Текст книги "Чехословацкая повесть. 70-е — 80-е годы"

Автор книги: Владо Беднар

Соавторы: Любомир Фельдек,Валя Стиблова,Ян Костргун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 45 страниц)

– Ну папа… Я хотел просто тебя немного подзадорить!

– Возможно, но вы все это понимаете несколько упрощенно. Одним и тем же это не бывает никогда. Наоборот, всё большей частью совершенно по-другому, чем тебе сначала видится. Разрабатываешь ход операции до малейших подробностей, а…

– Стратегия великой битвы, да? – усмехнулся он добродушно.

– Пожалуй. Да только черта лысого она поможет, если, например, встретится аномальный сосудик там, где по всем правилам анатомии быть его не должно.

– По-твоему, этот твой мальчик действительно такая неразрешимая проблема?

– Битва, заранее обреченная на проигрыш! Ватерлоо – в оценке экспертов. Только неспециалисты мне верят. Говорят то, что и ты, и еще прибавляют: «У вас золотые руки!..» – и тому подобное.

– И все-таки представь, что вдруг удастся…

– Ох, и не говори! Мальчишка уже влез мне в душу. Я не могу к нему относиться как к чужому.

– А это очень мешает?

– Мешает. Недавно оперировал тяжелый случай у товарища по интернату. И это стоило мне нервов.

– А почему ты не дал соперировать кому-нибудь другому?

Я посмотрел на сына и присвистнул. Вспомнил, как мы когда-то с Иткой устраивали взаимные обсуждения всех членов нашей семьи. Как убеждали каждого говорить о себе только правду.

– Почему? – заговорил я наконец. – А потому, что никто не сделал бы этого лучше меня.

Вот так. Ни малейшей иронии. Лишь легкая, хорошо скрытая вспышка уважительного изумления. И чуть сдавленное:

– Так… почему ты тогда, собственно, колеблешься, папа?

Я засмеялся.

– А я откуда знаю? Ладно, больше не буду. Но скажи все-таки, что побудило тебя прийти? Ведь не желание слушать мои рассказы о клинике?..

– Ну, это долго объяснять… У тебя, я вижу, много работы.

– Нет, Ондра, нет, – закрыл я журнал и потянулся. – Без перерыва все равно нельзя. Ты ужинал?

– Что-нибудь легкое я бы…

– Не продолжай! Идем на кухню и посмотрим, что у нас в холодильнике. Можешь мне в это время рассказывать.

Это вышло удачно. Ондра был явно не в своей тарелке – не знал, с чего начать. Пока он доставал приборы и накрывал на стол, не надо было по крайней мере смотреть друг другу в глаза.

– Не знаю, что делать, – вдруг произнес он. – Увяз по уши, и ни туда ни сюда… Словно ехал на лодке и подземной рекой попал в пещеру. Внутри красиво – но становится жутко, потому что не знаешь, как выбраться.

Я поставил на стол бутылку пива и два стакана.

– Ты, я смотрю, поэтом заделался, мальчик!

Он сел и попытался улыбнуться, но получилось лишь слабое, кривенькое подобие улыбки. Примерно такое, с каким накануне смотрела на меня Итка, сокрушаясь, что Ондра несчастлив. Мне стало его жаль.

– Если речь идет о той молодой даме, то мне об этом кое-что уже известно.

Он зарумянился.

– Я так и думал. Мама со мной разговаривает, как с очарованным принцем, попавшим в гнездо сирен. Наверно, вас информировала та учительница, которая ездит к Вискочилу?

Я был слегка задет.

– Сплетни меня отнюдь не занимают, как ты знаешь, – бросил я. – Если не нравится, снимем с повестки эту тему.

– Ну, папа, – испугался он, что меня обидел, – просто я хотел сказать, что все кому не лень болтают…

– А, это безусловно. Тут уж приходится смириться, если, так сказать, предоставляешь повод…

Черт! – мысленно одернул я себя. – Он с тобой откровенно, а ты берешь менторский тон. Так ведь и отпугнуть недолго.

Нет, я его не отпугнул. Должно быть, у него давно уж наболело, а поделиться было не с кем.

– Знаю, – вяло согласился он, следя отсутствующим взглядом, как я накладываю ему в тарелку ломти ветчины и сыра.

