Текст книги "Киевские ночи (Роман, повести, рассказы)"
Автор книги: Семен Журахович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 35 страниц)
Разве ему надо напоминать?.. Разве и сейчас не звучат у него в ушах проклятья того страшного утра, когда уже вконец осатаневший Дудник резал жилы коням, рубил коров, гнался с топором за Наталкой. «Все порублю, все дымом пойдет!» Сбежались люди, еле скрутили, еле связали.
Дудничиха ломала руки, воя посреди двора, по ее мясистым бураковым щекам сбегали слезы. А его, никчемного куркуленка, нашли в погребе. Василя толкнул туда и запер старый Дудник, чтоб не лез на глаза со своим молчаливым осуждением, что туманилось на его смиренном лице.
– Где же ты был это время? – спросила Наталка, и самой стало странно. Спросила так, словно случайно встретила знакомого из своих краев.
– Где я только не был, – попытался улыбнуться Василь. Но вышла жалостная гримаса, и он стиснул зубы. Хотел, чтобы она пожалела, и стыдился этого унижающего чувства. И уже со злостью добавил: – Везде!.. Копал землю. Шпалы, рельсы таскал… – Голос сорвался: – Уедем вместе, Наталка! Все забудем. Все начнем сначала.
Добрый голос доброго Василька – как любила его слушать! Забыть? Если уж забывать, то все.
Они шли молча. Ей хотелось как можно скорее вернуться к своему столику в коридоре, и немного смущала безжалостная своя твердость.
– Откуда ты узнал, что я здесь?
– Михайло Лукьянович сказал.
Оба умолкли. Михайло Лукьянович… Милый старый учитель. Ничего не сбылось из твоих добрых предсказаний… Были они, Наталка и Василь, лучшими учениками, как говорил он, гордостью школы. А дальше, дальше что?.. Бешеный ветер!
Василь вздрогнул.
– Едем, Наталка. – Он взял ее за руку. – Куда угодно, только бы…
Наталка освободила руку.
– Ведь это я тебе, Василь, говорила: бежим, уедем, куда угодно. Мне дышать нечем было. А ты… Что теперь опять подымать эти разговоры? Теперь… – Она заставила себя договорить: – Чужой ты мне.
– Чужой? – Василь не сердился, не жаловался. Все разительно изменилось в Наталке – голос не тот, взгляд не тот и слова, каких он никогда не слышал.
– Какая ты красивая! – вырвалось у него.
Наталка порозовела.
– Да что ты! – И засмеялась. – Разглядел…
Сразу стало легче говорить, легче смотреть на его заросшее щетиной осунувшееся лицо. Он всего на год старше ее. А казалось, на все десять, на пятнадцать. И эта потрепанная одежда. На какой-то миг все-таки подкралась жалость. Она торопливо проговорила:
– Всего тебе хорошего. Напиши когда-нибудь. Если захочется.
Как сквозь туман, проплывало перед глазами: школа, старый учитель, тогдашний Василь, их полудетская дружба-любовь… «Напиши когда-нибудь»… А зачем?
Она протянула руку, сжала его заскорузлую ладонь, резко повернулась и ушла. Шла – и с каждым шагом ей становилось легче и в то же время все больше жалела Василя.
Он смотрел ей вслед. Потом опять вернулся к редакции и с другой стороны улицы мрачно вглядывался в окна длинного приземистого здания. И то, что Наталка стала в чем-то причастна к этим окнам, к этому дому, в котором пишут суровую, беспощадную газету, отдаляло ее от Василя на огромное, неодолимое расстояние. «Чужой ты мне…» Василь безнадежно махнул рукой и пошел…
Наталка, окаменев, сидела в своем уголке. Пальцы, как ни сжимала их, дрожали.
Вдруг сорвалась с места, схватила платок и, накидывая его на бегу, выскочила на улицу. Глянула туда-сюда. «Где он?» – Чуть не крикнула на весь город: – «Василь!..»– И побежала.
Как же это так? Оттолкнула, не помогла. Ну, не сложилось у нас, перегорело все, но это ж Василько! Хоть немножечко должна я ему помочь. Не знаю как, не знаю… Но должна! Это ж Василько… Разве он уже вовсе пропащий? Может, к Михаилу Лукьяновичу пойти? Может быть, с товарищем Редактором поговорить? Он тоже все на свете понимает, и я его уже не боюсь. Должен же кто– то знать, как ему быть, Василю? Оттолкнула, что ж это я? Не судьба нам вместе жить. Но должна, должна что– то сделать. Это ж Василько!
