Текст книги "Киевские ночи (Роман, повести, рассказы)"

Автор книги: Семен Журахович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 35 страниц)

– Интеллигенция – это производное от слова интеллект, то есть разум, рассудок. Простите, но приходится объяснять азбучные истины… Друзья мои, если хотите знать, нам именно недостает интеллигентности. Недостает знаний, культуры. Да, да! Нам прочитать хоть десятую – где там! – хоть сотую часть того, что читал Ленин. А мы кичимся: «Гимназий не кончали…» Дело не только в сумме знаний. Культура – это и богатство души. Тот, кто презирает интеллигентность, болен тяжелой и опасной болезнью.

Недоверчивый взгляд Марата на миг остановил его.

– Да, это болезнь, – еще больше заволновался Крушина. – Имя ей – мещанство. Микробы этой заразы фабрикует мелкобуржуазная стихия. А она везде – и вокруг нас, и в нас самих. Годы и годы, может быть, даже десятилетия нужны, чтобы одолеть эту стихию. А вы думаете – прыг, прыг – и уже? Готовенький социализм… Так вот, друзья, не интеллигентности нам надо бояться, а мелкобуржуазности. Всем, всем нам! – сказал с нажимом, заметив, что Марат нахмурился. – Знаю, знаю, ты металлист. А Дробот на фабрике работал. И я столярничал на хозяев. И однако!.. Над многими из нас, скажем прямо, тяготеет мелкобуржуазная психология. Это историческое явление. И, имейте в виду – живучее.

Крушина умолк и прижал руки к груди.

Толя испуганно посмотрел на него. Крушина сел, положил руки на стол, как бы давая им отдых.

– Я сам себя часто спрашиваю, – через некоторое время снова заговорил он, – в чем же она выражается, эта мелкобуржуазность? Тут есть над чем поразмыслить! Мещанский индивидуализм и себялюбие. Жажда вскочить на плечи другим: «Я выше всех!..» И комчванство. И пустая фраза, красивые словеса. Да еще пренебрежение к знаниям, ко всему, чего достиг человеческий ум. Кое-кто думает, что «даешь!» – это все. Но если б на фронтах революции было только одно «даешь!», мы бы не загнали буржуазию в Черное море. – Крушина взглянул на Марата и вдруг засмеялся – А что? Припекает?

Марата и впрямь припекало. Он готов был принять любой упрек, но только не это. Мелкобуржуазность?.. Почувствовал себя оскорбленным, несправедливо обиженным в самом дорогом. И проклинал свое бессилие: какими словами опровергнуть эти нежданные упреки? «Вы не имеете права! – хотелось крикнуть ему. – Я пришел сюда с завода, от станка».

Крушина потер виски.

– Понимаю, не сладко это слушать, – вздохнул он. – Но мало сказать о себе: я ленинец. Надо до Ленина подниматься всю жизнь. Так-то, хлопцы… А что касается этого неприятного случая, то умнее всех, я думаю, поступил Игорь. Во-первых, извинился перед Степаном Демидовичем. А во-вторых, сидит и работает. А мы митингуем. Правда, иногда и это полезно…

Толя вскочил.

– Сколько времени мы у вас отняли…

Марат тоже встал.

– Погодите, еще о Степане Демидовиче несколько слов. – Крушина опять вышел из-за стола и стал ходить от стены к стене. – Немножко старомоден? Возможно. Но честный советский человек. И много знает. Знает! – с ударением повторил Крушина. – И мы должны, как когда-то говорили, в ножки поклониться за то, что щедро делится с нами. Да не пора ли подумать: до коих пор добрый дядя будет нам запятые расставлять? Вот ты, Дробот, принес мне вчера стихи. – Крушина поискал на столе и вытащил из бумажного хаоса листок. – Вот тут запятую потерял. Зато впихнул два самодельных ударения. Учитесь, хлопчики! Пускай трудно, пускай шкура трещит, ничего не поделаешь. Такая уж наша доля. Мы, правда, уже не путаем Гоголя с Гегелем. Но этого еще слишком мало! А что до классовой сути, Марат… Я с тобой согласен: классовая, революционная суть – это для нас самое важное. Но… Как же выразить эту суть? Овечьим блеянием? Без языка нет культуры. Более того– нет народа. Как же нам не почитать язык, которым писали Шевченко, Франко, Леся?.. Помните: «Думы мои, думы мои…»?