Потом заметил это:

– Куда ты, папа, разве я столько съем!

Я добродушно ухмыльнулся:

– Страдания молодого Вертера! Не ешь, не спишь, увядаешь, как лилия.

– Раз ты обо мне все знаешь, посоветуй, как быть. Она меня любит настолько, что даже страшно. Ее муж теперь в полном порядке – во всяком случае, внешне никаких нарушений нет. Только он по сравнению с прежним стал каким-то… заторможенным. Кто не знал его, ничего заметить не может. Смеется, разговаривает, даже пошел работать. Но в чем-то он изменился характером. Был человеком очень тонким, а теперь – шумен и как-то отталкивающе жизнелюбив. Даже внешне погрубел.

– И это той даме не нравится.

– Говорит, она его иногда боится.

– Ей бы радоваться, что он в такой форме.

– Понимаешь, эта операция совершенно выбила ее из колеи. Он для нее был всем. А потом в ней что-то надломилось. У вас ей сказали, что опухоль совсем убрать не удалось и она, видимо, будет расти дальше. Что через год-другой его состояние ухудшится…

– Между тем он продолжает жить и даже процветает – это нарушило ее расчеты, – не мог я удержаться от иронии.

Ондра нахмурился:

– Ты к ней несправедлив. Она его любит. Во всяком случае, любила…

– Пока не появился ты.

Я знал, что говорю ему колкости, но я был искренен.

Он проглотил это.

– Да, пока не появился я. Нельзя поставить это ей в вину. Мы были едва знакомы. Но ты не представляешь себе, до чего она была сокрушена, когда узнала, что с ним! Поэтому-то я и обещал оказать ей протекцию у тебя в клинике. А когда потом муж ее там остался…

– Ты, говоря короче, принял на себя роль благородного рыцаря.

– Папа, не надо все время над этим смеяться…

– Вовсе я не смеюсь. Остался у нас в клинике. И что же дальше?

Ондра сидел, прикусив губу. Потом опять заговорил:

– Она была тут совершенно одна. А у меня как раз были кое-какие дела в Праге, по работе. Мне ее было жалко. Я старался ее убедить, что все кончится хорошо. Не думай, что я воспользовался ее положением. И, собственно, единственное, что мы делали, – это прогуливались каждый вечер по набережной…

– Надеюсь, ее это немного успокоило?

Он не заметил, что я его высмеиваю.

– Не успокоило. Она была совершенно убита. Все повторяла, что, если он не переживет эту операцию, она что-нибудь с собой сделает. Не хотела уезжать домой, пока все не разрешится.

Комментариев уже не требовалось. Это была банальная завязка романа.

– После операции ей сказали, что его должны облучать. Она забрала себе в голову, что опухоль злокачественная.

– Видишь, а он взял да и выкарабкался!

– Она стала ездить к нему в Прагу, потому что облучение продолжалось долго. Возвращалась страшно подавленная. Говорила мне, что это уже не он – совсем другой человек…

Я хмыкнул.

– Прежде это была изумительная пара. Он всегда был такой веселый, остроумный. Я чуть ли не завидовал им – так они чудесно жили.

– Я думаю! После такой передряги присмиреет любой светский лев. Для этого иногда достаточно лишиться гривы!

– Понимаешь, она очень красива и культурна…

– К тому же молода. А около нее теперь человек с сомнительными перспективами, – дополнил я.

– Она прилагала столько усилий, чтобы любить его, как прежде. Но, увы, не смогла.

– Я пытаюсь представить себе, как стал бы рассуждать в подобной ситуации. Если бы, скажем, твою маму в молодости постигло нечто подобное.

– Ну, это же несравнимо, папа! – накинулся он на меня. Вы – медики. С вами этого, наверно, и не могло бы случиться. Вы привыкли смотреть таким вещам в корень.

Я сдержанно покачал головой:

– Нет, Ондра. В такой момент не оставляют другого.

– Мне кажется, ты чересчур строг, папа. Не знаешь, что должен переживать человек, не имеющий отношения к медицине. Когда ее муж возвратился домой, она целые недели жила в страхе, что у него опять появятся эти симптомы. Все спрашивала, не болит ли голова, что чувствует. Вдобавок она еще была в положении.

Я замер.

