Текст книги "Чехословацкая повесть. 70-е — 80-е годы"

Автор книги: Владо Беднар

Соавторы: Любомир Фельдек,Валя Стиблова,Ян Костргун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 45 страниц)

– Царь, она приедет! В следующую субботу она здесь, – возглашает Ван Стипхоут наинежнейшим голосом, вернувшись из своего далекого странствия. – Я ди-и-ико в нее влюблен! Увидишь, как она красива и при этом своеобра-а-азна! Не беллетризирую, поверь!

Но Рене уже не обманешь. Он не верит Ван Стипхоуту, хотя друг и вернулся из странствий с огромным холстом, за которым заезжал в родной городок. На огромном холсте неясные контуры какого-то дома – художественное творение Ван Стипхоута времен отрочества. Этой картиной Ван Стипхоут украшает гостиную, пустующую сейчас, и готовится принять в ней красивую и своеобразную гостью.

В следующую субботу Рене-скептик уезжает в Жилину и возвращается лишь в воскресенье вечером. К удивлению своему, узнает, что визит состоялся и гостья была тут не одна – с красивой и своеобразной крановщицей приезжал и ее двоюродный брат из Братиславы. Все трое, в том числе и Ван Стипхоут, наведались в недалекий городок, где проживают добрые друзья родителей крановщицы, и с субботы на воскресенье даже переночевали у них.

– Прекрасные, интеллигентные люди, хозяин весьма интересуется искусством, правда довольно близорук, хозяйка необычайно душевная и гостеприимная, дочь лет семнадцати, интеллигентная, отлично воспитанная, и маленький мальчик, – докладывает другу Ван Стипхоут о новых своих знакомых, да и сам он выглядит каким-то новым.

И к удивлению Рене, не только Ван Стипхоут, но и картина в гостиной производит какое-то новое впечатление. Перед приходом гостьи Ван Стипхоут явно усовершенствовал ее дефицитными красками фирмы «Манес». Над домом пылает небо, а вокруг буйствует растительность – уже в присутствии Рене Ван Стипхоут снова подходит к картине и наносит несколько искусных вангоговских мазков, вызывающих у Рене зависть. Ван Стипхоут кажется по уши влюбленным. Да и кто бы не влюбился, окажись на его месте?

– Царь, молодое поколение пребывает в философском хаосе! – восклицает Ван Стипхоут, и глаза его влажно блестят. – К нам тянутся, как к Толстому в Ясную Поляну. Я ди-и-ико влюблен! В следующую субботу молодые люди снова приедут!

В следующую субботу Рене уже не уезжает – любопытствует.

– Салют, – раздается в субботу около полудня в дверях гостиной, где друзья как раз посиживают вместе, – приезжает крановщица, на этот раз только она.

Ван Стипхоут вскакивает и обцеловывает ее. Рене приходится признать, что новая любовная интрижка Ван Стипхоута имеет под собой солидную базу. Но крановщица не в его духе. Они знакомятся, и гостья – с этой минуты Рене должен уже величать ее Эдитой – сразу же говорит Рене «ты», и он охотно отвечает ей тем же. Из кухни – а где ему еще быть – выруливает Тршиска в переднике. На прошлой неделе и его не было дома, и сейчас он тоже любопытствует.

– Вы умеете готовить, девушка? – представившись, спрашивает он.

– Только чай.

– Только чай? Замечательно!

Тршиска, жизнерадостно смеясь, исчезает в кухне.

– Рене, будь другом, развлеки немного Эдитку, – говорит Ван Стипхоут голосом невероятно ответственным, даже с нотками усталости. – Мне нужно кончить психологическое заключение, сегодня должно быть отослано.

Чудеса, думает Рене, еще ни разу Ван Стипхоут не приносил никакой работы с завода, а сегодня он вдруг так перегружен. Вот ведь что-то еще и отсылать придется, хотя нынче суббота. И то, что будет отослано, называется психологическим заключением! Он улыбается – пусть Эдита знает, что он видит Ван Стипхоута насквозь, и кажется, Эдита поняла и тоже заулыбалась.