Он подошел к ним вплотную, положил руки им на плечи:

– Петушки! Если б вы знали, черти задиристые, как я вас люблю! – И легонько толкнул их к двери.

Марат искоса глянул на Дробота, и с лица его сразу смыло неудовольствие и злость.

– Ох и редактор у нас! – сказал он. – Орел!

Толя засиял:

– Правда? А мне показалось, что у тебя вот тут заноза осталась…

– Что ты! Я признаю принципиальную критику. И сделаю выводы. Вот увидишь… И к Степану Демидовичу зайду: «Простите».

– Дай лапу, – растроганно сказал Толя. – А мне показалось, что у тебя зуб на нашего Лавра. Насупился и молчишь… Ты знаешь, как он учился? Ночью мешки таскал, а днем – на лекциях. И это после гражданской войны, после пули в грудь. Даже стыдно перед ним.

Марат молчал. Потом спросил:

– Сколько ему лет?

– Много! Тридцать пять, кажется…

– Ого!

Им, двадцатилетиям, это казалось уже порогом старости.

7

В редакционных комнатах свежо пахнет только что вымытым полом. На столах, на подоконниках – ни пылинки. И стекла никогда еще так не сверкали. Вот только Плахотте почему-то не понравились вырезанные из бумаги цветы, которыми Наталка украсила окна.

– Снимите, снимите, – сказал он.

На него с удивлением глянули зеленовато-карие глаза. Из-под белой косынки они казались еще больше. Снять? А она старалась! Цветы и узоры, славные такие вышли. И чему он, всегда мрачноватый Плахоття, улыбается?

– Не надо. Это дома пристало, а здесь – редакция.

Наталка помаленьку привыкала.

Управившись с уборкой, она садилась в коридоре у столика и читала газету, вдыхая непривычный запах краски и керосина. Читала медленно, чуть шевеля губами, порой вздыхая, порой гневно сводя брови.

И вздрагивала, когда из своей комнатушки выбегал Олекса Плахоття, совал ей в руки бумаги и скороговоркой объяснял, что куда: рукописи – в типографию, пакет– в окружком партии, письма – на почту…

Небольшой и тихий город казался ей шумным и многолюдным. Сколько лиц – и все разные, и все незнакомые. С невероятным гамом выбегают на улицу ватаги школьников – смех, крик, свист. Солидно, с сумками в руках, проходят женщины – молоденькие, пожилые. Наталка с жадным любопытством смотрела на них. Какие они веселые, оживленные, уверенные. Что значит – горожанки! Как и в первый день, она испуганно оглядывалась на автомобили, изредка пробегавшие по центральной улице. Другое дело – извозчики. Живые лошади стучали по мостовой коваными копытами. Заморенные, правда.

Удивляли этажи. Как это там люди живут, в этих двухэтажных и даже трехэтажных домах? Только подумать – к себе в хату по лестнице взбираться! Как на сеновал!

А тротуары! Эти выбитые кирпичные или щербатые деревянные настилы тридцатого года… Часто рядом извивалась утоптанная тропка, и Наталка охотно сворачивала на нее. Как приятно было ходить по земле!

В первый день она несла пакеты, и руки у нее дрожали. Не потерять, не заблудиться… Уже возле типографии Наталку остановил отчаянный крик, разорвавший уличную тишину и бивший в уши: «О-о-о! А-а-а!..» Между тем люди шли спокойно, и тогда Наталка решилась спросить у какой-то женщины: «Что это там? Что?..» Женщина посмотрела на ее побледневшее лицо и засмеялась: «Да это же Аркаша… газеты продает».

Наталка нагнала высокого парня с рыжей копной волос; его веснушчатое лицо налилось кровью от напряжения. «Чит-айт-те нов-вости!» – басом грохнул он над головой Наталки, направляясь к людному перекрестку.

Скоро она привыкла и к Аркашиным воплям и к его манере изо дня в день выкрикивать, независимо от содержания очередного номера: «Гр-рандиоз-ные события!.. Тит-танический удар!.. Небывалые новости!»

