «рекорду», вынул его саквояж, принес в ресторан и отдал Берти вместе с ключами и документами. Бинокль я ему тоже отдал. Потом подогнал «рекорд» поближе к ресторану, чтобы Берти не пришлось далеко ковылять со своей больной ногой, когда придется срываться с места.

– Будь здоров, – сказал я.

– Ты тоже, – ответил Берти. – Пока, старик. – Он так далеко отодвинул штору, что мог через щелку постоянно держать под наблюдением виллу. – И большой привет Ирине. Славная девочка.

– Да, – сказал я, протянул Берти руку и попросил официанта заказать мне такси. Когда оно пришло, я еще раз кивнул Берти, он улыбнулся в ответ своей юношеской улыбкой.

– Куда? – спросил таксист.

– Университетская клиника. Мартиништрассе.

– Хорошо, сударь.

Разумеется, мы попали в вечернюю пробку и до больницы добирались очень долго. Водитель, маленький нервный мужчина, все время ругался и ехал очень медленно. Он проклинал всех водителей на свете, хотя сам вел паршиво, и пару раз мы были на волоске от аварии, так что мне становилось просто страшно. Я был счастлив, когда мы, наконец, остановились напротив огромной территории больницы, быстро расплатился и вылез. Нервный шофер уехал. Я постоял минуту под дождем, прислушиваясь и вглядываясь в интенсивное вечернее движение. На улице было очень шумно. Мимо меня проезжали бесконечные вереницы машин в обоих направлениях. Я подумал, что дедушка Иванов наверняка опять ждет на стоянке у большой клумбы с увядающими цветами, и отправился в парк, расположенный напротив входа на территорию больницы с ее бесчисленными корпусами и высотными домами. Мы договорились, что я сяду в машину Иванова и буду ждать Эдит. Дойдя до небольшой площадки у клумбы, где были припаркованы шесть частных машин, я увидел такси Иванова. Это был черный «мерседес» 220, я запомнил его регистрационный номер. Я вообще легко запоминаю цифры. Машина стояла с включенными габаритными огнями и работающим двигателем. Я открыл дверцу, плюхнулся на заднее сиденье и поздоровался. Боковое окошечко в перегородке было открыто. До меня донесся женский голос, раздававшийся из радиопереговорного устройства Иванова, по которому он связывался со своей диспетчерской.

Голос девушки звучал так, как будто она повторяет это уже не в первый раз:

– Машина три-один-девять, ответьте! Машина три-один-девять, ответьте!

Пожилой русский сидел за рулем и смотрел вперед, в стену дождя. Казалось, он всматривался, не идет ли Эдит, чтобы не пропустить ее.

– Машина три-один-девять, ответьте! Машина три-один-девять! – Дождь барабанил по крыше, и даже в такси проникал гул вечернего потока машин, проносившихся мимо. А водитель такси три-один-девять не отвечал, несмотря на призывы диспетчера.

– Что это с радиосвязью? – громко спросил я Иванова, наклонившись к боковому окошечку.

Он не ответил. Я хотел было повторить свой вопрос, но тут я увидел на панели приборов желтую эмалированную табличку, на которой черными буквами было написано: «Такси с радиосвязью 319». Одним прыжком я выскочил из машины. Окно Иванова было опущено. Левый рукав и вся левая сторона его черного пальто из лакированной кожи блестели от сырости. Он продолжал смотреть вперед. Здесь, снаружи, шум машин и трамваев был оглушительным.

Я услышал едва различимый голос девушки-диспетчера:

– Машина три-один-девять, ответьте! Три-один-девять, ответьте, наконец!

Я склонился к Иванову и увидел маленькое отверстие на его левом виске и немного вытекшей крови. Пуля, должно быть, попала прямо в мозг, не разорвав ни одного сосуда. Седые волосы вокруг отверстия выглядели обожженными. Кто-то поднес мелкокалиберное оружие прямо к голове Иванова и выстрелил.