Возвращалась, когда уже вечерело. Обегала малолюдный в такое время базар, множество улиц. И на вокзал помчалась.
Василя нигде не было.
Дробот засиделся в редакции до позднего вечера. Несколько раз Наталка подходила к двери. Наконец решилась постучать.
– Войдите!
Она подошла к столу и села. Когда свет упал на ее лицо, Дробот испуганно спросил:
– Что с вами, Наталка?
– Почитайте мне стихи, – попросила она, и за этими словами слышалось: «Только ни о чем не спрашивайте!..»
И он ни о чем не спрашивал. Читал стихи – знал их без счета – и смотрел на побледневшее лицо. Наталка слушала, подперев голову рукой, как слушают на селе письмо издалека, из незнакомых краев. Шевченко, Франко, Олесь, Тычина… И любимая Леся Украинка. Толя читал и волновался так, словно все это написал сам:
Наталка слушала, и в сказочном свете поэзии собственная жизнь казалась ей еще более убогой и серой. Она закрыла руками лицо.
Толя на полуслове умолк.
– Наталка…
Она вытерла слезы, подняла голову.
– Вы ж ничего, ничего не знаете…
И хоть весь день клялась себе, что не скажет никому ни слова, не могла сейчас молчать. Только ему, Толе, – он все поймет. С каждым словом становилось легче дышать. И Наталка спешила вытолкнуть из груди эти горькие слова.
Дробот встал, робко коснулся ее плеча.
– Наталка, забудь все, что было. Надо начать жить заново… Все в твоих руках.
В ту минуту жизнь готов был отдать, только бы эти глаза не туманились слезой.
Наталка мягким движением сняла его руку и, сурово, не щадя себя, сказала:
– Не знаю, как оно пойдет, а надо жить и расплачиваться за все.
13
– Где тебя носило вчера? – спросил Дробот.
Марат наклонился к столу.
– Что? Вчера? Я был в библиотеке.
– А позавчера?
– Тоже, – буркнул Марат. – Нашел материал…
– Интересный?
– Очень.
– Еще бы! – засмеялся Дробот. – Замечательный материал. Чернобровая, смуглая, а взгляд…
– Замолчи! – глаза Марата налились такой яростью, что Толя опешил. Еще больше поразило другое: Марат – чудо из чудес! – покраснел. – Подсматриваешь?
– Очень мне нужно за тобой подсматривать. Ты что?.. Я вас встретил возле березовой рощи.
– Это просто знакомая, – не отрывая глаз от бумаг, сказал Марат. – И она уже уехала…
– Уехала! – воскликнул Дробот. – Жаль… Я бы ее не отпустил.
Марат взглянул на него, и удивленный Толя, может быть впервые, увидел в его глазах замешательство. Но длилось оно лишь одно мгновение.
– Глупости!.. Ничего общего, – сухо бросил Марат. – «Ты видишь брови, щеки… А классовая суть?
– Кто же она? – осторожно спросил Дробот. – Княжна? Или, может агент Интеллидженс сервис? – Не выдержал и захохотал.
– Сопляк! – грохнув стулом, Марат выскочил из комнаты.
Не Толины шутки растревожили его, а странное, неожиданное чувство. Вернуть бы, вернуть вчерашний день!
«А почему, собственно, я должен жалеть? Разве я не прав? Что у меня общего с чуждым элементом? Прочь с дороги! И никаких колебаний».
Три дня тому назад Марат заметил в коридоре редакции девушку, разглядывавшую таблички на дверях. Что– то тревожное и стремительное было в ее фигуре. Казалось, сделай неосторожный жест, и она вспорхнет, как птица. Марат даже замедлил шаг. Но девушка резко встряхнула головой и двинулась ему навстречу. На него глянули строгие и испуганные глаза.
– Скажите, пожалуйста, где принимают объявления?.. В газету…
– Пройдите туда, – Марат показал на дверь бухгалтерии. Его удивил собственный голос, несмелый и тихий. – Вы потеряли документы?
– Нет.
– Может быть, нашли? – Марат пытался улыбнуться. Скованность и непонятная робость, которую он почувствовал под странным взглядом этой девушки, уже начинали его раздражать.
– Нет, не нашла. Но хочу найти.