Не заблудилась она в первый день, а потом осмелела и в ту же типографию или в окружком ходила каждый раз другой, незнакомой улицей, радуясь своим открытиям. Так однажды Наталка остановилась перед памятником Ивану Котляревскому. Обошла его, прочитала надписи и обо всем забыла. Пора было уже возвращаться, а она стояла, завороженная и взволнованная до боли в сердце: выходит, этими же улицами давно-давно ходила прославленная Наталка-Полтавка. Пела, грустила и ожидала своего Петра…

Вернувшись в редакцию, Наталка тихонько отворяла дверь в комнату Плахоття и говорила:

– Все сделала.

Плахоття, не поднимая головы, бормотал:

– Хорошо. Спасибо…

Наталка снова садилась у столика и бралась за газету. Читала все подряд – от передовой статьи до объявлений. Самым удивительным было для нее видеть в газете имена знакомых ей теперь людей. Вот в этой комнате сидит Толя. А в газете стихотворение, и под ним печатными буквами выведено: «Анатолий Дробот». Он – автор! Слышанное когда-то в школе, это слово – за ним стояло нечто далекое и туманное – здесь, в редакции, поразило ее. Автор ходил в стоптанных башмаках, грыз яблоки, а иногда и собственные ногти. Автором был и Игорь Ружевич, молодой, а уже в очках, видать, сильно ученый. Он тихий, вежливый и почему-то смущается, когда говорит с Наталкой. Из-за этого и она краснеет: какой странный хлопец! А Марат Стальной – тот совсем другое дело. Громкоголосый, чубатый, быстроглазый. Ничего особенного в нем нет, между тем острый взгляд этих глаз и голос, слышный даже сквозь закрытые двери, вызывали у Наталки непонятный страх.

А в первые дни она боялась чернобородого редактора. Уже одна мысль, что редактор старший над всеми: над авторами, над секретарем Плахоттей, над степенным Степаном Демидовичем и над острыми на язык печатниками, – вызывала в ней почтительную робость.

Там, в его кабинете, решалось все. Оттуда выходили или повеселев, или огорченные. Оттуда выбегал Плахоття и сломя голову кидался к телефону.

Проходя по коридору, Крушина всегда останавливался возле нее:

– Ну, как живется в нашей хате?

– Хорошо, – краснела Наталка.

– Читай, дочка, читай, – говорил он и шел дальше.

А у Наталки еще несколько минут буквы плясали перед глазами.

Бояться редактора Наталка перестала в тот день, когда увидела в его руках окровавленный платок. Она принесла стакан чая и растерянно остановилась посреди кабинета. Привыкла видеть Крушину за столом, заваленным бесчисленными бумагами, кучей книжек, которых нельзя было касаться: «Это и есть порядок, чтоб никто не трогал». А теперь он стоял у окна, сгибался от кашля и прижимал ко рту намокший платок. Увидев Наталку, Крушина махнул рукой: «Выйди». Но она застыла на месте. В горле у него что-то булькало, он хрипел, захлебывался. А платок становился все краснее.

Тогда Наталка схватила его за плечи, посадила в кресло, налила в блюдце чаю. Крушина выпил и утер ладонью обильный пот на лбу. Наталка бегом принесла свое полотенце. Она стояла у окна и смотрела, как он жадно, маленькими глотками, пил чай. Отдышавшись, Крушина потер кулаком висок, обернулся и отчужденно, как бы не узнавая, взглянул на Наталку. Вышитый на полотенце петух привлек его внимание, он слабо улыбнулся.

– Жаль такого рушника…

С той же вымученной улыбкой вытер лицо, шею. Поблагодарил. Потом смял мокрый платок и завернул его в газету.

– Зачем? – шепотом спросила Наталка.

– А чтоб кое-кто не увидел, – подмигнул он и погрозил пальцем. – Гляди мне, ни слова… Язык отрежу.

Наталка взяла из его рук пакетик.

– Я постираю.

– Но смотри…

Весь день Наталка ходила удрученная виденным. Вечером постирала платочек, влажными глазами глядя на черные сгустки.

А на следующий день, когда пришла жена редактора, крепкая, энергичная Варвара Демьяновна, Наталка кинулась к ней и, торопясь, рассказала ей все.

– Опять! – побелела та.

– Только вы меня не выдавайте.

– Не выдам. – Варвара Демьяновна тяжелым шагом двинулась к двери редакторского кабинета.

«Я должна, должна была ей сказать, – оправдывалась перед собой Наталка. – Кто ж его побережет, как не жена?..»

Но в редакции никто не узнает про намокший кровью платок. Даже Толя Дробот.