Я стоял у края моря из света и шума, дождь лил на меня и на левый рукав и левую часть пальто Владимира Иванова, убитого не так давно – его руки на руле были еще теплыми, когда я прикоснулся к ним. Струйка крови влажно сверкнула в свете фар проезжающей мимо машины.

– Машина три-один-девять! Пожалуйста, немедленно ответьте, машина три-один-девять…

19

Я поднялся на лифте высотного здания хирургического отделения на тот этаж, где лежал Конни Маннер. Эдит сообщила мне, как его найти. Я пробежал по коридору до самого конца, где за стеклянной дверью была его палата. Перед дверью стояли двое мужчин.

– Стоп, – скомандовал один.

– Туда нельзя, – сказал второй.

– Внизу стоит такси, – сообщил я. – Шофер застрелен. – Я показал им свое удостоверение прессы.

– Ах, господин Роланд из «Блица», – сказал второй.

– Да, – подтвердил я.

– Пройдемте к такси, – сказал второй мужчина мне, а потом своему коллеге: – Смотри за женщиной. Ей пока нельзя выходить.

– Порядок.

Второй мужчина уже бежал по коридору, я помчался за ним, к лифту. Мы спустились вниз. Он представился:

– Моя фамилия Вильке.

– Очень приятно, – ответил я. – Фамилия шофера была Иванов. Владимир Иванов.

– Вы его знали?

– Да, – ответил я и рассказал ему, откуда знал Иванова. «Это все равно уже вышло наружу», – подумал я. Когда мы выходили из лифта, меня неожиданно начало мутить, и я почуял «шакала». Это был запоздалый шок. Я вытащил фляжку, хлебнул, а потом выбежал вслед за Вильке в дождь и мрак. Мы понеслись по территории клиники, мимо привратника, пересекли улицу и добежали до клумбы и до такси, которое по-прежнему стояло с включенным двигателем и габаритными огнями. Русский съехал набок, рот его открылся, нижняя челюсть отвисла. Глаза были открыты. Тело его накренилось влево, в сторону окошка, и струи дождя лились в его открытые, мертвые глаза.

20

Эдит Херваг прошла по маленькому палисаднику дома 22-А по Адольфштрассе к ожидавшему ее такси, дверцу которого для нее приоткрыл Владимир Иванов. Он поздоровался. Она позвонила в диспетчерскую по телефону, записанному на карточке, которую я дал ей утром, и заказала машину 319.

– Я сяду к вам, вперед, – сказала Эдит Херваг. На ней было меховое пальто, белокурые волосы были спрятаны под платок, зонтика у нее не было.

– Прекрасно, – отозвался Иванов, открывая для нее переднюю дверцу. – К университетской больнице, так ведь?

– Да, – сказала Эдит.

Иванов поехал. Движение было уже довольно оживленным, надо было смотреть в оба. Иванов был отличным водителем. По радиосвязи время от времени раздавались голоса девушек-диспетчеров, вызывавших другие такси. Иванов тут же ответил и сообщил, что едет к университетской больнице. Какое-то время он помолчал, но когда они оставили позади мост Ломбардсбрюке, он осторожно поинтересовался:

– Вы не будете волноваться, если я вам кое-что расскажу?

– Волноваться?

– Вам нельзя этого. А то я могу и не рассказывать. – Иванов еще немножко опустил окно на своей стороне. – Иначе стекла запотевают, – пояснил он. – Ничего, что я открываю?

– Ничего, – сказала Эдит.

Русский произнес:

– Вашего друга зовут Конрад Маннер.

– Да, а откуда…

– Хочу вам как раз рассказать. Вчера ранним вечером сбит на зебре, так ведь? Эппендорфер Баум, точно? Тяжелым грузовиком, верно?

– Все верно.

– Видите ли, после того, как на вашего друга наехали, один из наших шоферов, ехавший как раз по Эппендорфер Баум, доложил об этом в диспетчерскую. Водитель увидел номер и запомнил его: HH-CV 541.

– Ну и? И?