– В положении? А ты…

– Нет, папа, это от него. Тогда мы с ней еще встречались как друзья. О той беременности она мне вскользь сама сказала. Объяснила этим свою повышенную впечатлительность.

Я отодвинул тарелку. Есть как-то вдруг расхотелось.

– Потом решила, что ее прервет, – продолжал он.

– Ну, тут уж я совсем не понимаю! Надеюсь, это не из-за тебя?

– Нет, – произнес он неуверенно. – Во всяком случае, не думаю… Я знаю, что она даже советовалась в клинике, правильно ли они поступят, если сейчас будут иметь детей. Кто-то из врачей сказал, что лучше подождать.

Я уже был по горло сыт этим романом. Итка права – я не психолог и не настолько долготерпелив, чтобы вникать во всякие эмоциональные перипетии. И Митя укорял меня, что я не в состоянии понять всей сложности человеческих отношений. Я сделал над собой усилие. Митя-то потому и отдалился от меня в студенческие годы. А тут мой сын. Он ждет, что я ему помогу советом. Выглядит как после болезни – бледный, похудевший.

Я постарался говорить спокойно:

– Как далеко это у вас зашло, когда она решила прервать беременность?

– Не было между нами ничего, уверяю тебя. Только потом, много позднее, когда муж окончательно пришел в норму. Он уезжал время от времени в Прагу – на освидетельствования.

Я ничего не мог с собой поделать, мною опять овладевало бешенство.

– Понятно, такую возможность грех было бы упустить, – сказал я. – Только меня не занимает, переспал ли ты с ней к тому времени. Я хочу знать: существовали тогда уже эти ваши взаимные чувства?..

– Пожалуй, – согласился он. – Хотя мы еще не открылись друг другу. Это однажды налетело на нас, как лавина; но тогда у нее с этим давно уже было в порядке. Она призналась, что ее тянуло ко мне с первых дней знакомства. Боролась с собой, но чем дальше, тем это было сильней. Тут только я понял, что со мной происходило то же.

Он говорил как шестиклассник. Хотелось вылить ему на голову ушат воды.

– Она не упрекала тебя в том, что сделала аборт?

– Нет. Ее, скорее, пугала мысль, что муж умрет и она останется одна с его ребенком, который, может быть, не будет и вполне здоровым.

– Пугала мысль! И это тебе кажется естественным? Другая на ее месте сказала бы: «Если умрет, то хоть со мной останется его ребенок!»

– Поверь, она не такая, как большинство женщин. Не может притворяться, и это я в ней ценю. Мужа она жалеет, но в то же время говорит, что любить его больше не может.

– И потому спокойно ему изменяет.

– Опять-таки ты к ней несправедлив. У нас давно уже нет близких отношений, потому что иначе было бы нечестно. Встречаемся все трое как друзья…

– И для чего, скажи, пожалуйста? Только поддерживаете в себе под покровом дружбы эту противоестественную любовь. Зачем ты это делаешь?

– Не знаю. Мне достаточно сознания, что она в этом не одинока.

– В чем?

– Ну… Я же тебе объяснил…

– Не объяснил. Ее муж теперь поправился. Ходит даже на работу… возможно, и живет с ней как с женой. Чего ты ждешь? Пока он умрет?

Он смутился. Опустил глаза.

– Ты не хочешь меня понять, папа…

– Ты сам не хочешь себя понять, Ондра! Знаешь, кем ты мне представляешься? Офицером запаса. Рыцарем печального образа. Стоишь навытяжку и ждешь, когда освободится место.

Он закрыл лицо руками.

– Это не так, папа, не так, – твердил он с несчастным видом. – Ты это видишь слишком упрощенно. Я уже несколько раз хотел с ней расстаться. Не ходил к ним, но она всегда снова меня вызывала и говорила, что без меня ей не жить. Она действительно способна что-нибудь над собой сделать.

– Ну если так, пускай уйдет от мужа!

– И это я ей предлагал. Даже хотел поговорить с ним сам, но она ужасно испугалась. Сказала, что он с этим никогда не примирится и нам остается только ждать.

– Знаешь, как это называют? – иронически усмехнулся я. – Сидеть между двух стульев. А у тебя… нет никакой приятельницы?