В обществе Дробота Наталка чувствовала себя легко, хотя Толя писал стихи, а это уже само по себе было в глазах Наталки чудом.

Повелось это с того вечера, когда испуганная Наталка выскочила из комнаты Плахотти и, увидев Дробота, крикнула:

– Ой, горюшко, кто-то там говорит, а никого нет.

Веник и тряпка выпали из ее дрожащих рук.

– Нечистая сила, – сказал Дробот и засмеялся.

Он сжал ее похолодевшие пальцы и потащил за собой в комнатушку секретаря. Там действительно никого не было, но откуда-то слышался тихий голос. Дробот подошел к ящику, стоявшему на маленьком столике, и повернул колесико. Окрепший голос объявил: «Передача окончена. Сейчас послушайте народную песню «їхав козак на війноньку»…» Тихую комнату заполнили знакомые звуки. А Дробот, поглядывая на растерянную Наталку, хохотал так, что складывался пополам.

Так вот это оно и есть – радио! А она ведь никогда не видела, не слыхала… Чего он так смеется? Ох и глупая же она!..

С тех пор в те вечера, когда Дробот дежурил или засиживался над книгами, Наталка тихонько входила и, виновато глядя на него, заговаривала:

– Простите, что помешала… Хочу что-то спросить.

– Садитесь, Наталка. Спрашивайте.

– Только вы не смейтесь, – просила она.

– Да что вы! Я и не умею. – Глаза его смеялись.

Сколько вопросов – сложных и наивных, серьезных и по-детски смешных – толпилось у нее в голове.

Видел ли он трактор и комбайн? Но так, чтоб собственными глазами. Дробот рассказывал, а она напряженно слушала и шепотом повторяла: «Пашет и боронит… Косит и сразу же обмолачивает… Значит, все правда».

– А скажите, оно и верно будет так, что электрика хлеб станет печь?

Даже после Толиных объяснений это ей кажется невероятным. Мать разводила в деже опару, месила тесто, деревянной лопатой сажала хлебы на раскаленный под. А с электричеством как же? Она смотрела на Дробота, морщинка перерезала широкий лоб. Сколько еще есть на свете непонятного.

Иногда Толя разводил руками и говорил:

– А этого я не знаю. Спросите у Игоря. Он целую гору книг проглотил. А я… – Дробот сокрушенно вздыхал: – Хоть бы самые умные прочитать.

– А разве бывают и глупые?

На лице безмерное удивление.

– Бывают.

– А кто ж их пишет?

– Должно быть, тупицы какие-нибудь, – не очень уверенно ответил Дробот и рассмеялся.

– Игорь говорил, что даст мне почитать какого-то утопленника.

Теперь уже Дробот удивлен:

– Утопленника?

– Ага! У меня записано. – Наталка вынимает из кармана бумажку. – Вот… Кампанелла. «Город солнца».

Дробот успевает крепко прикусить губу, чтоб не расхохотаться.

– Утопист… Это не совсем то же, что утопленник.

Наталка слушает. Она глотает каждое слово, как пересохшая земля животворную влагу. Сколько интересного! Перед ней открывается лишь уголочек мира, огромного, незнакомого, лишь уголочек – и то уже голова кругом идет. «Читай, учись», – говорит редактор. Она ощупью делает первый шаг. А есть счастливицы! Видит их каждый день, веселых, бойких девчат в красных косынках – рабфаковок, студенток.

Дни летят, гудят, грохочут. И, как встречный ветер, бьет в сердце тревога. Должна она найти свое место в этом огромном мире.

– А что будет, Толя, после пятилетки?

Толя рассказывает, увлекается, и перед ним самим встают картины, потрясающие суровой красотой подвига, самоотречения и ошеломляющей новизны. Буря перемен. Ураган преобразований. Плуг новой эры распашет все межи. И на полях, и в человеческих душах эти заросшие бурьяном собственнические межи. На весах истории решается «кто – кого?».

«Как она слушает! Тут не просто так, стихами надо говорить. Ветер. Не ветер – буря!.. Миллион миллионов мускулистых рук. Или так: шагом железным крошат колонны улиц мощное лоно… Ох, Наталка, если б я умел!» Дробот смотрит на нее со светлой улыбкой.

– А потом, Наталка, сядем на самолет и полетим, и все увидим: Киев, Ленинград, Магнитогорск…

– А вы уже летали?