– Мой друг поехал за грузовиком. Это была сумасшедшая гонка, скажу я вам! Все дальше и дальше из города. До озера Крупундер Зее. Не знаете, где такое? Неважно. Там, в Реллингене. Товарищ мой все больше и больше увеличивал дистанцию. Там совсем пустынно, на окраине. Он немного струхнул. Его можно понять. И вдруг водитель грузовика загнал машину прямо в озеро.

– Что?

– Да. И тут моему другу стало совсем жутко. Поэтому он и сообщил в диспетчерскую, что потерял грузовик из виду. Но это было не так! Он видел, что там, у озера, ждал большой «форд». Водитель сел в него, и они поехали. Теперь мой друг поехал за «фордом». Назад в город. До Ниндорфер-штрассе, 333. Огромная вилла, освещена прожекторами, высокие решетки, бешеные собаки, как друг рассказывал. «Форд» въехал через ворота в парк и заехал за виллу. Друг стал ждать. Встал подальше, из осторожности. Потом, через час, приехало другое такси, шофер подошел к ограде, двое мужчин открыли ворота, попрощались, и такси увезло того шофера. Друг – за ними. До самой квартиры этого шофера.

– Где она находится?

– На другом конце Гамбурга. Большая новостройка. Много жильцов.

– Адрес! – воскликнула Эдит.

– Этого я вам не могу сказать.

– Почему не можете?

– Из-за своего друга. Мне пришлось ему пообещать, что я никому не скажу адрес. Он страшно боится! Не хочет впутываться в это дело. Никому не рассказывал – ни в диспетчерской, ни коллегам. Только мне. Полиция так смешно ведет себя. Я-то не боюсь. Сегодня, после работы, поеду туда, где живет этот парень. Друг описал мне его. Я найду его. А потом позову полицию! Должны же они что-нибудь делать!

– Диспетчерская, по крайней мере, передала в полицию номер грузовика? – спросила Эдит.

– Да, конечно.

– Ну и?

– Ну и ничего. Я говорю, полиция смешная.

– Как зовут вашего друга?

– Этого я вам тоже не могу сказать. Честно, не могу! Он от страха еле живой. Он ничего не сделает, точно ничего. А я… сегодня вечером… Ну вот и приехали. Я буду ждать там же, где в прошлый раз, хорошо?

– Хорошо. Мой друг приедет за мной. Он сядет в ваше такси, если я еще буду у господина Маннера…

21

– …и будет ждать меня, сказала я господину Иванову, – закончила свой рассказ Эдит Херваг. Она рассказывала это уже второй раз, теперь в комнате дежурного врача. Самого врача не было. Зато были два человека из MAD, комиссар из комиссии по убийствам и два сотрудника уголовной полиции, один из которых стенографировал. Сначала Эдит о своем разговоре с Ивановым рассказала мне одному – в общей неразберихе, возникшей после приезда комиссии по убийствам, уголовной полиции и криминалистов. Я натолкнулся на нее перед стеклянной дверью. Вильке все время названивал по телефону и не обращал на нас никакого внимания. К счастью, Эдит быстро преодолела шок от смерти Иванова, только ужасно боялась и лепетала:

– По телефону… вчера ночью… этот голос… Он сказал: Конни умрет, если что-нибудь скажет… Он ничего не сказал… хотя номер грузовика он, наверное, тоже знает… и кое-что другое… А этот русский заговорил… И они убили русского…

– Какая приятная неожиданность, господин Роланд! – раздался за моей спиной мужской голос. Я обернулся. Передо мной стояли господа Кляйн и Рогге из ведомства по охране конституции, неслышно подошедшие по коридору.

– Взаимно, – произнес я. – Как я рад вас снова видеть!

– Мы на эту работу не напрашивались. Нам ее поручили, – произнес Кляйн.

– Вы обнаружили убийство? – спросил Рогге.

– Вам же это прекрасно известно, – заметил я.

Из лифта вышли несколько мужчин и направились прямо к нам. Это были сотрудники уголовной полиции и комиссар, возглавлявший комиссию по убийствам. Мы поздоровались.