Он неуверенно покачал головой:

– Ничего сколько-нибудь серьезного. И потом, если существует она, как я мог бы…

– Видишь, вот это как раз тоже очень скверно.

– Она не хочет даже, чтобы я поехал в научную командировку, самая мысль об этом для нее невыносима.

– Хорошо, что ты едешь, – сказал я. – И будь я на твоем месте…

Он умоляюще смотрел на меня.

– Будь я на твоем месте, – повторил я твердо, – я сжег бы за собой все мосты. Убедил бы ее, что ей надо заботиться о своем муже и забыть о тебе. Иначе все это комедия: как ее супружество, так и ваша любовь. Конечно, через годик-другой в жизни столько может измениться…

– Ну вот, ты и сам допускаешь, что через годик-другой…

– Не упрощай этого, Ондра. На твоем месте я не допустил бы никакого компромисса. Каждый из вас должен жить своей жизнью, просто-напросто разойтись и не морочить себе голову – другого пути нет.

– Не знаю, смог ли бы я сказать ей это так прямо.

– Только прямо, и не иначе. Если ваши чувства так глубоки, им не страшна никакая разлука.

– Однажды я нашел у нее две коробочки порошков от бессонницы. Она не хотела признать, для чего носит их при себе. Как думаешь, может она что-нибудь с собой сделать?

Помиловать ее я уже не мог, мне было ясно, что Ондру она мучит. Фантом красавицы с длинными волосами, схваченными на старинный манер лентой, рассеялся. Теперь я дал бы голову на отсечение, что тогда в клинике у нее были накладные ресницы и броские тени у глаз.

– Я бы этого не боялся, – сухо перебил я. – Когда носят порошки в дамской сумочке, это скорее всего – показуха. Ей следовало бы перестать думать о себе одной. Тебе не кажется, что в сложившейся ситуации ее мужу во сто крат тяжелей? А она этого не видит. И твоих проблем не видит. Даже не дает тебе спокойно работать! Скажешь, я не прав?

– Прав, папа, но только…

– Что, только?

– Я не хотел бы утяжелять ее состояние упреками.

– Утяжелять? Тем, что сказал бы правду?

Он молчал.

Мне казалось, теперь эта их пастораль окончательно порушена. Я украдкой разглядывал Ондру. На нем была белая рубашка с мятым отложным воротничком. Светлые волосы у шеи слегка кудрявились и уже требовали ножниц. Хорошо, что он не хирург, подумал я. Пальцы-то неплохие, а решительности недостает, и сердцем чересчур раним.

Он убрал со стола и стал мыть тарелки. Я снова почувствовал к нему жалость.

– Может, я и не прав, Ондра, – попытался я смягчить свою непримиримость. – Если хочешь, забудь все, что я здесь сказал. Ты ведь знаешь, мы никогда вам не навязывали своих мнений. Ты сам пришел ко мне и спросил. Мама, возможно, посмотрела бы на подобные вещи иначе.

Он качнул головой и усмехнулся.

– Где там! В таких вопросах у вас прямо исключительная солидарность. Идеальная пара, никогда не знавшая сложностей и путаницы в отношениях.

Так ли это? Я вспомнил Митю. Потом медсестру Зиту. Нет, в личной жизни мы с Иткой действительно ничего не напутали. Но надо было прилагать к тому усилия.

– Либо прилагавшая усилия к тому, чтоб их не знать, – вслух произнес я.

– Ну, видимо, больших усилий вам не требовалось. Знаешь, папа, – добавил он с жаром, – если я мог бы жить с кем-то, как живете вы с мамой, я ни о чем другом бы и не мечтал!

Что ж, в общем-то естественно, что он так считает. И слышать это было мне приятно. Он задумался, и мне почудились в его безмолвии воспоминания о детстве, о наших походах, о цирковом фургоне… Все-таки что-то от тех времен сохранилось в нем как добрый и неиссякаемый вклад. Я начал верить, что он выйдет из этого своего тупика, из пещеры с подземной рекой, где хоть и красиво, но полно предательских рифов, мешающих выбраться на поверхность.

7

Нет, до конца того знаменательного вечера было еще далеко. Ондра договорился по телефону о встрече с каким-то институтским товарищем. Я снова взялся за работу. Телефон – еще бы, как же иначе! – зазвонил десять минут спустя после того, как наконец я углубился в чтение.

