Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 49 (всего у книги 58 страниц)
Александр задумчиво курил. Рихтер и Элкинс топтались рядом с ним. Ха Сай стоял неподвижно. Его пока не отпускали.
– А откуда Мун Лай, Ха Сай?
– Мадам не уверена.
– Ты шутишь, что ли? – воскликнул Александр.
– Я никогда не шучу, сэр, – серьезно ответил крошечный Ха Сай.
– Это как раз то, без чего мы не можем уехать из Плейку. Сейчас же возвращайся, возьми вот еще сто долларов и не выходи оттуда, пока мадам не обретет уверенность. Иди.
Ха Сай медленно поднял руки.
– Погодите, – неохотно сказал он, не беря деньги. – Мадам слышала, как девушка без пальцев говорила о какой-то деревне под названием Кумкау. Мать и сестры Мун Лай жили в Кумкау. Может, она туда и отправлялась каждые несколько месяцев.
– Никогда не слышал об этой Кумкау, – с подозрением произнес Рихтер. – Должно быть, она или очень маленькая, или очень далеко отсюда.
Ха Сай молчал.
– Это черт знает что, – сказал Элкинс. – Неужели Энт мог отправиться с ней в эту дурацкую деревню? В качестве новобрачного? Будущего отца? Познакомиться с родней, может быть?
– Предположим, так оно и есть, – сказал Александр. – Но почему он не вернулся?
– Может, он пытался, – предположил Рихтер. – Может, мы не там его искали. Эта Кумкау – где она, Ха Сай?
Ха Сай не ответил, но теперь заморгал. Они снова его спросили, но он все равно не отвечал. Рихтер повысил голос.
Ха Сай очень тихо произнес:
– Вам не захочется знать, полковник Рихтер.
– Это единственное, что мы хотим знать, черт побери! – рявкнул Рихтер. – Это единственное, ради чего мы сюда явились! Хватит нас дурачить! Это приказ! Ну, где она?
– Четырнадцать миль к северу от демилитаризованной зоны, – ответил Ха Сай.
– Она в Северном Вьетнаме? – с ужасом произнес Рихтер.
– В Северном Вьетнаме! – убитым голосом откликнулся Александр, у него упало сердце.
Не сказав больше никому ни слова, он с трудом докурил сигарету, когда они возвращались к своему джипу. Держа наготове оружие, мужчины молча проехали пятьдесят километров в темноте, назад на базу. «Это в Северном Вьетнаме!» – только и вертелось в голове Александра.
В Контуме, в квартире Рихтера, последний достал виски: пиво сейчас было недостаточно крепким. Ха Сай не пил; он молча сидел на стуле; горец был неподвижнее самого стула. Александр думал, что хорошо умел становиться незаметным, но сейчас он был просто наэлектризован в сравнении с Ха Саем. Даже в такой момент маленький вьетнамец был совершенно невозмутим. Впрочем, а с чего ему волноваться? Это же не его сын исчез в чертовом Северном Вьетнаме.
– Знаешь, куда я уже попадал прежде, Элкинс? – сказал наконец Александр. – В засаду.
– При всем уважении, майор, – ответил Элкинс, – и извините, что так говорю, конечно, это засада, ежу понятно, но какое это имеет отношение к тому, где сейчас находится Энт? Или к Мун Лай?
Рихтер и Александр обменялись долгим пьяноватым взглядом. Рихтер покачал головой, еще раз наполнил из графина стакан Александра. Они чокнулись и выпили.
– Не беспокойся, майор, – сказал Рихтер. – Завтра я позвоню Пинтеру, командиру северной особой группы. Я его попрошу отправить разведгруппу к краю демилитаризованной зоны, где лежат леса Кхешани. Я его попрошу отправить еще одну группу к тропе Хо Ши Мина в Лаосе. Она идет от Северного Вьетнама в Лаос примерно в тридцати милях к северу от границы зоны. Посмотрим, смогут ли они там что-то узнать. И я спрошу Пинтера, слышал ли он вообще об этой Кумкау.
Александр скривился. Поставил свой стакан. Отложил сигарету, встал из-за стола и замер по стойке смирно, щелкнув каблуками и мрачно глядя на Рихтера.