Итак, Ван Стипхоут примостился у столика в гостиной, а Рене с Эдитой сидят в этой же комнате друг против друга на кроватях и беседуют. Рене увлекательно рассказывает Эдите о заводской многотиражке и о товарище Пандуловой. О том, как Гаргулак, комендант женского общежития, который, регулярно пишет в газету заметки, призывающие женщин не засорять унитазы ватой, принес стихотворение к Международному женскому дню. Как товарищ Пандулова обронила свое «гм-гм», а потом в строке «долой испытания атомной бомбы» к слову «атомной» добавила еще «и водородной», отчего строка по сравнению с другими стала много длинней.

– А потом она сказала: «Гм-гм, раз это к Восьмому марта, то почему пишет «он» – и в подписи имя Гаргулак переправила на Гаргулакову. «И водородной» я вычеркнул, а Гаргулакову оставил.

Эдита смеется.

– Простите, что я мешаю вам развлекаться, – говорит Ван Стипхоут исключительно деловито, – но, думаете, так будет нормально?

И читает:

– Дело: Петер Врба.

Далее следуют анкетные данные Петера Врбы и короткая биография с перечислением различных его провинностей.

Рене уже ясно, о чем пойдет речь. На прошлой неделе отравился один парень, причем в его действиях заподозрили попытку самоубийства. А ведь для психолога Ван Стипхоута это поистине лакомый кусочек. Попросив товарища Ферьянца освободить помещение, он вплотную занялся расследованием дела с психологической точки зрения.

Ван Стипхоут читает:

– Уже при первом знакомстве у меня сложилось впечатление, что речь явно идет о шизоидном типе, однако я воздержался от прямого высказывания. Дальнейшие три встречи с П. Врбой утвердили меня в первоначальном мнении. Упомянутый трижды пытался покончить самоубийством, причиной чего являлся, в сущности, глубокий комплекс неполноценности. Отец упомянутого покончил жизнь самоубийством. Мать была неврастеничкой. При последней попытке упомянутый воспользовался отравой для грызунов. Настоятельно требую, чтобы упомянутый П. Врба был госпитализирован для тщательного обследования и полного излечения. Подпись: Ван Стипхоут, производственный психолог.

Эдита во время чтения делается серьезной. И Рене серьезнеет. Да, вот чья миссия на заводе действительно первостепенна. Разве можно поставить рядом проблемы Ван Стипхоута и какие-то споры об авторстве между Гаргулаком и его спутницей жизни? Кому же, однако, пошлет Ван Стипхоут свое заключение?

– А кому ты посылаешь свое заключение? – спрашивает Эдита. Ну не телепатия ли?

– Разумеется, посы-ы-ылаю его в психиатрическую клинику.

– Разве это не входит в обязанности заводского врача? – как бы невзначай уточняет Рене.

– Не-е-ет! – восклицает Ван Стипхоут голосом, которым пользуется, когда бывает застигнут врасплох и пытается чуть оттянуть время; но оттого, что именно Рене и именно сейчас подкладывает ему такую свинью, в этом голосе слышится и грустинка.

– То есть, разуме-е-ется, его посылает заводской врач, но я обосно-о-о-овываю.

– Ну понятно, понятно, – поддакивает Рене, желая искупить свою злонамеренность. – Без тебя позволили бы этому парнишке колобродить по белу свету до тех пор, пока не пришло бы ему в голову в очередной раз совершить самоубийство.

– Н-да, – произносит Эдита. Странно все это, но зато любопытно – в этот период жизни она как раз питает слабость к странным вещам.

Тршиска оставляет кухню, а потом и вовсе уходит.

Они перебираются в кухню и, угощая Эдиту, предлагают ей отведать китайской свинины из той же кастрюли, из которой сами едят, только ложку выделяют отдельную, Тршискину.

Затем Рене, сославшись на то, что должен написать письмо, уединяется в своей комнате. Голос Ван Стипхоута доносится из гостиной то громче, то глуше. Годковицкого тоже нет дома. Работает радио. Быстро вечереет. Поедут ли они в Тврдошин? – гадает Рене. И я бы с ними махнул. Поглядел бы на эту семнадцатилетнюю. Вдруг на пороге комнаты вырастает Ван Стипхоут и, тщательно притворив за собой дверь, садится на кровать к Рене – конечно, никакого письма он не пишет, а просто полеживает.