– В наше распоряжение предоставлен кабинет дежурного врача, – сказал комиссар, пожилой мужчина с грустными глазами. – Я должен допросить вас, в соответствии с процедурой, фройляйн Херваг, и вас, господин Роланд. По очереди. Может быть, вы посидите в коридоре, пока мы не закончим с фройляйн Херваг?

– Я уже рассказала господину Роланду все, что знаю, – сказала Эдит. – Я была так рада, что Конни стало лучше… а теперь… теперь бедный русский мертв, только потому что он рассказал мне эту историю…

– Какую историю? – спросил грустный комиссар.

– Весьма странную, – вмешался я.

Комиссар злобно сверкнул на меня глазами.

Рогге произнес:

– Мы можем все спокойно пройти в комнату дежурного врача. Господин Роланд работает и над этим случаем. Мы не собираемся ничего скрывать от него. – «Ну-ну, не собираетесь», – подумал я. – Кроме того, вы же слышали, что фройляйн Херваг ему уже все рассказала.

Итак, мы прошли в узкий белый кабинет дежурного врача, в котором стояли кровать, шкаф, письменный стол и пара стульев, и тут Эдит рассказала свою историю во второй раз. Мужчины слушали молча. Я подошел к окну. Мы были очень высоко в этом громадном хирургическом корпусе, и между зданиями ортопедической клиники и администрации мне были видны кусочек Мартиништрассе и маленький парк на другой стороне. Под лучами фар многочисленных полицейских машин стояло такси Владимира Иванова. Туда-сюда сновали сотрудники полиции. Сверкали вспышки фоторепортеров. За ограждением толпились люди. Отсюда все выглядело игрушечным. Мне было видно, как они вытащили труп из машины, положили на носилки и вкатили в машину «скорой помощи», которая тут же отъехала. Цепочка полицейских была вынуждена сдерживать натиск толпы любопытных. «Столько людей, несмотря на сильный дождь. Да, это дело уже не замнешь, – проносилось у меня в голове. – Завтра все будет в газетах. Но что именно? Убит таксист. И что? А ничего…»

– Вы не знаете, как зовут друга Иванова? – спросил комиссар, когда Эдит закончила свой рассказ.

– Нет! Я же говорю, он не хотел называть фамилию! Что это за адрес, Ниндорфер-штрассе, 333? Что это за вилла в парке? Кто там живет?

Рогге с Кляйном и Вильке устремили взгляды на меня. Толстые стекла очков Рогге поблескивали. Взгляды были однозначными. Если я сейчас скажу, кто там проживает и что это за вилла, моя игра проиграна. Господа позаботятся о том, чтобы я мгновенно покинул Гамбург. Это не входило в мои планы. Ни в коем случае.

– Мы этого не знаем, фройляйн Херваг, – произнес грустный комиссар с каменным лицом. – Разумеется, мы это незамедлительно установим, да, незамедлительно… – Он умолк, прикусив губу.

– А вы, Вальтер?

– Понятия не имею, – сказал я. Что мне еще оставалось?

– При сложившихся обстоятельствах я полагаю необходимым взять под защиту и фройляйн Херваг – на время, – сказал Кляйн. – Для нее сейчас слишком опасно оставаться одной в квартире.

– Палата около господина Маннера свободна, – сообщил первый сотрудник контрразведки. – Фройляйн Херваг могла бы там переночевать и вообще пожить, пока вопрос не решен и существует опасность. И практически она все время будет рядом с женихом. Хотите?

– Да, – произнесла Эдит, которую бил озноб.

– Тогда полицейская машина отвезет вас сейчас на Адольфштрассе, чтобы вы могли собрать необходимые вещи, и тут же привезет обратно, – сказал Кляйн. – Вы не возражаете, господин комиссар?

Тот только кивнул, продолжая покусывать свою губу.

– Все так жутко… так странно… – Эдит по очереди посмотрела на нас. Все ответили ей безучастными взглядами. – Вы не можете мне сказать, что здесь происходит? Никто не может?