– Полковник Рихтер, – очень тихо произнес он, – могу я поговорить с вами наедине?
С откровенной неохотой Рихтер дал знак Элкинсу и Ха Саю выйти и повернулся к Александру, стоявшему все так же неподвижно.
– Послушай, я знаю, что ты собираешься сказать…
– Ты не знаешь, что я хочу сказать.
– Ох, знаю, знаю! – Рихтер ссутулился на своем стуле.
– Том, о чем ты вообще говоришь, черт побери? Пинтер, его разведчики… Я хочу сказать, какая в том польза? – Александр принялся расхаживать перед длинным столом.
– Польза только для тебя, Александр. Люди Пинтера знают те территории наизусть. Ты же знаешь, мои парни остаются в треугольнике… – Рихтер налил себе еще виски. – Тебе добавить?
– Том!
– Александр! – Он стукнул стаканом по столу. – В этом есть кое-что еще, я вижу, ты просто не понимаешь.
– Том! – Александр стукнул по столу кулаком. – В этом есть кое-что, чего не понимаешь ты!
Рихтер вскочил:
– Послушай! Ты знаешь, что у нас прямой приказ не проникать в Северный Вьетнам? Ты это знаешь, так? Прямой приказ!
– Ох, да ладно. Я знаю, как работают особые части. Ты говоришь своим людям, куда идти, и они идут туда, куда ты их послал. Конец истории. Ты говоришь мне, что Элкинс не пойдет? Мерсер не пойдет?
– Александр! – Рихтер понизил голос до яростного шепота. – Ты просто свихнулся! Это не моя зона действий! Я здесь. Моя территория – центр Южного Вьетнама, Лаос, Камбоджа. Здесь!
– Да, и предполагалось, что мы не должны быть и в Лаосе или Камбодже, еще где-то. Ты вроде не должен был посылать свои маленькие команды на тропу. Ты не должен был отправлять команды в джунгли Камбоджи, чтобы перехватывать их снабженцев. Но ты это делаешь.
Теперь двое мужчин напряженно стояли друг напротив друга. Их кулаки сжимались.
– Четырнадцать миль к северу от демилитаризованной зоны! – сказал Рихтер. – Не пять миль от Плейку, не десять миль от Контума, но триста миль отсюда, в Северном Вьетнаме, и нам передали приказ Джонсона даже пальцем не пересекать границу, чтобы не разозлить Советы и не стать причиной международного инцидента, из которого потом никому будет не выбраться!
– Дай передохнуть, черт побери.
– Ладно, позволь спросить, раз уж у тебя, похоже, есть ответы на всё, – сказал Рихтер. – Ты что-нибудь знаешь о Кумкау? Предположим, мы нарушим приказ командующего особыми частями и приказ президента Соединенных Штатов – твоего главнокомандующего, кстати говоря, – и отправим туда наших парней, и найдем там милую вьетнамскую деревеньку, где женщины в соломенных шляпах носят на плечах корзины с рисом и рожают детей. Предположим, мы найдем в этой деревеньке твоего сына, он там ест хо и помогает убирать рис. И что дальше? Мы его потащим сюда, на трибунал? Потому что прошло ведь пять месяцев, и, если он решил там остаться, он не вернется. Ты хочешь, чтобы мы притащили твоего сына назад, чтобы его судили за дезертирство в военное время?
– Ответ на все это – да, – прорычал Александр сквозь стиснутые зубы, – поскольку мы оба знаем, что он не просто сидит в Северном Вьетнаме, потому что ему это нравится.
– Отлично, – кивнул Рихтер. – Второй вопрос. Значит, ты думаешь, его туда завлекли обманом…
– Ты тоже так думаешь, иначе не стал бы все так выворачивать.
– Думаешь, он бы стал сидеть просто так в какой-то маленькой гражданской деревне?
– Найдем Мун Лай – узнаем, – ответил Александр. – Мы ее найдем и все узнаем.