– Царь, – говорит Ван Стипхоут торжественным полушепотом, – как думаешь, может завхоз еще кого-нибудь запихнуть сюда на ночь?

– Исключено. Суббота, кого принесет? Да если бы кому и приспичило переночевать здесь, завхоз живет а Красной Горке, там его и собака не найдет. – Рене помогает другу продумать полезную мысль до конца.

– Эдита будет спать здесь, – объявляет Ван Стипхоут еще торжественней. – Царь, сослужил бы ты мне небольшую службу?

Рене – со всем удовольствием.

– Слетай, купи иогимбин.

Однако это уже немалая служба – аптека где-то в Трстеной.

– Думаешь, понадобится?

– Понадобится, царь, – говорит Ван Стипхоут голосом, вызванным, в сущности, как полагает Рене, глубоким комплексом неполноценности. Побеседуй с ним самим психолог, он наверняка перестал бы испытывать необходимость в возбуждающих химикалиях, а Рене не пришлось бы зря себя утруждать.

– Я убежден, что он тебе не понадобится, – говорит Рене-психолог. – Поверь в себя.

Но Ван Стипхоут мотает головой: нет-нет, дорогой Рене, я-то психолог, но ты – не психолог.

– Я не верю в себя, царь. Понимаешь, я ведь личность психически неуравновешенная. Не обойтись мне без иогимбина, это уж точно. Но раз тебе не хочется… Я полагал, что ты, как товарищ… Съезди, царь, съезди! Привези царю!

Ван Стипхоут нежданно переходит на другой, совершенно не сообразный с ситуацией тон, и поди ж ты – тон действует. Рене улыбается и выходит.

Автобус довозит его до Трстеной. Аптека в деревне уже закрыта. Выручает, правда, звонок возле таблички «ночное дежурство», освещенный лампочкой. Рене звонит – открывается окошко.

Рене: – Будьте любезны, иогимбин.

Из окошка раздается сердитый женский голос:

– Иогимбин только по рецепту врача.

Голос уверен, что у Рене рецепта нет, и посему даже не ждет, пока эта уверенность подтвердится, – окошко захлопывается. Рене звонит снова. Окошко не открывается. Рене с минуту медлит – пусть голос решит, что проситель ушел и что звонит уже кто-то другой, – и снова нажимает на звонок. Хитрость удалась – окошко открывается.

– Будьте столь добры, – говорит Рене предельно любезно и просовывает голову в окошко, чтобы не так-то просто было его захлопнуть. – Это не для меня.

Аптекарша – Рене теперь ее видит – крупная женщина средних лет, но еще вполне привлекательная. Он улыбается ей:

– Моему другу это срочно и позарез нужно. Вся его дальнейшая судьба зависит в эту минуту от того, принесу ли я ему иогимбин или нет!

Аптекарша в ответ на улыбку не улыбается, но красноречие Рене смягчает ее.

– Подождите, – говорит она.

Рене вытягивает голову из окошка – оно снова захлопывается. Откроется или не откроется? Открывается. Сперва оттуда доносится цена, потом на подоконнике возникает желанное лекарство. Пока Рене расплачивается, до ушей его долетает еще и сопутствующее пожелание:

– А вашему другу передайте – чтоб ему пусто было!

На обратном пути Рене удается остановить только мотоциклиста. Он взгромождается на тандем, обнимает за талию неизвестного мужчину и, по мере того как мотоцикл набирает скорость, наслаждается ядреным освежающим воздухом. Когда несешься на мотоцикле, ведь этот свежий воздух еще и студен, но как-то иначе, чем бывает студен зимний воздух в этих краях. Он напоен сейчас чем-то особым, пахучим. Рене живет здесь без малого уже два месяца. На холмах темнеют лишь островки синего снега, в одном дворе кто-то играет на скрипке. Наступает весна.

Но что видит Рене, вернувшись в общежитие? Ван Стипхоут спит на одной из четырех кроватей гостиной, а Эдита, сидя на другой, читает журнал «Светова литература»^[25].

– Сказал, что перетрудился, был даже сердечный приступ, думала, придется врача вызывать, но он уснул. Где ты был?

– Ездил в деревню по делу.