– В данный момент никто, – ответил Рогге.

– Этот друг Иванова сообщил вчера в диспетчерскую таксопарка номер грузовика. Они хотя бы передали номер в полицию?

– Разумеется, – ответил комиссар.

– И что?

– Нам не удалось найти грузовик. Кто же мог предполагать, что он на дне Крупундер Зее?

– Да, – заметил я, – этого действительно никто не мог предполагать.

Затем возникла пауза, и все присутствующие мужчины уставились на меня. Я понял, еще одно наглое замечание – и моя работа здесь закончена.

– Мы уже можем отправиться к вам, фройляйн? – спросил сотрудник, который стенографировал.

Эдит вздрогнула.

– Да, конечно… А может…

– Что?

– Может со мной поехать господин Роланд?

– Не возражаю, – ответил комиссар, после того, как взглянул на Кляйна и тот кивнул в ответ.

Я взглянул на свои часы. Было 19 часов 11 минут. Если там, на Ниндорфер-штрассе, все шло по плану, Берти должен был уже следовать в «рекорде» за Билкой, его невестой, Михельсеном и еще бог весть за кем в аэропорт. Уже какое-то время. «Лишь бы все было в порядке», – подумал я и беззвучно выругался, потому что, если что-то не так, Берти позвонил бы уже в «Клуб 88», и кельнер Жюль должен был разыскать меня, чтобы все это передать. Да, это был явный перебор. Не мог же я позвонить в «Метрополь» и попросить соединить меня с Жюлем. И я не мог отказаться выполнить желание Эдит, находившейся на грани истерики, если не хотел спровоцировать еще один ее срыв.

– Конечно, я поеду с тобой, Эдит, – произнес я.

В дверь постучали, и вошел сотрудник уголовной полиции. Он молча положил в руку комиссару что-то, похожее на большую пуговицу.

– Где вы это нашли? – спросил комиссар.

– Под приборным щитком. Приклеено. Прямо около рулевой колонки такси.

– Тогда все ясно, – произнес Кляйн.

– Что это? – спросила Эдит.

– Жучок.

– Что?

– Мы это так называем, – пояснил Кляйн. – Крошечный передатчик с микрофоном. Дальность действия от тысячи до двух тысяч метров. В машине, которая, несомненно, все время незаметно следовала за Ивановым, к этому передатчику был приемник.

– Вы хотите сказать… – Эдит тяжело вздохнула, – вы хотите сказать, что тот, кто сидел в этой машине, слышал все, что мне рассказал Иванов?

– Да, именно это я и хочу сказать, – ответил Кляйн.

– И поэтому Иванов сейчас мертв, – проговорил комиссар и меланхолично посмотрел в окно, по темному стеклу которого, словно слезы, стекали сверкающие дождевые капли.

ВЕРСТКА

1

– Бон суар, месье, – произнес старший кельнер по этажу Жюль Кассен. Он постучал, и я открыл дверь люкса. В руках он держал серебряный поднос, на котором стояли две бутылки содовой, серебряный термос с кубиками льда, бутылка «Чивас» и стаканы.

– Добрый вечер, господин Жюль, – поздоровался я, пропуская его. В салоне горели торшеры и бра. Радио в маленькой тумбочке как раз передавало из бара музыкальную тему из фильма «Апартаменты». Я вернулся в «Метрополь» полчаса назад. Сейчас было 20 часов 20 минут.

– Ну? – спросил я.

– Как здоровье молодой дамы? Все в порядке? – поинтересовался Жюль.

– Все нормально. Переодевается к ужину. Я ее уговорил.

Сам я тоже переоделся, когда пришел, проделав это в ванной. Теперь на мне был темно-синий костюм, белая рубашка и узкая бабочка в красно-синюю полоску.

– Как хорошо, – заметил Жюль. – А как ее настроение?