– Отлично, мы найдем ее, а потом, когда мы будем на вражеской территории, она любезно сообщит нам, что он за восемьсот миль оттуда, в Ханое, в «Хилтоне», или в одном из лагерей для военнопленных рядом с Китаем, схвачен тайком кубинцами из страны сахарного тростника, которые являются в Северный Вьетнам под видом дипломатов, а потом организовывают такие лагеря, где издеваются над американцами. И что потом? Ты отправишься за восемьсот миль в Ханой?
– Если понадобится, – кивнул Александр.
– Матерь Божья! – Рихтер тяжело дышал. – Ладно, и это приводит меня к четвертому чертову вопросу. Мы на вражеской территории, мы в самой сволочной ситуации, нам нужна помощь. И откуда она придет? Мы обычно держим наготове восемь вертушек для поддержки в подобных случаях. Но тут? Любой заметит нас в Северном Вьетнаме, и тогда разразится буря похуже, чем можно представить.
– Я так не думаю, – возразил Александр. – И знаешь что? Прибереги все это для другого идиота, Рихтер, потому что ты забываешь, с кем говоришь. У особых частей есть свои самолеты, свои вертолеты, свои средства эвакуации, свои госпитали, свое оружие. Все тайное, сверхсекретное, и это именно то, чем они занимаются. Ты командуешь скрытыми операциями! В этом весь смысл секретных подразделений, иначе бы они сражались открыто при артиллерийской поддержке. Они были бы морской пехотой. Не надо – ты меня слышишь? – не надо пытаться продать это дерьмо именно мне!
– Уж извини, что я не выдаю тебе все тайны разведки! – взревел Рихтер.
– Ну, слишком поздно извиняться. Теперь мы должны поехать и найти Энта.
– О боже! – задохнулся Рихтер. – Так ты для этого сюда явился?
– А для чего же еще?
– Я не потащусь в Северный Вьетнам! – заорал Рихтер.
– Отправляемся завтра.
– Черта с два!
– Северный Вьетнам нарушал правила и дестабилизировал предположительно нейтральные страны с пятьдесят четвертого года, доставлял советское оружие в Южный Вьетнам, чтобы они могли убить тебя, – сказал Александр. – Устроили хаос в Лаосе, Камбодже, Таиланде, Папуа – Новой Гвинее. И ты боишься немножко нарушить правила? Они пятнадцать лет вооружают семнадцатую параллель и демилитаризованную зону с помощью якобы мирных деревень. Ты это знаешь лучше меня.
– Все верно, но это не демилитаризованная зона, это настоящий Северный Вьетнам, и ты понимаешь, что мы ничего не знаем об Энте! Мы совершенно ни хрена не знаем! Почему ты против того, чтобы сначала отправить разведчиков? Пинтер пошлет команду из семи человек, из лагеря в Дананге; по крайней мере так мы можем узнать то, что нам нужно. Что, если его там нет? Что, если нам понадобится сотня человек, чтобы вытащить его? Что, если нам понадобится всего один, чтобы принести его тело? Ты вообще подумал о такой возможности или нет? Господи прости, что он может быть мертв?
– Живым или в мешке, – решительно произнес Александр, – мы вытащим его из Северного Вьетнама.
– А если нет вообще никакой Кумкау, но я отправлю людей на вражескую территорию, и они там завязнут, а я не смогу объяснить, какого черта они там делали?
– Значит, ты думаешь, что, если своих людей пошлет Пинтер и они там завязнут, тебе от этого станет лучше? Энта не выведут, но двадцать парней Пинтера погибнут? Это лучше?
Оба они задыхались, глядя друг на друга, – двое мужчин пятидесяти лет, солдаты, бойцы. Оба уже теряли рассудок, не в силах поверить, что дело могло дойти до такого. Но оно дошло, и теперь нужно было что-то решать.
– Ты думаешь только о своем сыне, Александр. Но я должен думать обо всей команде. Я отвечаю за тысячу человек.
– Том, ты знаешь, что делают северные вьетнамцы и кубинцы с американскими солдатами.
– Кумкау близко к демилитаризованной зоне. В Ханое и рядом с Китаем кубинцев нет. Мы же не отправимся к Китаю, нет?