Рене садится, какое-то время беседует с Эдитой, но Ван Стипхоут не просыпается. Мгновенье Рене смотрит на Эдиту с мыслью, недостойной друга. Но даже при такой мысли Эдита ему не нравится.

– Покойной ночи, – говорит он и удаляется в свою комнату с иогимбином.

[15]

ВСТРЕЧА БУДТО ИЗ СНОВИДЕНЬЯ

Неужто и правда к нам тянутся, как к Толстому? – приходит в изумление Рене, когда в воскресенье после полудня заявляется в общежитие двоюродный брат Эдиты, братиславчанин, который был тут, как известно, всего на прошлой неделе.

Однако Толстой здесь ни при чем: двоюродный брат горит желанием съездить в недалекий городок и поблагодарить за радушие, с каким был встречен там неделю назад – тогда якобы поблагодарить он забыл. Зовут его Милан.

Странный повод для столь долгого путешествия, думает Рене, и тотчас предлагает Милану, с которым сразу переходит на «ты», дабы не делать разницы между ним и Эдитой, нечто совершенно другое:

– Поедем-ка лучше со мной в деревню – агитировать.

Уехать с агитбригадой и не мешать Ван Стипхоуту, Рене решил еще утром. Милан соглашается, и Рене доволен: он покажет братиславчанину то, что тот наверняка еще не видал. Как хозяйка какого-нибудь деревенского дома усадит их в кухне и как потом неторопливо войдет» туда хозяин, поздоровается: «Слава Иисусу Христу!», протянет им руку, скажет: «Надобно коровам корму задать» – и не спеша опять выйдет; битый час они будут дожидаться его, а потом он снова неторопливо войдет, подсядет к ним и, вытащив табак, станет скручивать цигарку; они спросят его: «Ну как, напоили?», а он ответит: «Работы завсегда хватает». Они опять спросят: «А знаете, зачем мы пришли к вам? Подпи́шете?», а он: «Нет, право слово», они: «А почему?», и тут за хозяина ответит хозяйка: «Когда все подпишут, и за нами дело не станет, а они: «Каждый так говорит, но кооператив все равно здесь когда-нибудь будет, и вы это хорошо знаете», и тут снова возьмет слово хозяин: «Ну когда будет, тогда будет», и на том разговор кончится – а что еще они могут сказать?

Рене с Миланом идут к перекрестку, но стоявший там заводской голубой автобус уходит у них из-под носа.

– Возвращаться не будем, не нужно мешать, – говорит Рене. – Попробуем добраться до деревни на попутке.

Однако случайная легковушка довозит их только до Тврдошина, именно до того городка, куда всей душой стремился Милан, чтобы выразить свою благодарность. А в городке – словно по чьему-то волшебству – ни одного средства передвижения. Теперь очередь Милана выдвинуть свое предложение:

– Уж раз мы здесь, зайдем, что ли, к Эдиткиным знакомым, все-таки поблагодарить надо.

Рене: – Пошли.

Деревянная калитка пропускает их к одноэтажному домику на площади. Милан идет первым, Рене с безучастным видом – за ним. Дома – хозяйка, хозяин и мальчик. Они радушно встречают их, приглашая зайти. Дочери дома нет. Правда, хозяйка – Рене подмечает – тут же посылает куда-то мальчика. Гостей усаживают за стол, и Милан наконец получает возможность поблагодарить хозяев за их недавнее гостеприимство.

– Да что вы, какая благодарность, вы же Эдитин брат!

Итак, предлог, под каким они сюда проникли и какой казался Рене довольно-таки несуразным, не был подвергнут хозяевами более глубокому анализу.

Они сидят за столом, посреди него шахматная доска из вощанки, и разговор волей-неволей разворачивается в этом направлении. Рене в вопросах спорта весьма просвещен. Он перебирает с хозяином дома последние газетные новости – как раз сейчас проходит матч на первенство мира между Ботвинником и Талем. Таль лидирует.

Рене: – Ставлю на Таля.

Хозяин дома: – А я – на Ботвинника.

Рене: – Ботвинник, пожалуй, для чемпиона мира уже слабоват. Уже не один год удерживает свое звание с большим трудом. Бронштейн и Смыслов заставили его попотеть, пока он взял над ними верх.

Хозяин дома: – Таль – турнирный игрок, не владеющий теорией. Его победил бы любой чехословацкий шахматист в игре по переписке.