– Получше. – Так оно и было на самом деле. Ирина встретила меня спокойно, даже с улыбкой. Ее истерика, похоже, прошла. Чтобы избежать дальнейших сцен, я соврал ей и сказал, что мы с Берти еще не нашли Билку, а всего лишь напали на его след, по которому сейчас идет Берти, поэтому его и нет. Он приедет попозже. Потом мне все равно придется сказать Ирине правду. Но позже, не сейчас. Я устал. Смерть Иванова и мои усилия доставить Эдит в целости и сохранности домой и обратно в больницу стоили мне изрядного нервного напряжения. «Это скоро пройдет, нужно только выпить», – сказал я себе. Я сделал крепкий коктейль для себя и второй, послабее, для Ирины.

– В холле уже работает ночная смена. Портье Хайнце сменил портье Ханслика, – рассказывал Жюль. – Я разговаривал по телефону с месье Энгельгардтом, там, в «Клубе 88». Он позвонил и попросил позвать меня.

– Во сколько?

– В 19.45, месье.

– Но ведь самолет должен был уже взлететь в 19.40!

– Небольшая задержка, на четверть часа. Сейчас они уже в воздухе. Месье Энгельгардт сказал, что все идет по плану. Билка с подругой и Михельсен и еще семь человек выехали в двух машинах с Ниндорфер-штрассе. Он их хорошо рассмотрел, Билку и девушку. Михельсена узнал по описаниям жителей Эппендорфер Баум. У ворот были включены прожектора. Он за ними поехал в аэропорт. Забрал свои билеты. Глаз не спускал с компании. Все были очень спокойны и – как это? – не дозрительны?

– Подозрительны.

– Не подозрительны, точно, месье. Ваш друг, он потом посмотрел список пассажиров в окошечке, придумал какую-то отговорку, вы понимаете. Билка летит под чужим именем. Все остальные наверняка тоже. Фальшивые документы. Мелочь для американцев. Что с вами?

– Жарко здесь, – сказал я, теребя воротник рубашки. В салоне действительно было очень тепло, но, помимо этого, я опять страшно разволновался.

– О, тогда я открываю окно, щелку.

– Да, пожалуйста, – произнес я.

Жюль исчез за уже задвинутыми тяжелыми портьерами из синей камки и открыл одно из французских окон, выходящих в парк. Я услышал шум дождя, а также треск и скрип деревьев на ветру.

Он появился вновь.

– Еще я разговаривал с месье Зеерозе.

Я вздрогнул. Зеерозе? Он что, уже снова был во Франкфурте? Я прикинул время. Реально. Но тогда он оставался у американцев не больше получаса! Что же обсуждалось в эти полчаса? Что-то настолько срочное, что наш директор прилетел сюда… Но что? Неизвестно. Берти явно ничего не сказал Жюлю об отъезде Зеерозе из дома на Ниндорфер-штрассе, 333, так что я ничего не сообщил и о его прибытии. Я только произнес:

– И?

– И месье Зеерозе очень доволен. Он в редакции. У вашего издателя. Они сидят там и ждут, что произойдет дальше. Все издательство ждет.

Это действительно было так. Прежде чем зайти в отель, я тоже звонил из «Клуба 88» во Франкфурт. Хэму. Бар был полон, инструментальное трио тихо играло «Evergreens»,^[97] все было очень пристойно. Я рассказал Хэму о том, что произошло со времени моего последнего звонка. Он сказал:

– Мы живем в век патентов, делаем открытия, чтобы убивать тела и спасать души, и распространяем их с самыми благородными намерениями.

– Это абсолютно точно, Хэм.

– Это не я сказал. Кое-кто до меня в прошлом веке.

– Кто?

– Лорд Байрон, – ответил Хэм. – Кстати, я узнал: Зеерозе сегодня после обеда не было в издательстве. Он только недавно вернулся.

– Что бы это значило?