– Северный Вьетнам прямо нарушает все пункты Женевской конвенции, которую, кстати, он подписал. Наши парни вдруг оказываются на тропе Хо Ши Мина – мертвые, утопленные, сожженные, изуродованные до неузнаваемости, потому что их не могут отпустить живыми, чтобы они рассказали всему миру, как северные вьетнамцы обращаются с военнопленными, и тебе хочется, чтобы там бросили и Энта?
– Они могут их отпускать или не отпускать, – сказал Рихтер. – Как будто мир вообще интересуется, что там делают с военнопленными. Мир волнует только то, что американцы делали в деревне Майлай.
– Да, – согласился Александр, – потому что они благосклонно относятся к отсутствию стандартов вообще, но мы сурово судим их за нарушение по отношению к нашим людям. Вроде как ставим Карфаген выше Рима. Я знаю. От Рима ждут большего. Но суть в том, – продолжил он, – что ты можешь как угодно что-то доказывать, пока Элкинс за дверью, но ты прекрасно знаешь, что так или иначе я отправлюсь в Кумкау, чтобы узнать, что случилось с моим сыном. Я приехал во Вьетнам не для того, чтобы ходить с тобой по борделям. Мы говорим об Энтони. Об Энтони! – Александр резко умолк.
– Я знаю, о ком мы говорим! – Рихтер сдерживался с трудом. – Я о нем заботился и защищал его как мог с тех пор, как он прибыл сюда. Он со всем справлялся. Я почти не задавал ему вопросов, если задание было выполнено, и он мог делать что хотел. И все потому, что он хотел именно этого.
– Хорошо, – кивнул Александр. – А я хочу другого, если коротко. Или ты мне поможешь, как предполагалось, или ты останешься здесь, выложив мне пятьсот причин к тому, почему ты этого не можешь, но Энтони не останется в Северном Вьетнаме. – Кулаки Александра прижимались к столу. – Только не мой сын, ни дня больше. – Он глубоко вздохнул, не сдвинувшись ни на дюйм, его плечи приподнялись.
Рихтер, не скрывая раздражения, встал и отошел от стола, но тут же вернулся на место. Александр сидел. Он понимал, что сейчас происходит с Рихтером. Он просто не хотел этого слышать. И после нескольких минут и еще одного стакана виски Рихтер наклонил голову.
– Чего я не понимаю, так это почему твоя чертова жизнь должна была быть спасена налетом Татьяны на Берлин, – сказал он, на этот раз тихо. – Почему твоя жизнь не могла стать другой?
– Моя жизнь и стала другой.
– Ох, не думаю. Совсем даже не думаю.
Выкурив пару сигарет, Рихтер наконец успокоился достаточно для того, чтобы позвать обратно Ха Сая и Элкинса. Подвыпивший Элкинс разбудил Мерсера. Был уже второй час ночи. И теперь мужчины стояли по стойке смирно. Рихтер в волнении забыл дать команду «вольно».
Подойдя к горцу, Рихтер впился в него взглядом:
– Ха Сай, ты знаешь эти места, как собственную ладонь, но… позволь спросить кое-что, и я хочу, чтобы ты хорошо подумал, прежде чем ответишь. Та деревня, Кумкау, далеко отсюда, далеко от твоей области действий. В конце концов, ты же из Бонгсона, а это далеко. Подожди, не перебивай. Возможно, только возможно, как тебе кажется, Кумкау может находиться к западу от Северного Вьетнама? Может ли она лежать на милю-другую с внутренней стороны лаосской границы, в горах Кхаммуана? Может, ты чуть-чуть ошибся? А? Подумай, прежде чем отвечать.
Ха Сай подумал, прежде чем ответить.
– Думаю, – заговорил он наконец, медленно и тихо, – что вы, возможно, правы, полковник. Она может быть внутри Лаоса. Там очень сложная граница в горах, и я не знаю те места так же хорошо, как эти. Я поспешил, утверждая… Спасибо, что дали мне возможность исправиться. Она действительно в Лаосе.