Говорила Гладка. Пан профессор, я очень извиняюсь и прочее… Всегда они очень извиняются, а результат один: мне надо ехать в клинику. На этот раз возможен был вариант. Она могла хотеть от меня только совета. Впрочем, я знал Гладку – она всегда формулировала свои SOS желанием получить «только совет».

– Что там у вас?

– Тяжелая авария. Пострадавшие даже не относятся к нашему хирургическому отделению. Их подобрала «скорая», случайно проезжавшая за городом. Черт знает что вообще… но санитар не нашел ничего умнее… у нас лежала его жена, так он решил, что…

– Хорошо, понял…

Я был недоволен, и это чувствовалось по моему голосу. Вообще-то я не такой, но приближалась операция Узлика. Его записали на утро, мне надо было хоть немного отдохнуть.

– Случай ужасный. Жена – с множественными травмами головы, ребенок в одеяльце – с ним вообще не знаем, что делать. Родитель был явно пьян. У него, кажется, только легкое сотрясение мозга, но рука чуть не отрезана напрочь железом кузова.

– Транспортировать их в районную, значит, нельзя…

– Не рискнула бы транспортировать их даже через двор, в наше хирургическое.

– Кто сегодня в клинике?

– Кроупа, Зеленый и я, пан профессор.

Я вздохнул. Состав был не из сильных.

– Вы, очевидно, ждете моего приезда?

Она замолчала. Потом помягчевшим голосом с несколько наигранной растроганностью сказала:

– Нам бы этого очень хотелось.

– Ну ладно, – покорно сказал я.

Что еще оставалось ответить? Я начал одеваться. Если бы тут хоть была Итка, она поехала бы со мной и подготовила четкое неврологическое заключение. Мало кто из их отделения дает нам четкие ответы на вопросы, которые нас интересуют. Итка же черным по белому напишет: данные обследования говорят за кровотечение, рекомендую ревизию там-то и там-то. Ошибается она редко. Рентген обычно подтверждает подозрение на кровоизлияние – мы можем сделать пункцию и удалить его.

Да, Итки мне сегодня особенно недоставало. Дорогой я мог бы поговорить с ней об Ондре, еще раз взвесить результаты обследования Узлика… Ее недоставало мне всегда, даже когда она отсутствовала один день, а тут был трехдневный конгресс.

Я завел мотор и поехал по затихшей вечерней Праге. Улицы затягивало мглой – словно был конец октября. Стал даже сеяться дождик. Когда я выехал на проспект, меня остановил сигнал постового.

– Вы доктор? Тут человек без сознания.

Ну разумеется, у меня на стекле змейка. Я вышел. Вид у молоденького постового был испуганный. Возле дома на тротуаре лежал навзничь какой-то парнюга. Он хрипло и трудно дышал. По подбородку и воротнику пиджака растекалась блевотина, резко пахнущая алкоголем. Возле недвижного парня стояла сногсшибательного вида девица. Даже в смутном свете уличного фонаря видно было, что она размалевана, как для канкана.

– Я ему лажу: такси вызывай, покараулю. Плохо человеку, не видите?.. – во вздорных интонациях слышался акцент героини «Пигмалиона» в начале ее карьеры – Я-то ведь понимаю, правда? Чего канителиться, на ноги поднимать! Довезите до дому, а я уложу…

– В вытрезвитель его надо, – сказал я постовому. – Он пьян. Если хотите, позвоню туда из клиники и попрошу, чтобы за ним прислали. Повернем только его на бок, а то может задохнуться, если опять будет рвота.

– Еще чего! – стала кричать размалеванная. – Я те дам вытрезвитель! Пепику плохо – а он… Заместо человеку полежать дать – сразу к Аполинаржу!

«К Аполинаржу!» Ей, как и следовало предполагать, не впервой было слышать о вытрезвителе.

– Послушайте, ведь перед вами врач, – напомнил постовой.

На нее это не произвело впечатления.

– А кто его знает, врач или грач, – отозвалась она, – Пепику плохо – а он хоть бы хны! Да я к такому врачу и кошку не свела бы!

– Поосторожнее, гражданка, вас за подобные слова можно привлечь…

Она икнула и прикрыла рот рукой.