– Я тоже не знаю. Пока все, вроде, чисто. Он и вправду старый друг американцев, это я и раньше знал. Сейчас сидит наверху с Херфордом и Мамой. Мы с Лестером тоже обязаны здесь торчать. Пока не узнаем, что Берти с Билкой и остальными вылетел из Хельсинки в Нью-Йорк, хотя бы до этих пор, сказал Херфорд. Он от восторга невменяем…

Я вышел из маленького бара на дождь и, перейдя на другую сторону, отправился в «Метрополь». И вот я стоял, переодетый, в салоне своего номера, а потом понес второй стакан виски в спальню. Я открыл дверь, Ирина вскрикнула. Она стояла полуголая перед большим зеркалом, прижав к груди новый халат.

– Пардон, дорогая, – сказал я и прикрыл дверь, оставив небольшую щель, в которую просунул стакан. – Я принес тебе выпить. – Я почувствовал, как она взяла стакан.

– Спасибо, – услышал я и просунул в дверь вторую руку со своим стаканом. Она чокнулась со мной.

– Твое здоровье! – произнес я.

– Ваше здоровье, – сказала она. – Вы очень милы.

– Я самый милый мужчина в мире, дорогая, – произнес я, сделав ударение на последнем слове. – Господин Жюль как раз здесь. Я собираюсь заказать нам ужин. Ты голодна?

– Да. – Я услышал, как она отпила глоток.

– Это хорошо, сокровище мое. Пей не спеша. Это лучшее виски в мире. Если придут русские, такого уже не будет.

– У русских есть очень хорошая водка, – произнесла она из-за двери.

– Ну ты просто засыпала меня радостными вестями, – сказал я. – Теперь я с огромным энтузиазмом ожидаю мировую революцию. Что бы ты хотела на ужин?

– Ах, я не знаю… Спроси лучше господина Жюля… Пусть он нам что-нибудь посоветует…

Я оглянулся.

– Господин Жюль?

Официант улыбнулся и громко произнес, чтобы его услышала и Ирина:

– У нас сегодня есть деликатесные маленькие курочки. – Жюль запнулся. – Здесь в Гамбурге их называют цыплята, – не сразу выговорил он. – Очень рекомендую, мадам.

– Ты слышала, дорогая? – спросил я.

– Да, – ответила Ирина. Из бара передавали «Вэйвордский ветер». – Как странно.

– Что странно?

– Что можно привыкнуть к виски. Вчера оно мне еще было противно, а сегодня нравится.

– Да, – согласился я. – Это происходит быстро. Итак, господин Жюль, две порции гамбургских цыплят.

– Отлично, месье. А на закуску? Может быть, салат из свежих омаров?

– Отлично, – сказал я. – Изысканней не придумаешь!

– Что потом?

– Посмотрим, – ответил я.

– Что будете пить?

– Шампанское, разумеется, – улыбнулся я. – А вы что подумали?

Жюль засмеялся и посмотрел на дверь в спальню.

– Прекрасно. Тогда рекомендую полусухое «Поммери». Не слишком сухое, у нас еще сохранилось урожая 1951-го года. Очень хороший год.

– Согласна, сокровище?

– Конечно! – раздался Иринин голос.

– Чудно, – сказал я и закрыл дверь. До прихода Жюля, сидя за большим старинным письменным столом в салоне, я исписал несколько листков фирменной гостиничной бумаги, сложил их, рассовал по конвертам и заклеил. Теперь я принялся прятать эти конверты – под пишущую машинку, под диван, за портьеру.

Развеселившийся Жюль наблюдал за мной.

– Что вы делаете, месье?

– Сюрприз, – ответил я.

– О, – произнес он и улыбнулся так, как могут в такой ситуации улыбаться только французы. – Понимаю. Вы должны утешить несчастную маленькую мадемуазель…

– Да.

– Очаровательная мадемуазель! Трогательно, как она все время делает вид, что она ваша жена. Но будьте осторожны, месье. Мадемуазель не из западной страны, а из социалистической. Те девушки не так легко…

– Все будет работать, – сказал я, продолжая прятать конверты. – Vous ne le savez pas, Jules, mais toutes les femmes sont folles de moi.^[98]

Он засмеялся. Потом опять стал серьезным.