– В прошлом году. У нас был агитационный перелет по области.

Наталка глянула на Дробота так, словно у него только что выросли крылья за плечами.

– А я не только самолета, трактора не видела. На хуторе жила.

– Как же ты там жила?

Он впервые обратился к ней с дружеским, добрым «ты». Но Наталка помрачнела, уставилась взглядом в пол.

– Жила. Разве то жизнь?

Он глядел на ее склоненную голову, повязанную белой, видно не раз стиранной косынкой, глядел на бумажную блузку – синюю в горошек – с маленькой заплаткой на рукаве, нежность горячей волной подымалась в груди.

Сердцу стало тесно. Толя обошел вокруг стола, робко обнял Наталку за плечи и поцеловал в щеку.

Наталка подняла голову, и он увидел, как потемнели от слез ее глаза.

– Не надо. Вы же мне как брат.

Она отвернулась к окну, плечи ее дрожали. А Толя растерянно топтался на месте.

– Простите, Наталка. Ей-богу, я… я не хотел вас обидеть.

– Разве я из-за этого, – глотая слезы, сказала она. – Если б вы знали, что там было!

– Где?

– На хуторе.

– А вы расскажите.

Наталка молчала. Вытерла слезы. Ее лицо стало замкнутым, суровым.

– Нет, не могу. Мне велел наш учитель: «Забудь все. Начинай жить заново». Так и сказал. А как начинать, когда тебе уже двадцать…

8

В конце дня Крушина позвал их к себе.

– Ну, фабзавуч, давайте потолкуем о житье-бытье… И Таловыря здесь? Отлично.

На него с любопытством смотрели четыре пары глаз; лицо его посветлело.

О чем только не шла речь на этих «фабзавучных» беседах! Бурное время ставило сотни вопросов. А были еще и будничные заботы своего газетного ремесла.

– Что у нас сегодня на очереди? – спросил Крушина. – Но погодите. Сперва прочитаю вам кое-что.

Он пошарил в потертом портфеле. Вытащил оттуда какие-то бумаги, покашлял.

– Это мне в окружкоме партии дали. Слушайте!.. «Уведомляю партийный штаб, что в коммунистические ряды пролез бывший поп-расстрига. Теперь он правит другие молебны и раздувает другое кадило. Я пишу про редактора нашей газеты Лавра Крушину. Скрывается под этим именем поп покровской церкви Лохвицкого района отец Лаврентий, фамилия Вознесенский. Обратите внимание, что поповские лохмы свои он снял, а бороду только подстриг…»

Крушина захохотал, откинувшись на спинку кресла. Весело смеялись ребята.

– Вот так чешет, а? – заливался смехом Крушина. – Только подстриг… Пожалел бородку отец Лаврентий!

Наконец он утих, отдышался и вытер выступившие на глазах слезы.

– Думаете, только на редактора пишут? Ого! Слушайте дальше. Вот еще одно письмецо. Тоже анонимка, разумеется. «Обращаю внимание большевистской власти, что в окружной газете выступает под чужим именем бывший петлюровский полковник, которого я собственными глазами видел в Виннице при штабе головного атамана Симона Петлюры. Только тогда его звали Макар Сытник, а теперь Марат Стальной…»

– Полковник! – воскликнул Дробот.

Марат сидел красный и гордый.

– Видите! – показал письмо Крушина. – Почерк – дай боже… Может, петлюровский полковник и пишет. Вот только ему невдомек, что, когда он терся возле штаба головного атамана, наш Маратик в коротких штанцах бегал.

Веселая минута кончилась. На желтое лицо Крушины упала тень.

– И так действует враг, – сказал он. – Не только выстрелами из обрезов… Бросить пятно на газетчика– партийца, вызвать против него подозрение – вот чего они хотят. Гадина ползает под ногами и брызжет ядовитой слюной.

Марат восторженно смотрел на Крушину. «Так действует враг!» И то, что тайный враг поставил его, Марата, рядом с редактором, наполняло сердце волнующей гордостью. Он бросил жаркий взгляд на Толю, на Игоря. Видите!

Черты худого лица Таловыри еще больше заострились.

– Найти бы этих подлецов!