– Простите, гражданин постовой. Разволновалась невозможно как. У Пепика живот схватило, он и дерябнул-то самую малость. Подумаешь – делов! А этот врач сразу: «Пьян! Вытрезвитель!..»

У тротуара притормозила кремовая «волга»:

– Что у вас?

Постовой вытянулся и отрапортовал. Его старший коллега понимающе оценил обстановку.

– В вытрезвитель позвоним сами. Вы тут подежурьте, пока не приедут, – сказал он младшему. – А вас прошу поехать с нами, садитесь! – обратился он к девице, потерявшей вдруг дар речи.

Теперь на очереди был я. Он внимательно посмотрел на меня и ни с того ни с сего разулыбался:

– Это вы, пан профессор? Узнаете?

Не узнаю. Всегда невероятно стыдно, если кто-то называет себя, а я никак не соображу, какое он ко мне имеет отношение. Стараюсь скрыть это, делаю вид, что хорошо его знаю, – его-то, как не знать! Итка надо мной подсмеивается, а я ничего не могу поделать. Конечно, я не в состоянии упомнить всех, и это каждый вполне может понять.

Увы, не тут-то было! Вернее: каждый – да, а вот каждый конкретный человек понять этого никак не хочет. Его неповторимый случай забыть просто невозможно.

– Узнаю, – неуверенно отвечаю я. – Лежали у нас в клинике.

– Нет, – протестует он нетерпеливо, – это мой брат лежал!

– Ну как же! – говорю я ему в утешение. – Спутал. Вы так похожи.

– Мы не похожи, – поправляет он упрямо. – Доктор из «неотложки» тогда сказал: «Болит в крестце? Не можешь за малой нуждой! Ясно! Без операции не обойтись. Лучше всего езжайте прямо в нейрохирургическое». Ну, я брата в охапку – и к вам. Секретарша хотела меня выставить, а я дождался вас во дворе. Вы его сразу и положили.

Я перевел дух. Он обозначил симптомы так ясно, что я опять был на коне.

– Очень даже припоминаю, – стал я импровизировать. – Его оперировали в тот же день, межпозвонковый диск это был. И брату сразу стало легче.

Он просиял.

– Ну точно. Память-то у вас какая! Знали бы вы, как брат вам благодарен! Не будь вас, что бы с ним теперь было!

То же, что и без меня, мысленно говорю я. Попал бы на операционный стол на день-другой позже, потому что симптомы имел, что называется, хрестоматийные. Почему мне так часто приходится играть роль спасителя!

– Надеюсь, у него все в порядке, – забормотал я пристыженно.

Офицеру службы безопасности я доставил удовольствие, но сам при этом чувствовал себя обманщиком.

Он заверил меня, что у брата все в порядке. Скоро десять лет, как его оперировали. Уже и волос стал с проседью – тогда-то был еще черный, курчавый…

– Зато у меня была лысина уже к тридцати, – добавил он, мягко укоряя, что я спутал его с братом.

– Когда вы в головном уборе, этого не видно, – набравшись наглости, сказал я.

Он благодарил за то, что я взглянул на пьяного, и горячо жал руку, но мне было не по себе. Где-то за спиной посмеивалась Итка.

Переодевшись в клинике, я решил заглянуть сначала в «Скорую помощь». Нигде не видно было ни докторов, ни пострадавших.

– Врачи в операционной, – объявила сестра и даже не улыбнулась мне при этом.

Глаза ее были опущены, и инструменты в стерилизатор бросала она необычно шумно. Какая это? Зденка, у которой вечные неприятности с мужем, или Аничка – мать двоих детей, приносящая на работу вязанье? У обеих одинаково светлые, забранные под шапочку волосы, обе бледные и усталые, как большинство сестер, часто дежурящих ночью. Аничка. Я уже это знал наверняка.

– Как дела, Аничка? – спросил я.

Сжав губы, она кивком указала на кушетку у двери. Под простыней там вырисовывалось что-то, чего я в первый момент не заметил. Приподнял ткань – труп младенца. Пух светлых волосиков, тельце в перевязочках уже посинело, надо лбом большой кровоподтек. У младенца проломлен череп. Хрупкая пластинка еще не сросшейся кости. Ей предстояло слиться с остальными костями черепа, сделав головку ребенка менее уязвимой, – в период, когда он начнет выходить из-под неустанной и неусыпной материнской опеки.