– Тем не менее. Мадемуазель производит на меня впечатление… совсем… совсем невинной…

– Невинной! – Я выпил и скривил злую гримасу. – Два года была любовницей этого Билки. Ему тридцать два, ей восемнадцать. Невинная!

Жюль сказал:

– Прошлой ночью вы спали здесь, в салоне. Горничные мне рассказывали. Ваша постель рядом не использованная.

– О Боже, ну и что! – Мною вдруг овладело раздражение. – Я не хотел сразу ошарашить ее. К тому же я пришел только под утро.

– Понимаю, – произнес Жюль.

– Да? Вы понимаете?

Он только молча взглянул на меня.

– В чем дело?

– Если вы влюбились в мадемуазель, то это даже лучше…

– Послушайте, я…

Но он продолжил:

– …потому что месье Зеерозе, он сказал по телефону, вы должны сегодня ночью позаботиться о мадемуазель. Очень важно. Только о мадемуазель заботиться! Она не должна мешать тому, что произойдет. И кроме того…

– Кроме того – что?

– Если вы хотите узнать все о мадемуазель, о ее жизни, ее судьбе, тогда вы действительно должны, то есть вы обязательно должны… faire l’amour…^[99] больше не спать на диване.

– Я сам знаю, что я должен делать, – произнес я.

В этот момент дверь спальни открылась, и в салон вошла Ирина.

Я механически засунул остальные конверты в карман пиджака и уставился на Ирину, у меня даже пересохло во рту. Краем глаза я увидел, что Жюль так же ошарашенно не сводит с нее глаз.

Ирина была очень красивой девушкой, к этому я уже привык. Но к чему я не мог привыкнуть, так это к тому, как эта девушка умела меняться. Не было больше туфель на низком каблуке, не было жакета с кофтой, расстроенного бледного лица. Фантастика! Чудо! Это было какое-то колдовство! Я знал многих девушек, которые умели изменять свою внешность, но такого еще никогда не видывал.

В красном шелковом платье с обнаженными плечами, в золотых туфлях на высоких каблуках и нейлоновых чулках, Ирина стояла перед нами, подперев рукой бедро. Лицо ее было накрашено – кроваво-красные полные губы, гладкая и розовая кожа, накрашенные ресницы, огромные черные глаза. Густые черные волосы, подстриженные под пажа, были гладко причесаны. Веки мерцали бархатистой голубизной. Платье вызывающе облегало фигуру, обнажая немного грудь. Я быстро допил свой стакан и почувствовал, как колотится мое сердце. Как же она была красива…

– О, мадемуазель! – воскликнул Жюль.

Я подошел к ней и обнял, вдыхая свежий запах кожи, хорошего мыла и духов «Эсти Лаудер». Я прижал к себе Ирину и поцеловал в губы. Потом отпустил ее со словами:

– Обворожительно! Ты выглядишь просто обворожительно, дорогая!

Я заметил, как под слоем пудры она стала пунцово-красной. Жюль это тоже заметил, поклонился, пробормотав какие-то извинения, и быстро покинул салон.

– Вальтер! – воскликнула Ирина, и ее глаза полыхнули.

– Да?

– Это было… бесстыдством с вашей стороны. Вы воспользовались ситуацией!

– Согласен! – сказал я. – Вы можете простить меня?

Она серьезно посмотрела на меня, потом кивнула, и на ее губах появилась робкая улыбка.

– Чудесно, – сказал я. – А теперь только ради того, чтобы вы не сказали, что я еще раз воспользовался ситуацией.

Я снова притянул ее к себе и прижался своими губами к ее губам. Сначала я чувствовал ее сопротивление, потом ее тело обмякло, губы раскрылись, она прижалась ко мне и ответила на поцелуй. Долго. Мне казалось, что этот поцелуй никогда не кончится. И я вдруг подумал, может быть оно все-таки существует, то, о чем так много пишут в романах и что так часто описывал я сам, дешево злоупотребляя этим, то, к чему стремятся все люди в этом мире, то, о чем все мечтают.