– Найдешь, как же…

– Но подумайте и вот о чем, – продолжал Крушина. – Хорошо нам, газетчикам. Можем высмеять этих писак в фельетоне. Можем обратиться куда следует, чтоб разыскали клеветников – и под суд. Так?.. Теперь прослушайте еще и такое письмо. Пишет учительница Ульяна Матвеевна Сидоряк из Яновщины. «Теперь, через два месяца после того, как газета назвала меня кулацким агентом, я пишу Вам, товарищ редактор, это письмо. Две комиссии – райисполкома и наробраза – проверяли корреспонденцию Бондаренко и пришли к выводу, что обвинение совершенно безосновательно. Обо всем этом Вы, вероятно, знаете, потому что материалы пересланы в редакцию. Я только хочу спросить Вас, товарищ Крушина, как это могло случиться, что меня, дочь бедняка, единственную в нашем районе учительницу, окончившую советский институт, назвали кулацким агентом? Люди, проверявшие заметку, пришли к выводу, что уполномоченный райисполкома Бондаренко просто не понял моего вопроса на сельском собрании. Я ведь хотела ему помочь, а он, не разобрав, в чем дело, раскричался, оскорбил меня, потом написал в газету. А Вы напечатали, не дав себе труда разузнать, кто же она, эта учительница из Яновщины, и какую работу проводит на селе. Не стану Вам писать, никому это не интересно, сколько ночей я не спала, сколько – что поделаешь, баба есть баба – пролила слез… Больнее всего было то, что напечатала это газета, с которой я и в дождь и в мороз ходила на далекие околицы, чтоб прочитать людям о грядущем социализме и о правде на земле. Хорошо, теперь все уладилось. Но я хочу Вас спросить, как же это так: кулацким агентом меня назвали громко, на всю округу, а о том, что это неправда, сказали тишком, даже в нашем селе не все знают…»

Крушина медленно сложил письмо и спрятал его в портфель.

– Что вы на это скажете?

– Некрасивая история, – пробормотал Толя.

– Обидели человека, – вздохнул Игорь.

Марат тряхнул головой:

– Ну-у… Лес рубят, щепки летят.

– Что? – Крушина метнул на него острый взгляд. – Щепки? – Лицо его все краснело и краснело; он через силу сдержал вспышку гнева и тихо спросил: – Зачем же было совершать революцию, если можно человека щепкой считать?.. Такая ложка дегтя в газете для меня – нож в сердце. Это подрывает доверие к нашему слову и, если хотите знать, даже к советской власти. Да, да! Не морщись, Марат. Люди знают, кто такая Ульяна Сидоряк. А что о ней написано?

Марат молчал, но все в нем бурлило. Ерундистика с хреном! Как это подрывает доверие? Кто-то там, в завалящей Яновщине, имеет дерзость не верить газете? Таких на мушку надо брать! Напечатано, значит так надо. Ишь, какая цаца! Корчит из себя невесть что. Помолчала бы. Решается мировое «кто – кого», а она своими слезами редактору голову морочит. И чего он так раскипятился? А Толя! Толя совсем раскис. Готов лететь сопли-слезоньки той учительнице утирать.

– А что ж она такое спросила? – Таловыря во всем любил докапываться до сути. – У Бондаренко?

– Тут, в выводах комиссии, все написано. «После доклада уполномоченного Бондаренко в зале раздался голос: «Вы говорите, что какой-то Сабудаж нам вредит, а в нашем селе такой фамилии сроду не бывало…» (Кстати, этот Бондаренко на собрании так и рубил: «сабудаж». Это мне товарищ, который ездил туда проверять, рассказал.) И дальше: «Учительница Сидоряк обратилась тогда к товарищу Бондаренко: «Тут и у меня спрашивают… Может быть, следует объяснить, что означает слово «саботаж»?» На это товарищ Бондаренко в повышенном тоне заявил, что всякие темные силы подают голос из темных углов, что это кулацкая попытка сорвать собрание…» Видите, как расписал. – Крушина бросил бумажку на стол. – Мало ему было на собрании позорить человека, еще и пропечатал на всю губернию. А мы…

Таловыря развел руками:

– Что ж это такое?

– Вот и я вас спрашиваю, что ж это такое?

Игорь смотрел на Крушину так, словно хотел взвалить на свои плечи боль этой женщины, да и Крушины тоже.

– Лавро Иванович, – взволнованно заговорил Толя, – а что, если поехать в Яновщину и написать о ней.