Неустанной и неусыпной! Хорошо же опекали этого ребенка родители! Во мне закипал гнев. По щекам Анички бежали слезы. Она не вытирала их, стыдилась, не хотела, чтобы я заметил.

Я сжал ее плечо.

– Я знаю, это страшно, когда такой ребенок…

– Этот мужик был пьян! – взорвалась Аничка. – В стельку! Не мог самостоятельно идти, санитар его поддерживал. Лопотал что-то про именины у брата, что даст нам торт, который у него в машине. Рука у него была ранена, кровь закапала весь коридор. Потом здесь рухнул. Понятия не имеет, что убил своего ребенка. Жену сразу же повезли на рентген, у нее разбита голова…

Она перестала плакать, но руки ее, укладывающие в стерилизатор зажимы и пинцеты, заметно дрожали.

Хирурги в операционной уже делали свое дело, не ждали моего прихода. Иначе и быть не могло: я основательно задержался в пути. Торопливо мою руки, одеваю стерильное белье.

– Что вы успели?

Пытаюсь сориентироваться, но не понимаю происходящего. Гладка – старшая, почему оперирует не она? Кидает на меня поверх марлевой повязки робкий взгляд.

– У него был полностью перерезан нерв на руке, – говорит она. – Чистая резаная рана – решили сразу же зашить…

Это я понимаю, но почему оперирует Зеленый, младший из группы? Правда, он часто работает с Ружичкой, и периферические нервы он знает, но все же… при том, что меня вызвали из дому…

– Мы начали без вас, – продолжает извиняющимся тоном Гладка, догадываясь, о чем я думаю. – Женщина будет много тяжелее, там вы нам более необходимы.

Зеленый склонился над микроскопом, а Гладка с Кроупой ему ассистируют. Я вижу обнаженный локтевой нерв на предплечье. Оперируют в бескровном поле, рука стянута манжетой тонометра. Обе части перерезанного нерва отделены друг от друга почти неразличимым пространством, у них острые края – явно чистая резаная рана. Зеленый соединяет микроскопическими стежками отдельные волоконца нерва. Тончайшая нить неразличима, видны лишь осторожные движения его руки. Из округлого жеста могу только догадаться, что он вяжет узел или захватывает стежком оболочку нервного пучка.

Пациент временами беспокоен. Мои врачи сделали только местное обезболивание, а этого почти всегда недостаточно. В руках у Кроупы шприц, и подкожной иглой он то и дело добавляет анестезию. Кроупа весь потный, словно вылез из сауны.

– Почему не делаете под наркозом?

– Пострадавший пьян, – вполголоса объясняет Гладка. – Мы боялись. У нас ведь было несколько случаев тяжелого помешательства, когда наркоз соединялся с алкоголем…

Она права, пожалуй. Оперируемый хоть и делает иногда резкое движение, но не стонет. Не просыпается.

Зеленый работает так, словно меня там и нет. Не позволяет себе реагировать на мое присутствие. Отрадно это видеть. Он знает: микрохирургическая техника – немыслимо трудоемкое дело. Достаточно малейшей невнимательности, и пучок волокон выскользнет – тогда начинай все сначала.

Сосредоточенно сшивает оболочку нерва. Наконец может сделать маленький перерыв. Поднимает на меня глаза. Они усталые и покрасневшие, но излучают радость и уверенность. Он собирается подняться, чтобы уступить мне место.

– Нет, нет, – останавливаю я его. – Заканчивайте сами.

Я оглядел операционное поле. То, что он сделал, было великолепно. Когда он научился? Однажды я спросил его, чем он хочет в будущем заниматься. Он сказал, микрохирургической техникой. Я не придал этому большого значения. Каждый молодой врач стремится получить доступ к этой работе, а он у нас был самый молодой. Но, видно, он не только говорил. Научился тому, что до сих пор не умеет и Гладка, не говоря уж о главвраче Кроупе. Человеку, лежащему на столе, он спас руку. При хорошей реабилитации двигательные функции, возможно, совсем не будут нарушены.

– Отлично, – похвалил я его.