Ни Рене, ни Милан не имеют и понятия, что такое шахматная игра по переписке.

Хозяин дома просвещает их, объясняя также и преимущества игры по переписке перед турнирной игрой: это прежде всего теоретическая подготовленность.

– Понятно – разом говорят Рене и Милан, и тут входит красивая семнадцатилетняя девушка, пунцовая от быстрого бега. Оказывается, у подружки день рождения, а брат вот оторвал ее от самого интересного. «Я ведь совсем пьяная», – выкладывает тут же девушка, а хозяин дома при этом хмурится. «Опьянела, – добавляет она, – хоть и выпила-то всего одну рюмочку».

Завязывается разговор о выгодах и невыгодах журналистики, к изучению которой девушка готовит себя – заканчивая в этом году школу, она уже сдала приемные экзамены^[26]. По этому вопросу у Рене тоже есть что сказать, и мнение его имеет определенный вес – как-никак он сам журналист, хотя всего лишь заводского масштаба. Милан, изучающий геологию, тоже не тушуется, когда речь заходит о горных породах. Обоих симпатичных юношей приглашают отужинать. Опять будет за что благодарить, думает Рене. Но пора и честь знать: скоро поезд, который доставит их в Нижнюю. Поблагодарив за ужин, они прощаются с хозяевами дома и в сопровождении девушки идут на вокзал.

Но увы – на поезд опаздывают и возвращаются. По дороге с вокзала Милан и Ева уславливаются насчет сентября – к тому времени Ева, скорей всего, уже будет учиться в Братиславе. Рене становится грустно, и он предлагает Еве перейти на «ты».

И вот снова молодые люди сидят в комнате за столом, где сидели и час назад, но атмосфера сейчас совершенно другая: родители Евы отправились в гости. Ева ставит на плиту в углу комнаты воду для кофе.

– Вода скоро закипит, – говорит она и садится на тот конец тахты, который ближе к стулу Рене.

– Тебя что спрашивали на приемных? – интересуется Милан, а Рене под столом пододвигает свою ногу к ноге Евы.

Девушка вперяет любопытный взгляд в лицо Рене, однако ногу не отставляет.

– Спрашивали, как начинается «Манифест» или что-то в этом роде.

Диван у печи вдруг начинает поскрипывать – на нем, оказывается, спал мальчик. Он садится и молча таращится на них.

– Уже закипает, – говорит Ева и идет заварить кофе.

Поставив на середину стола, на шахматную вощанку, полный кофейник, каждому подает чашку – сперва наливает Рене, потом Милану, сидящему на противоположном конце эллиптического стола, и снова опускается на тахту, но на сей раз уже с той стороны, где сидит Милан.

– Когда идет следующий поезд? – спрашивает Рене по возможности небрежным тоном.

– Через час, – говорит Ева, глядя на Милана. Милан смеется и заглядывает под стол.

– Это твоя нога? – спрашивает он.

– Моя, – отвечает Ева и тоже смеется.

Милан: – А я-то думал, что ударил по ножке стола.

Ева: – И по ножке стола нечего тебе тут ударять.

Рене молча улыбается. Он старше Милана года на четыре и делает вид, что рад за него. Но на самом деле – вовсе не рад. Пытается скрыть новое для этого вечера чувство – ревность. Из ревности выпивает свой кофе единым духом.

– Выпьешь еще?

Ева встает и, обойдя стол, наливает ему вторую чашку: потом снова садится, но уже на тот конец тахты, что ближе к Рене. Он без промедления придвигает свою ногу к ее ноге, и Ева не отстраняется.

Сонный мальчик зевает и потихоньку снова опускается на свой диван.

– Который час? – спрашивает Милан. Теперь его черед выпить кофе единым духом, что он и делает, однако второй чашки ему никто не наливает.