– Что именно?
– Новое имя и фамилию.
Марата удивила смесь страха и бесшабашности, колебания и решимости, прозвучавшая в ее голосе.
– Как так?..
– Как? Меня зовут Вера. Представляете? Святая, православная вера, – девушка нервно рассмеялась. – А фамилия? Тоже старорежимная, можно сказать – барская…
Она прикусила губу. И снова стала похожа на настороженную птицу.
– Вы здесь работаете?
– Да, я сотрудник редакции, – уже уверенно сказал Марат.
– Как вас зовут? – она опустила голову. – Простите…
– Пожалуйста! Меня зовут Марат. А фамилия Стальной.
Девушка не подымала головы.
– Марат Стальной, – прошептала она. – А я? Вера…
Марат переступил с ноги на ногу. Надо было продолжить разговор, но все слова вдруг выскочили у него из головы.
– Объявления принимает бухгалтер.
– Объявления? – удивилась Вера. – Ах да, объявления… – Она не шевельнулась. – Скажите, можно мне… – Теперь Марат увидел в ее глазах кроме решительности и страха еще и детскую доверчивость. – Можно мне с вами посоветоваться?
– О, конечно, – поспешно ответил Марат.
– Только не здесь…
Марат с той же поспешностью объяснил, что через час он освободится и будет ее ждать возле кинотеатра.
В течение этого часа он думал только об одном – Вера. В ушах звенел ее голос: «Марат Стальной». Он был доволен: это звучит!
Когда он подошел к кинотеатру, Вера внезапно возникла перед ним, и снова им овладела та же растерянность. Не мог выдавить из себя ни слова. Вера была стройная, красивая. В свои двадцать лет Марат мог прийти к единственному выводу: она необыкновенная, изумительная.
Некоторое время шли молча. Вера украдкой оглядела его юнг-штурмовскую форму, кожаную куртку вроде тех, какие носили командармы революции. Ему показалось, что она опять повторила шепотом: «Марат Стальной».
Не знал, о чем Вера хочет с ним советоваться, но сейчас готов был кинуться ради нее в огонь и воду. Надо бы ее успокоить, но проклятые слова! Всегда нетерпеливой гурьбой толпятся на кончике языка. А тут – хоть умри!
Помогла Вера:
– Вы давно работаете в редакции?
– Больше года.
– А раньше?
– На заводе «Металлист»… В литейном. Вы видели когда-нибудь, как из вагранки льется расплавленный металл?
Вера покачала головой:
– Вагранка! Я только в стихах встречала это слово.
Марат уже разорвал сковывавшие его путы; слова полились.
Они медленно шли по улице. Он говорил, время от времени ловя на себе заинтересованный взгляд Веры. Взгляд этот подстегивал Марата. Этой необыкновенной девушке надо было и рассказывать что-нибудь необыкновенное. А в литейном цехе что? Другое дело – Красный Флот. Там его друг, Вадим, служит добровольцем. И сам он пойдет на флот, да только сейчас дел, дел… Кипит борьба! Знаете, что творится на селе? Он рассказывает про селькора Панаса Шульгу. Про свою поездку на село… Тускло мерцает каганец, и звучат горячие комсомольские речи: с рассветом выезд в поле. Уже и утро близко, поспать бы часок или два. Но вдруг крик во тьме. Все выбегают – конюшня горит. И он бежит сквозь темную полтавскую ночь, сжимая в руке наган. За ним – парни и девчата. Где проклятый враг? Настигли, связали…
В эту минуту Марат верил, что все так и было. Ну, может быть, немножко не так, но было. Вера слушала.
– И девушки?
– Да, и девушки, – восторженно подтвердил Марат.
– А помните, есть такое стихотворение о девушке?
Марат покачал головой: нет.
– Я слышала. Сам поэт читал… В Харькове:
Секретарь наш, девушка,
Как тебя любили мы.
Где-то ты за вьюгами,
За снегами синими.
Впервые Марат почувствовал, что от стихотворных строчек может сжиматься горло. Может быть, потому, что их читала Вера и голос ее срывался от волнения?
Там не светят лампочки,
Веет с поля холодом.
Ты одна там лектором
С фабрики, из города.