Зеленый смущенно заморгал и ничего не ответил. Мои врачи не очень-то привыкли к похвалам. Он снова склонился над больным. Кроупа на минутку ослабил манжет тонометра – произвести эвакуацию крови. Зеленый скоагулировал микропинцетом мелкие сосуды, начавшие кровоточить. Приготовил иглу для внешней оболочки всего нерва. Стал аккуратно накладывать шов, который был уже ясно виден невооруженным глазом.

Операция близилась к завершению. Большое счастье, если нерв можно сшить сразу. Его тонкие волоконца срастутся, как корневище неистребимого растения. Опять побегут по ним импульсы, оживляя руку чудом бессчетных движений. И я вдруг понял: именно это вновь и вновь рождаемое чудо не позволяет нам оставить наш немыслимо тяжелый труд без отдыха и срока, где есть и поражения страшнее самого горчайшего похмелья.

Гладка извиняющимся тоном снова начинает объяснять. Пусть успокоится. Ее решение как ведущего хирурга оперирующей бригады было правильным. Искренно уверяю, что не смог бы провести эту операцию лучше. И, странно, не вижу в Гладкой ни намека на ревность. Как само собой разумеющееся принимается, что Зеленый способен на большее, чем она. Что делать, иные опытные врачи осваивают новые методы, как начинающие. Конечно, женщина есть женщина, но Гладку-то, возможно, охлаждало мое нежелание привлекать ее в сложных случаях.

Теперь короткая передышка. Ждем, когда поступит к нам жена бедолаги, которого прооперировали. Из рентгена звонили, что у нее, видимо, кровоизлияние в обоих полушариях, придется трепанировать дважды. Кроме того, там перелом основания черепа и тяжелые ушибы лица. Общее состояние плохое, придется подключать искусственное дыхание.

Мы сняли маски и распахнули настежь окно – за ним дрожала влажная и темная завеса ночи. А мы тут были как актеры в свете рампы, в ослепляющей белизне халатов – устало щурящиеся донкихоты, готовые ринуться в бой снова и снова. Гладка не поленилась сдернуть и шапочку. Идет к зеркалу – подправить сбившуюся, липкую от пота прическу, но, взглянув на свое отражение, оставляет это намерение и, недовольная, возвращается к креслу.

У Кроупы пересохло в горле. Не выдержав, он приносит из холодильника пиво. Предлагает и мне, но я отказываюсь, я действительно не хочу. Откупорил бутылку и, как грудничок, присосался к горлышку. От удовольствия прикрывает веки, так что Гладка громко прыскает со смеху.

– Как у материнской груди, Пепик, – говорит она. – Жалко, твоя старуха не видит!

Зеленый вместе с операционной сестрой разносит кофе. Для меня в большой глиняной кружке, оставшейся еще от мамы. «Кофе из полуведра», – говорит Итка. Здесь эта кружка потому, что я не приемлю казенных чашечек с золочеными ручками. Операционная сестра – красивая рыжеватая девица с фигурой Юноны. Зеленый ей явно нравится. Она кидает на него глубокие взгляды и расточает похвалы. Быть может, он ей импонирует своим сегодняшним успехом. Да и какая разница! Ведь многим более сильным чувствам дает толчок именно изумление. А Зеленый у нас действительно блеснул.

– Вы сегодня превзошли самого себя, – подчеркиваю я снова и гляжу при этом на сестру, которая с довольным видом вертится на стуле, словно комплимент отпущен ей.

– Мне кажется, периферическая нервная система у вас пойдет.

– Меня это интересует, – скромно отвечает Зеленый, держа свою чашку.

Можно только позавидовать ему. Молодой, красивый парень с четкой перспективой на успех. Как мне известно, счастливо женат, уже есть маленький. Честолюбив настолько, что может чего-то достичь, но не настолько, чтоб испортить отношения с коллегами.

– Зелененький, налей мне еще кофе, – просит Гладка.

Но сразу поправляется:

– Собственно, хватит уже называть тебя «зелененьким», когда ты так сегодня отличился. А я-то, глупая, боялась, как бы нас обоих не турнули из операционной!

– Пани ассистентка, вам один кусок сахара или два? – пытается переменить он тему разговора – покровительственный тон Гладкой, кажется, не очень ему по душе.