– Верно! – посветлел Крушина. – Замарали человека, так надо честно это признать. Вина редакции больше, чем Бондаренко. Об этом и надо сказать вслух. Кто же поедет? Вижу, вижу, Дробот, ты уже загорелся. Ну, ладно… Вот и поговорили. Начали смехом, кончили слезами… Что у нас сегодня?.. Ага, Марат был на селе. Расскажи, что ты там видел-слышал?

О минутной неловкости Марат уже забыл, зато клеветническое письмо анонимщика преисполнило его самоуважения. Не кого-нибудь другого, а именно его, Марата (ну, конечно, и редактора), классовый враг берет на мушку.

Два дня назад он был на селе. Ходил кривыми улочками и сжимал в кармане взятый у товарища наган.

Там кипит классовый бой. Он видел хомут, в который были загнаны гвозди. Кусок железа, сунутый в сеялку… А еще видел он бесстрашных борцов, которые идут вперед, ломают кулацкое сопротивление, создают артели – твердыни социализма. Это настоящие герои, они знают, что старую клячу истории надо подгонять кнутом.

Мелкие морщинки под глазами Крушины затанцевали.

– Так-таки кнутом? А если она упадет, эта горемычная клячонка?

Толя, дружески улыбаясь, смотрел на раскрасневшееся лицо Марата.

– Только так! – тряхнул вихрастой головой Марат. – Мы пересаживаемся на железного коня. Настоящая история начинается лишь теперь.

– Было немножко истории и до нас, – сощурился Крушина. – А теперь скажи мне, Марат, как там в Богачке с семенами – ведь сев на носу? Как организованы бригады? Знают ли люди, как будут распределять артельный урожай? Ведь это же все впервые, впервые! И надо, чтобы каждый мужик, каждая баба понимали.

После короткого замешательства Марат твердо проговорил:

– Я не вдавался в детали. Меня интересовали политические настроения на селе.

– А эти настроения, друг мой, и от так называемых деталей зависят, – помахал пальцем Крушина. – Теперь политика – это и сев, и трудодень, и бабина корова. Мы отвечаем за все!

Марат молчал. Вот так, мимоходом, оскорбили его. Он поехал в глухой, далекий район. Он добирался на трех подводах до этой Богачки, потому что лошади не выдерживали вязких весенних дорог. Все, что он там слышал, волновало до слез, до трепета в груди. Разворачивается процесс мирового значения. Новое побеждает в жестокой, смертельной борьбе. Жаль, что не зацепила его в этой Богачке куркульская пуля. Теперь он стоял бы с перевязанным плечом, бледный и гордый. Не осмелился бы тогда Крушина цепляться к нему со всякими мелочами.

Толя украдкой глянул на Марата и удивленно раскрыл глаза. Мрачное лицо Марата вдруг повеселело. Он смеялся, хотя Толе показалось, что смех этот деланный.

– Не впервые редактор треплет мне уши…

Крушина, улыбаясь, вздохнул:

– Такая служба!

– А вы помните, как вы в самом деле натрепали мне уши? Прямо горели.

Крушина пожал плечами.

– Выдумываешь…

– Честное слово! – крикнул Марат. – В двадцать четвертом – помните? – шли на флот добровольцы. Их провожала вся комсомолия. Пели, выкрикивали лозунги… А сбоку – мы, пацаны. И вот на углу – нэпманский ресторан… Эх, как подхватили мы камешки и по окнам: «Бей буржуев!..» А тут мне ухо обожгло. Поднял я глаза – бородатый дядька… «Это ты, разбойник, стекла бьешь? Не так надо с нэпманами бороться!»

Крушина развеселился.

– Прямо за ухо?

– Да еще как!

– Видно, до сих пор горит, – смеясь, бросил Дробот.

– Ну что ж, Марат, терпи. Заслужил! – сказал Крушина.

Вечером, когда шли из редакции, Марат сказал Дроботу:

– А все же, что ни говори, есть у нашего Лавра что– то такое… – Он не мог найти слова. – Может быть, дает себя знать крестьянское происхождение?

– Ты что?

– Не хватает пролетарской закалки, вот что!

– Глупости! – возмутился Толя. – А подполье, а Перекоп? А комвуз?

Если б Марат задел его самого, Толя лишь улыбнулся бы. Но Крушину!