Теперь говорила Вера. Она, оказывается, знала много такого, что Марату и не снилось. Песни, что пели на пароходе киевские комсомольцы, которых следующей ночью «зеленые» сбросили с трипольской кручи в Днепр. Письмо одесской подпольщицы Доры Любарской, написанное за час до расстрела. Вера читала на память это письмо, и Марату казалось, что она сама была в камере смертников. И стихи Василя Чумака, тоже расстрелянного деникинцами, она знала. И о жизни и смерти Жанны Лябурб она говорила с такими подробностями, будто Жанна была ее старшей сестрой.
И теперь Марат шел молча, завороженный ее голосом.
– Сумеем ли мы так жить и умирать? – вдруг спросила Вера. И сама ответила: —Нет!
– У нас тоже есть свои баррикады, – возразил Марат. Он понимал, что должен сказать что-то значительное. Но что? Помедлил и, может быть не совсем кстати, сообщил – А у меня есть дружок. Тоже стихи пишет. Толя Дробот. Я вас познакомлю с ним.
– Дружок или друг?
– Друг! – горячо уверил Марат. – Настоящий друг. Я, знаете… Я могу за него жизнь отдать.
Вера посмотрела ему в глаза.
– Это хорошо, что у вас есть такой друг. А у меня не было и нет друзей.
Марат схватил ее руку, но слова, уже готовые было вырваться, застряли у него в горле под ее недоуменно-испытующим взглядом. Вера медленно освободила руку. Однако жесткие черты ее немного смягчились.
«Странная какая-то, – подумал Марат. – Кто она? Откуда?»
– Пора домой.
Отчужденность и холодок прозвучали в ее голосе.
– Вы хотели о чем-то посоветоваться…
– В другой раз…
Он видел только расширенные темные зрачки.
– Когда? – хрипло спросил Марат.
– Когда-нибудь.
– Нет, завтра! – Марат снова не узнал своего голоса.
Она молчала.
– Ладно, завтра, – сказала погодя.
– Здесь. Хорошо?
Вера оглянулась. Они стояли в березовой рощице, сквозь тонкие ветви молодых деревьев светились окна домов.
– Ладно, – повторила она и протянула руку.
Марат крепко сжал шершавые пальцы.
– Только не провожайте меня.
Вера повернулась и ушла. Он смотрел ей вслед. Такой встречи у него еще не бывало. Удивительная девушка!
Даже если б он проводил ее до самого дома, то не решился бы поцеловать, как иногда украдкой целовал на прощанье других девчат, а они делали вид, что сердятся и обижаются. Но чего стоят те поцелуи перед одним лишь прикосновением Вериной руки!
Он познакомит с ней Толю, и бедняга поэт исчахнет от лютой зависти. Сколько стихов она знает! Да что стихи! Какие мысли в этой голове! Эх, Толя, Толя…
Марат шел по дорожке и, широко раскинув руки, гладил березовые косы, которые мягко изгибались и теплыми ручейками бежали меж пальцев.
– Вера!
Старорежимное, церковное имя. Но он повторял его и повторял.
14
…Так вот, есть на свете девушка. Мать про нее говорила так: порох и огонь. Каждую минуту – взрыв. И проливала слезы. Но это лишь мамины страхи. Девчонка как девчонка. Живет одним – революцией, готова в любую минуту под пулю или на штык. – Вера опустила голову, чтоб Марат не видел ее глаз, и шепотом спросила: – Можно ей верить?
– Можно! – тоже шепотом ответил Марат. Хотелось сказать ей: «Дай руку, товарищ!» Хотелось защитить ее, дать отпор любому, кто осмелится не поверить.
Голос Веры вдруг стал будничным, даже усталым.
– Я работала в отделе народного просвещения. Разъезжала, открывая библиотеки, ликбезы… Книжек собрала! Прихожу к какому-нибудь профессору или адвокату: «У вас много книг, поделитесь с народом. Вы знаете, как ждут книгу в деревне?» И делились. Вот этакие пачки таскала… Однако в профсоюз меня не приняли. Потом явилась комиссия – меня уволили как классово чуждый элемент. Вы ходили на биржу труда? Биржа послала меня на переквалификацию. На фабрику. Я так радовалась: буду ткачихой. Но скоро мне сказали, кто я и что я… – Она подняла голову и посмотрела на Марата: – Кто я?
Марат повел плечом. Его охватил унизительный страх перед тем, что сейчас услышит. Зажать бы уши. Нет, лучше, если б она засмеялась: «Я пошутила!»
Но чувствовал, ей не до шуток. Кусала губы и смотрела под ноги, точно боялась споткнуться.