Рене молчит, часов у него нет. Вторую чашку отхлебывает по капельке. Девичье колено согревает. Ревности как не бывало – в душе Рене ее сменяет мужское довольство, и он вспоминает чудесные слова из Гофмана, которые когда-то знал наизусть: «Я не помню, сударь, чтобы я видела вас где-то прежде, до Берлина, но почему же ваше лицо и весь ваш облик кажутся мне такими знакомыми? У меня такое чувство, словно в очень давние времена нас с вами связывала тесная дружба; но было это в какой-то очень далекой стране и при каких-то особых, странных обстоятельствах. Прошу вас, сударь, выведите меня из этой неизвестности, и, если только меня не обманывает ваше сходство с кем-то другим, давайте возобновим ту давнюю дружбу, которая, как дивное сновидение, покоится в моих смутных воспоминаниях». А не встречал ли он эту девушку уже где-то раньше? Не слыхал ли ее имени? Ее голоса? Было ли это в автобусе, в поезде или в сновидении? Однако к поезду на сей раз надо действительно поспеть вовремя. Рене поднимается первым.

– Теперь, должно быть, долго не попаду на Ораву, но напишу тебе, – прощаясь на станции, говорит Милан Еве.

Писать – это, конечно, можно, но на турнире надо присутствовать.

[16]

РОЖДАЕТСЯ ХРОНИКА

Но гостиная не всегда бывает свободной, Тршиска с Годковицким не всегда отсутствуют. Как же быть Ван Стипхоуту и Рене, если они горят желанием разрешить проблему интима, которая видится им теперь так явственно, словно лежит прямо на ладони наступающей весны? Выход один: восстановить мир между Тршиской и Годковицким.

Однажды, когда они готовы уже перейти в решительное наступление, в квартире гаснет свет. Дома нет ни Тршиски, ни Ван Стипхоута, гостиная тоже пуста, лишь в одной комнате пишет что-то Рене, а в другой полеживает инженер Годковицкий. Свет гаснет, Рене благоговейно ждет, что он вот-вот зажжется. Тьма кромешная, и кажется, что ей конца не будет. Терпение у Рене иссякает, и он кричит:

– Годковицкий!

А дома ли он? Но Годковицкий дома. Полная темнота не мешает ему нежиться в постели. Однако на призыв Рене он встает и выходит в переднюю. Появляется в ней и Рене.

Рене: – У тебя тоже темно?

Годковицкий разражается смехом: – Нну, ддруже, ттемно, ккак в заднице. Ффакт.

Годковицкому, человеку маленького росточка, все смешно, любую жизненную ситуацию, в какую попадает, он рассматривает как повод посмеяться – ведь она, чего доброго, может обернуться так, что он и сам станет посмешищем, и посему эту вероятность старается опередить собственным смехом.

Рене: – Пожалуй, выбило пробки. Тебе, как инженеру, надо бы на это дело взглянуть. Давай-ка, друже.

Инженерское самолюбие Годковицкого как нельзя более польщено. Он подходит к коробке с пробками и заливается смехом. Ему не дотянуться до коробки, не то что рослому Рене. Годковицкий отправляется в комнату за стулом; а вдруг и со стула не достанет? Тем временем Рене в своей комнате нашаривает где-то спички. Годковицкий залезает на стул – порядок, дотянется. Но все равно опять смеется. Отвинчивает первую пробку, Рене светит ему спичкой.

Годковицкий: – Ээтта в ппорядке, ддруже!

И опять в смех. Вкручивает пробку обратно, но прилагает слишком много стараний – фарфор в руке у него рассыпается.

Годковицкий: – Ббога ддушу… Ттреснула! Ффакт, ддруже!

И Рене ничего не остается, как посмеяться. Чиркает спичками, светит, Годковицкий трудится дальше. Откручивает вторую пробку, смеется.

– Ээтта ттоже в ппорядке, ддруже!

Рене за вкручиванием второй пробки следит настороженно – лопнет она или нет? Годковицкий вкручивает бережно, но добросовестно. Вторую пробку постигает та же участь.

Годковицкий: – Ббога…

Оба взрываются смехом, и он набирает силу, когда Годковицкий принимается за третью пробку: если и эта лопнет, произойдет что-то фантастическое, думает Рене, но Годковицкий явно собирается довести дело до конца. Однако не доводит – прежде чем он успевает открутить третью пробку, зажигается свет во всей квартире, и именно в эту минуту входит Тршиска. Увидев инженера Годковицкого на стуле под коробкой с пробками, он восторженно восклицает:

– Вы идиот, Годковицкий, неужели не понимаете, что это идет от центрального предохранителя?