Марат упрямо тряхнул головой:

– Только и слышишь от него: «Годы и десятилетия. Целая историческая полоса…» Что это, как не неверие в наши темпы? Ну, скажи! Пятилетка. За нею вторая. И у нас социализм. А он…

– Крушина идейный партиец, а ты хочешь пришить ему…

– Ничего я не пришиваю, – резко оборвал Марат. – Но что-то тут не так.

Дробот не любил долгих споров. Решительно отрубил:

– Я запрещаю тебе говорить о нем всякий вздор!

Марат вспыхнул:

– Ничего ты мне не смеешь запрещать!

С минуту они хмуро смотрели друг на друга.

– Я в библиотеку. Бывай…

– А мне в общежитие, – холодно кинул Марат и повернул за угол.

На следующее утро, в редакции, он с некоторым смущением отводил глаза. Дробота это тронуло. «Ляпнул черт-те что, теперь и самому стыдно», – подумал он и дружески похлопал Марата по плечу. «Ладно, забудем этот разговор». И Толя в самом деле забыл о нем – прочно, навсегда.

9

Марат Стальной шел по улице и с удовольствием слушал, как постукивают каблуки его крепких солдатских ботинок. Ноги плотно обтянуты новыми обмотками, юнг-штурмовская униформа – галифе и гимнастерка с отложным воротом – делала его выше, мужественнее. Не хватало только нагана на правом боку, портупея уже есть… Но и наган обещал ему подарить начальник заводской охраны.

– А, писака! – остановил его хриплый голос.

Он резко обернулся: Демчук!

Насмешливые глаза на нервном, сильном лице смотрели колко и осуждающе.

– Чистенький, вымытый…

Марат, краснея, искоса глянул на замасленную спецовку Демчука и подумал, что тот мог бы и переодеться после смены. Но сразу же отогнал эту мысль. Ведь он и сам любил пройти вот так по улице: «Эй, вы, глядите: металлист идет!»

– Здорово, Яков Петрович. С работы?

– Ишь! «Яков Петрович», – скривился Демчук. – Быстро ты научился всяким цирлих-манирлих… Демчук я – и все! Вы там привыкли – «Лавро Иванович… Тра– ля-ля»… Старорежимные штучки. Забыл, чему я тебя на заводе учил?..

– Нет, не забыл!

– Да-да… Оторвался от рабочей массы.

– Чем же я оторвался? – оправдывался Марат. – Для меня завод…

– То-то и оно!

– Хочу в заводское общежитие переселиться.

– Правильно! А на всякие философии плюй. Ты по– рабочему: раз-раз – и все! – Демчук засмеялся.

Марат тоже засмеялся, хотя ему и не было смешно.

– А Плахоття-лохмотья все пишет?

– Ну, Демчук, пора уже забыть…

– Не забуду! – Демчук шел рядом, высокий, жилистый, и размахивал кулаком. – Фельетончики!.. На кого? Демчук этой рукой золотопогонников, гетманцев рубал. Где был тогда твой Плахоття? В штанишки делал? Сопли вытирал?.. А теперь расписался: «Демчук – загибщик, перегибщик, у Демчука голова кругом пошла…» Пускай бы сам с этой деревенщиной поговорил. Да они за свою собственность не только революцию, детей и душу продадут. Я им так подкрутил гайки. Ну и что? Уж не прикажешь ли с ними сто лет до социализма топать? А он, гад, обо мне фельетончик. Не об этой контре, а обо мне. Плевать!

Он громко сплюнул через весь тротуар.

Марат в первый раз видел Демчука после мартовских событий, когда осуждено было пресловутое головокружение от успехов. Окружком отозвал тогда Демчука из Ковалевки, где он был уполномоченным, и снял с поста секретаря заводской партячейки.

– Ну и что? Я в цеху себя покажу… А до твоих писак еще доберусь, – пообещал Демчук. – Ты там пролетарскую линию веди, а то… Не забыл, что это я тебе рекомендацию в кандидаты давал? То-то же! Когда в действительные подавать будешь, снова приходи. Чтобы не какие-то там писаря, а металлисты под твоей анкетой подписались. Понял?

Демчук ткнул в свою замусоленную робу, потом хлопнул Марата по плечу.

– Не отрывайся от масс. Приходи!

– Непременно! – с готовностью отозвался Марат, крепко сжимая руку Демчука.