– Я дочь помещика. Бывшего, разумеется. Мой брат был царским офицером. А стал красным командиром и погиб на врангелевском фронте. Об этом никто не знает и знать не хочет. Зато все знают, что у моего отца было какое-то имение. Жалкие остатки того, что не успели пропить и проиграть в карты мои дворянские деды. Всю свою жизнь – после университета – отец работает в киевском музее. Он знаток старины, изобразительного искусства… Как рассматривать в наше время такое занятие?
Марат растерянно молчал. Только потом, потом ему пришла едкая, язвительная мысль: «Мир сотрясают революционные взрывы, а этот бывший помещик ковыряется в музейном барахле… Ха!»
– Всю жизнь отец собирал картины, казацкое оружие, старинные книги и рукописи. И все отдал музею. Для народа, как он говорит. Взгляды у него устарелые… Этакий, ну как бы сказать, либеральный просветитель, что ли? Не любит политики. Однако сыном – красным командиром гордится. Уважает идейных людей. Любопытно?.. А я? Когда была революция, я под стол пешком ходила. Не могла я тогда выбрать свой путь, как это сделал мой брат. Но я хочу идти этим путем. Только этим. А меня отталкивают.
Марат был ошеломлен Вериной исповедью. Хоть он и не верил в потусторонние силы, но сейчас все его существо жаждало чуда. Исчезнуть бы вдруг из этой березовой рощицы, забыть эту встречу, как забывается дурной сон. Он – и помещичья дочка. Может ли быть что-нибудь смехотворнее?
Ему вдруг стали противны тоненькие березки с зелеными косами, свисавшими чуть не до самой земли. И эта дорожка, по которой они кружили. Но он шел и слушал.
– Когда умерла мама, написал мне дядюшка, мамин брат, чтоб я приехала сюда. И вот я приехала. У дядюшки и тетушки своя философия. Зачем идти напрямик, если есть щелки? Уютные и теплые щелочки. «Хватит тебе ходить павой среди кур. Стань серенькой или рябенькой… Перемени имя и фамилию. Многие так делают. Будешь не Вера Загорская, а какая-нибудь Гапка Митленко или Химка Кваченко. А потом…»
Зачем ему все это знать? Зачем?
– Как тут красиво! – сказала вдруг Вера. – Березки светятся. Белым и зеленым светом.
Она села на скамейку. Марат тоже сел, с преувеличенным вниманием разглядывая ненавистные деревья.
– Я давно мечтаю переменить имя. Не люблю его. Хотела быть Владленой. Потом Майей… А фамилия? – Она посмотрела на отчужденное лицо Марата. – Эта фамилия принадлежит не только дворянским дедам, но и брату. Верно?
– Не знаю, – вырвалось у Марата, и он еще больше помрачнел, поняв, что ляпнул глупость. И уже вовсе его кинуло в жар, когда Вера с расстановкой повторила:
– Не знае-те… Может быть, вам кажется, что я дорожу этой фамилией? Загорская… В самом деле, в ней есть что-то барское. Да? Ну что ж, дядюшка и тетушка подберут мне какую-нибудь обыкновенную или, как они говорят, народную, фамилию и придумают мне народную биографию. Сирота из детдома… А потом дядюшка еще через какого-нибудь дядюшку устроит меня на работу. Меня примут в комсомол. Я буду нести знамя на демонстрации. А если захочу учиться – пожалуйста, рабфак, институт… Замечательно?
– Замечательно! – с облегчением вздохнул Марат и улыбнулся, надеясь, что это растопит лед в Вериных глазах. Но лед продолжал холодно светиться в их глубине. – Приходите завтра в редакцию. – Он отбросил чужое, непривычное ему «вы»: – Приходи, Вера. Я познакомлю тебя с Толей. Это наш поэт. Я тебе говорил – он пишет стихи…
– Дядюшка сто раз повторял мне, что это должно быть тайной. Понимаете? Строгой тайной.
«Почему она так смотрит?» Марат отвел глаза.