Тршиска не более чем техник, Годковицкий – инженер, таких, как они, на заводе уйма, по мнению Рене, здесь это одна из основных боевых диспозиций: более опытные против более образованных, и образец такой диспозиции – не далее как у них в квартире. Годковицкий покатывается со смеху – он знает, что главное еще впереди. И Рене предчувствует это, но поневоле смеется вместе с ним.

– Отткуда ммне этто ззнать? – тянет Годковицкий еще с минуту, но взгляд Тршиски уже падает на пол, где видимо-невидимо фарфоровых черепков.

– Иисус Мария! Это он все изничтожил! И после этого он еще инженер называется!

– Яя нне ппрактик, яя ппо ннаучной ччасти, – захлебывается от смеха Годковицкий и слезает со стула. Наказание за это контрнаступление не минет его.

Тршиска: – Да ведь и абсолютный тупица такого не сотворит!

И Рене в припадке смеха, заразившего и его, понимает, что последняя надежда на перемещение Годковицкого к Тршиске или наоборот в эту минуту лопнула раз и навсегда.

А у молодых людей – как у Рене, так и у Ван Стипхоута – на углубление завязанных ими отношений с молодыми женщинами отпущено мало времени: не только новая симпатия Рене Ева готовится с сентября посвятить себя изучению журналистики, но и Ван Стипхоут в столь памятное для Рене воскресенье узнает, что крановщице осточертел кран, и она снова решила поступать в вуз, на сей раз – в Пражский университет на востоковедение.

– Кто знает, может, она и на кран-то пошла лишь затем, чтобы легче попасть на столь заманчивый факультет, – язвит Рене, обмениваясь с другом воскресными впечатлениями. Ван Стипхоут соглашается и возвещает:

– Не беспокойся, царь! Предотвращу! До сентября – женюсь! И тебе советую поступить так же!

Скорая женитьба представляется Рене хоть и упоительной, но нереальной идеей, и потому он изъявляет готовность попытаться осуществить пусть более пошлую, зато жизненную идею – идею их совместного проживания. Для этой цели они решают обратиться непосредственно к самому директору.

С тех пор как Рене поступил на завод, он беседовал с директором один раз, а Ван Стипхоут и вовсе ни разу. Иногда, правда, друзья захаживают в секретариат директора поболтать с доктором Сикорой, а на худой конец, если он отсутствует, и с секретаршей, с которой, особенно Ван Стипхоут, успели подружиться.

– Товарищ Пухла, так как и что? – кричит он прямо с порога.

И товарищ Пухла улыбается:

– Кофе не будет.

Ван Стипхоут: – А вы из фонда попотчуйте, из фонда! Внесите в графу «Делегация» и дайте испить! Сливовицы не имеется?

Товарищ Пухла: – Ни капли.

Но она способна выразиться и иначе: – Дерьмо, а не сливовица.

– Ха-ха-ха! – восторженно гогочет тогда Ван Стипхоут, словно уже разжился сливовицей. – Това-а-арищ Пу-у-ухла-а!

Нельзя сказать, чтобы товарищ Пухла не благоволила к ним, но когда в секретариате шла обычная повседневная кутерьма, так и она была не всесильна. Но подчас им везло – они заходили в секретариат как раз в тот момент, когда случалось нечто из ряда вон выходящее, как, например, заседание комиссии или директора навещал директор иного, скажем, молочного завода, и они глубокомысленно совещались, нельзя ли в пропагандистских целях изготовить копченый овечий сыр – знаменитый словацкий «оштепок» – в виде телевизора; обещанным эквивалентом, вероятно, должен был стать телевизор, которому, надо полагать, все-таки не отводилась обязательная форма «оштепка». Или, скажем, приезжала профсоюзная делегация из Конго. За звуконепроницаемой дверью – идеально непроницаемой, конечно, она не была – раздавался тогда разговор, веселый или серьезный; товарищ Пухла, если звонил телефон, поднимала трубку и неизменно говорила: «Позвоните, пожалуйста, позднее!»; а за ее спиной меж тем кипела вода для долгожданного кофе, весь стол был завален блюдечками, чашечками и ложками, и она, заливая кипятком кофе, вдруг брала да и подсовывала две полные чашечки Ван Стипхоуту и Рене, которые, развалясь в креслах, с нетерпением поджидали блаженной минуты.