– Разумеется. Железная тайна… – Отметая это, как нестоящую мелочь, он заговорил легко и весело. Глаза у него заблестели. Взлохмаченный чуб трепетал надо лбом. – Мы будем друзьями – ты, я и наш знаменитый поэт Толя Дробот. Вот увидишь! Ты чудесная девушка, Вера. Не какая-нибудь вертихвостка. Не барышня… Главное, ты понимаешь, что творится на свете и для чего надо жить… О, я и забыл! – Марат засмеялся. – Есть еще у нас в редакции Игорь Ружевич. Смешной!.. В очках. И такой вежливый. Этот уже другой породы. Тонкая косточка… Глотает книгу за книгой. Иногда всякую муру, ерундовину с хреном. Смешно сказать, даже дореволюционные книжонки с золотом на переплете, и те читает… И все-таки он славный парень. Ей-богу! Тьфу, черт бы меня побрал! Стал божиться… Еще липнет к нам старый быт.
Ему казалось, что Вера слушает его – вся внимание. Она склонила голову. Чуть шевелилась русая прядь у виска.
Пустая болтовня не для нее. Надо рассказать ей что– нибудь такое, чтоб она оценила его смелость, непоколебимую твердость.
Марат говорил, а в голове кружилось: сегодня он поцелует ее, непременно поцелует. Но не нахально, не внезапно, как это бывало с другими девчатами, которые хихикали или визжали, отталкивая его. Нет, она не такая. Она особенная. Он медленно, как бы нерешительно, обнимет ее, она склонит голову ему на грудь. Тогда он осторожно коснется синей жилки на виске. А потом они посмотрят друг другу в глаза. И вдруг Вера вскинет руки, погрузит пальцы в его волосы и ответит крепким поцелуем.
Растроганный и исполненный великодушия, Марат упомянул и про комсомольский клуб. Там боевые ребята. Держись, Вера, за нас. Вот тебе мои пять!..
Вера сидела опустив голову.
– Чего ты молчишь?
– А что я должна говорить?
Она подняла голову, и Марат осекся. Ему стало неприятно и даже боязно смотреть на нее. Он торопливо пробормотал:
– Ну что ты, Вера! Все будет хорошо. – И уже деловито спросил – Ты в котором часу завтра придешь?
– Куда?
– Как это куда? В редакцию.
– Зачем?
Она думала о чем-то другом. Может быть, даже не слышала его вопроса.
– Ты шутишь, что ли? Я говорю про объявление.
– Какое объявление?
Она не шутила. Он видел резко выступившие скулы, крепко сжатые губы. И глаза, глядевшие как бы сквозь него.
Марат деланно улыбнулся.
– Объявление… Имя и фамилия. Знаешь, мне тоже хочется, чтоб ты была Майей.
– Май-я, – шевельнула губами она. – А потом что?
– А потом, Майя, – громко, словно заглушая чей-то голос, сказал Марат, – ты слышишь, я уже зову тебя Майей… А потом ты начнешь новую жизнь. Станешь работать, ты будешь с нами. И мы вместе…
– Что вместе?
– Все вместе. Тебя ждет новая, большая жизнь…
– Но почему эту новую, большую жизнь я должна начинать со лжи и фальши? – медленно, почти спокойно спросила она. – С кем это вместе? С тараканом-дядюшкой лезть в тараканью щель? Да?
Он отшатнулся, ошпаренный ее взглядом.
– Майя, что ты…
– Не смейте называть меня так! – задыхаясь, крикнула она. – Не смейте! Я – Вера Загорская.
Она вскочила.
Марат растерянно смотрел на ее лицо, на губы, искривленные в беспощадно-язвительной усмешке.
– Я вас презираю, Марат Стальной, – бросила Вера и ушла.
Высокая, тонкая, как эти березки, среди которых через минуту скрылась.
15
В следующий понедельник Марат появился поздно. Было уже около двенадцати, когда он распахнул дверь, швырнул кепку в угол и крикнул;
– Где я был! Где я, хлопцы, был!.. – Непричесанные вихры черным дымом клубились надо лбом. – А вы тут сидите…
Толя и Игорь молча ждали, но от любопытства у них уже дыханье сперло.
Сложив руки на груди, Марат торжественно, с паузами провозгласил:
– В Харькове! На Тракторострое! На ударном! Комсомольском! Воскреснике!.. – И, повернув стул, уселся верхом посреди комнаты. – О-о!
Толя нахмурился:
– Поросенок! Не мог нам сказать. Эх, ты…
Марат уверял, что все произошло неожиданно, случайно. Встретил дружка, который учится в Харькове, и рванули с ним на вокзал еще в субботу вечером. Спали на одной кровати в студенческом общежитии. А чуть свет – двинули на стройку. Десять тысяч комсомолии – колоннами, колоннами… Представляете! Песни, знамена… Что там было!