– Нате, только пейте мигом.

Когда же наезжали особо редкие гости, в секретариате разливали домашнюю сливовицу и в роли официанта выступал сам доктор Сикора. Ловя удачу, Ван Стипхоут взывал самым что ни на есть страстным образом:

– Дай, Игорь, дай!

– Не могу, ребята, не валяйте дурака, – испуганно говаривал доктор Сикора.

– Ну Игорь, голуба, не будь, не будь! – буйствовал, в такие минуты Ван Стипхоут, и доктор Сикора, пугаясь этого буйства, шептал:

– Налей им! Но чтоб быстро, ребята! Если кто придет, спрячьте!

В большинстве случаев им удавалось мигом расправиться с подношением, но бывало и так: стоило им поднести рюмку ко рту, как нежданно-негаданно отворялась звуконепроницаемая дверь, и на пороге возникал директор. Они почтительно здоровались с ним, он, глядя на них, отвечал как-то невидяще, товарищ Пухла и доктор Сикора цепенели, чувствуя себя пойманными с поличным, но директор, лишь отдав какое-нибудь распоряжение, тотчас исчезал за дверью – таков был их контакт с руководством, другого пока не предвиделось.

Правда, однажды и им довелось принять участие в одном важном событии. Как-то раз Рене встретил в коридоре летящего на всех парах доктора Сикору:

– Послушай, Иван, кто подает сведения в ЧТК?^[27]

– Не знаю, – последовал ответ.

– Редакция отсылает сведения в ЧТК или нет?

– Не знаю, – снова отозвался Рене.

– Послушай, Иван, пойди и составь для ЧТК телеграмму, что в Москву отправляется озвучивающее оборудование. Кайкл введет тебя в курс. Это по распоряжению директора. Когда подготовишь, покажешь мне.

Об озвучивающем оборудовании – изготовляемом на заводе внеочередном заказе для выставки «Пятнадцать лет ЧССР» в Москве – Рене знал, он даже опубликовал статью «Адрес – Москва», однако так и не осмыслил всей важности событий. Задание послать телеграмму в ЧТК преисполнило его особой гордостью. Он мигом разыскал Ван Стипхоута – его-то ведь хлебом не корми, только подкинь что-нибудь этакое. И действительно, стоило Ван Стипхоуту прослышать о том, он тут же доложился женщинам в кадрах, хотя в обычных случаях не испытывал такой потребности:

– Если меня будут спрашивать, скажите, что я пошел телеграфировать в ЧТК!

И друзья развернули широкую кампанию. Они не только составили телеграмму сообразно указаниям завотделом капитального строительства Кайкла, но и решили послать статью «Адрес – Москва» в «Правду»^[28] – пусть Братислава знает, с какой масштабностью здесь работают. К статье весьма кстати была бы и фотография. Рене отправился на поиски заводского фотографа, Ван Стипхоут – красивой женщины за конвейером. Так уж принято: изделие фотографируется в руках самой красивой работницы. Фотографа Рене нашел, но пять девушек, которых привел Ван Стипхоут с конвейера, отнюдь не ласкали взора.

– Что поделаешь, царь, – шепнул Ван Стипхоут Рене. – Не мог иначе – сами захотели. Поставим спиной – и баста.

Но и ставить-то было не́ к чему – озвучивающее оборудование оказалось уже упакованным в ящики.

Текст телеграммы они принесли, согласно распоряжению, в секретариат.

– Дай, Игорь, сливовицы, – завопил Ван Стипхоут уже с порога, – дай домашней, дай же! Видишь, телеграфируем.

На сен раз доктор Сикора налил им без проволочек.

– Обождите здесь, – сказал он и, взяв лист с текстом телеграммы, исчез за звуконепроницаемой дверью. Через минуту выскочил обратно.

– Хорошо, ребята, отправляйте.

Рене взглянул на бумагу, возвращенную доктором Сикорой, и увидел, что директор исправил лишь одно слово: перечеркнул «в утренние» и написал «в послеобеденные».

Итак, даже при столь выдающемся событии, как отправление телеграммы в ЧТК, ни встречи, ни разговора с директором друзья не удостоились.