Гордость распирала его. Что там было! Трудовой штурм. Да, штурм. Разгружали кирпич, строительный лес. Переносили какие-то ящики. Приводили в порядок заводскую площадь. Разбивали клумбы. Сажали цветы. А на обед – котелок горячей каши. И речи. И песни. Что там было!
После воскресника все храпели, а он, голодный и усталый, сидел в коридоре общежития и писал. На рассвете помчался к поезду. Весь вагон храпел, а он писал. Острый карандаш даже бумагу рвал в блокноте. О-о!..
Он взмахнул рукой. Растрепанный блокнот взметнулся в воздух, как флаг.
– Тáк я еще не писал. Вот послушайте… – Марат привел в порядок блокнот и начал читать: – «Еще не взошло солнце, еще не гудели заводские гудки, а улицы Харькова уже заполнила юность. Это комсомолия двинула на штурм. Наши мышцы – из стали, наши силы – безмерны. Шагает юность – пыл и закал. Десять тысяч пришло на героический Тракторострой. Вот он – гордость пятилетки, могучий богатырь, выросший на вчерашнем пустыре. Вот он…» М-м… Тут я так намарал, что и сам не разберу. Погодите… Ага! «Уже высятся корпуса цехов – бетон и стекло. Стекло и бетон!.. Еще год – и шеренги стальных коней двинутся из заводских ворот, чтоб на колхозных полях…» Погодите! Ага: «…перепахать старые межи, старый мир. Мы пришли, чтобы приблизить этот солнечный день. Звучат боевые трубы: за работу! Вперед, комсомолия!..»
Марат набрал полную грудь воздуха.
– Ну как? – спросил он. – Кровью сердца. Правда? И еще громче продолжал:
– «Красные кирпичи, как птицы, перелетают из рук в руки…
Лопаты, мотыги врезаются в землю…
На крепких плечах бревна – вперед!..
Гремит ударный труд!»
Он перевел дыхание.
– Здесь еще много… Вот как я заканчиваю: «Строим будущее. Все выше поднимаются леса новой эры. Прошлое – долой! Долой вчерашний день! Шагает гордо юность. Пылают костры сердец».
Марат бросил блокнот на стол и жадными глазами впился в Толю, в Игоря. Он сиял. Вот тот радостный миг, которого он так ждал. Друзья были в восторге, они завидовали ему.
– А все-таки ты – поросенок, – сказал Толя. – Позвал бы нас. Поехали бы вместе.
Марат развел руками. Нельзя, никак нельзя было. Это он придумал, это он летел в Харьков, и весь успех – все сто процентов – должен был достаться только ему. Нет, вместе тут никак не выходило.
Теперь он пойдет к Плахотте, сообщит ему о своей инициативе, покажет несколько страничек из растерзанного блокнота. Потом продиктует очерк машинистке, и пусть читает сам редактор.
Как он и рассчитывал, Плахоття похлопал его по плечу и сказал:
– Молодчина! Здорово придумал… Дадим в номер… Только не разгоняй. Покороче!
– Но это же…
– Ладно! Диктуй. Я сам выжму воду.
– Ни капли не будет.
Машинистка, пожилая женщина в очках, тоже одобрительно кивнула головой.
– Вы энтузиаст, Марат. Как сейчас пишут: безусый энтузиаст. И все-таки… – Она скорбно подняла брови. – И все-таки вам, милый юноша, не хватает иногда вежливости. Впрочем, я надеюсь…
Марат не дослушал, на что именно надеется добрая женщина в очках. Схватил листочки и умчался.
– Спасибо, – услышал он уже в коридоре насмешливый голос машинистки. – Вы забыли сказать спасибо.
Плахоття наскоро пробежал глазами текст, машинально расставляя забытые запятые, и понес рукопись к Крушине.
Марат нетерпеливо мерил шагами коридор. Потом, заметив Наталку, подошел к ней, спросил:
– Вы знаете, что такое Тракторострой?
Наталка смотрела на него испуганными глазами. Она побаивалась Марата, его резких движений, громкого голоса. И глаз, в которых иной раз читала что-то дерзкое. А в глубине души все это ей нравилось – и взмах руки, и голос, слышный по всей редакции, и даже быстрый взгляд, в котором чудилось бесстыдство.
– Тракторострой? – растерянно повторила она. – Я слышала…
– Что слышала? – крикнул Марат. – Я там вчера был. На комсомольском воскреснике. Нас собралось десять тысяч.
Он восторженно пересказывал все записанное в блокноте. И любовался ее зарумянившимся лицом и заглядывал в широко открытые глаза.
Даже под пытками не признался бы Марат, что все эти дни горьким воспоминанием являлась ему Вера. Отгонял от себя ее строгий облик, а она приходила вновь, и надо было покорно идти с ней в березовую рощу. Он и в Харьков полетел, чтоб в кипящем водовороте окончательно разорвать нить, связавшую его с этой странной девушкой. Ничего общего нет и не может у него быть с какой-то там помещичьей дочкой. Вчера, когда он каплей влился в могучий поток ударной армии, он еще глубже понял: массы – все, человеческая единица – ничто!.. Кого может интересовать судьба какой-то Веры? Кто она, чтоб о ней думать, вспоминать? Даже смешно… Другое дело – Наталка. Это вам не дворяночка. Наша – на все сто.
– А ты видела, как работает трактор? – спросил он.
– Нет, в нашем селе еще не было…
– Будут! – убежденно сказал Марат. – Следом за путиловскими придут харьковские. А знаешь, куда я еще махну? На Днепрострой. На Магнитку. И на Сталинградский тракторный…
– А там, на стройках, и девчата работают? – Наталка замерла, ожидая ответа.
– А как же. Сотни девчат. На всех работах.
– Мне бы туда. С лопатой, с тачкой. Никакой работы не боюсь.
«Эта знает, что такое мозоли на руках, – с гордостью подумал Марат. – Наша на все сто!»
– А что, если вместе, а, Наташа? С тобой я куда угодно, слышишь? И на всю жизнь.
Вдруг он увидел на ее глазах слезы.
– Что с тобой?
Но тут же умолк, услышав ее сдавленный голос:
– Вы ж не знаете… Не знаете моей жизни.
На Марата повеяло чем-то тревожным и непонятным.
– Все будет хорошо, Наталка, – сразу остыв, пробормотал он. – Поработаешь у нас, потом пойдешь на фабрику. Или, может, на Тракторострой. А всякие переживания, терзания брось к черту. Все мерехлюндии от проклятого прошлого…
Наталка не поднимала головы. Марат с досадой махнул рукой и вернулся к ребятам.
– Ну, как вы тут?
Толя стал что-то рассказывать. Но Марат слушал пятое через десятое. Ему не сиделось. Редактор читает! Вот-вот откроется дверь, его позовут в кабинет, и Крушина скажет…
Дверь отворилась, и в комнату вошел Крушина. Он пожал каждому руку, улыбаясь и пощипывая бородку.
– Дела идут, контора пишет… Ну, Марат, поздравляю. За инициативу и, так сказать, за храбрость. – Редактор впился блестящими глазами в лицо Марата. – Придумал, сорвался, полетел. И не просто спецкор – в одной руке карандаш, в другой – блокнотик. Сам кирпичи таскал. Землю ковырял… И написано, гм, ничего себе. Немножко крикливо, но это уж от бога. Как сказал поэт: «Молодая кровь бушует в наших жилах…» Пускай бушует. Это хорошо. А вот деловитости мало, опять напоминаю. «Комсомолия… Десять тысяч… Штурм, удар…» А что сделали? А сколько? А какая от этого стройке польза? Не грех было бы и на рубли пересчитать. Вы видите? – Он ткнул пальцем в Марата. – Скривился, как середа на пятницу. Энтузиазм! Трах-тарарах! А скучный редактор хочет на рубли пересчитать. Ha-до! Иначе потонем в пустопорожней болтовне. Ну, а детские сопли я просто вычеркнул. Что значит: «Прошлое – долой!..»?
Глаза его смеялись. Голос звучал сердито.
– Крикливая, ультрареволюционная фраза. Не только пустая, но и вредная. Вчерашний день? Ты, очевидно, имеешь в виду дооктябрьский период. А разве там все следует перечеркнуть? С нами останутся броненосец «Потемкин», и Красная Пресня, и восстание киевских саперов… А сокровища культуры, а вся история нашего народа? В ней было много черного, но немало и такого, за что мы должны народу в ножки поклониться. Какие же мы будем коммунары, если все выкинем прочь и на голом месте начнем столбики забивать?