– Хорошо, – кивнул Рихтер. – Потому что, видишь ли, Ха Сай, мы можем делать многое, но ни при каких обстоятельствах мы не можем проникать в Северный Вьетнам. И если Кумкау не там, мы можем начать планировать нашу вылазку и искать Мун Лай и, возможно, узнаем тогда, где наш капитан Баррингтон.
– Да, сэр. Я понимаю, сэр. – Ха Сай посмотрел на Александра. – Да, она определенно в Лаосе.
Рихтер кивнул. И наконец, спохватившись, дал команду «вольно». Все уселись в его квартире, курили, думали, планировали.
– Чего бы мне хотелось в первую очередь, – сказал Рихтер, – так это сначала отправить туда небольшую разведгруппу. – Александр открыл было рот, но Рихтер остановил его. – Но я знаю лучше всех за этим столом, – он зло посмотрел на Александра, – что, если наших людей засекут, мы проиграли. Если в этой Кумкау реальная ситуация, требующая эвакуации и спасения, мы можем войти туда только раз. Они нас не ожидают; элемент неожиданности будет нашим главным оружием. С другой стороны, если мы окажемся в таком положении, что не сможем защищаться, нам конец. Мы просто не можем взять столько людей, чтобы и пройти незамеченными, и вступить в бой с превосходящими силами противника. Так что мы сделаем вот что: соберем элитную группу под грифом особой секретности для разведывательной операции в Лаосе. Вы меня слышите? Лаос. Мы не называем это боевой вылазкой. Мы называем это разведкой. Маленькая разведывательная операция. Может, для нарушения путей снабжения.
– Понял, сэр.
– Мы отправимся незаметно и без опознавательных знаков. Вы знаете, что это значит. Если кто-то попадает в Северный Вьетнам, его не находят. Мы останемся неопознанными. Предполагаю, вы позвоните куда нужно и оставите соответствующие письма перед тем, как мы выйдем. Лично я, в отличие от майора Баррингтона, нашего советника из Форт-Хуачуки в Аризоне, думаю, что Кумкау – самая обычная деревенька.
– Ну а я в отличие от вас, джентльмены, – сказал Александр, – не был на земле с сорок шестого года и уверен – с тех пор многое изменилось. И наверное, полковник Рихтер прав, у него большой опыт действий в этих краях. Но все же давайте подбираться туда так, словно это окруженный ловушками, заминированный, тяжеловооруженный вражеский лагерь. И мы должны взять с собой все, что, как мы надеемся, поможет нам достичь цели. Хотя я уверен, что все жители вьетнамских деревень не более чем невинные гражданские, давайте на всякий чертов случай прихватим достаточно боеприпасов, чтобы перебить ханойцев, а не сжечь какие-то грязные хижины.
Рихтер покосился на Александра. Все остальные осторожно посмотрели на Рихтера.
– Я возьму вертушку, чтобы нас доставили в Лаос, – продолжил Рихтер. – Возьму медицинский вертолет. Нас доставят на место, потом они вернутся на юг, чтобы перезаправиться, и будут ждать нашего вызова. Там к югу от демилитаризованной зоны есть база снабжения особых частей, я прикажу, чтобы там ждал тяжеловооруженный вертолет и на всякий случай запасная команда, если вдруг она понадобится, и медики. Но помните, наша вылазка считается лаосской. Шесть чертовых змей не могут лететь в Северный Вьетнам, потому что тогда нельзя будет вызвать боевую поддержку, это назовут чертовым вторжением. – Змеями называли тяжелые вертолеты «Кобра». – Всем все понятно?
Всем было все понятно. Мерсер замялся:
– Извините, полковник. Вы все повторяете «мы». Вы… вы тоже собираетесь туда?
Александр смотрел на свои руки, как бы не желая видеть Рихтера, сидевшего перед своими людьми.
– Черт бы все побрал, – ответил Рихтер. – Я, вообще-то, чертовски стар для такого. Но я полечу, потому что это мне отвечать, если какое-то дерьмо случится в Северном Вьетнаме. Нас будет двенадцать. Шесть человек из команды с базы плюс мы. И возьму Тоджо, если у него сначала не случится сердечный приступ, когда он узнает, что и я еду. Элкинс, Мерсер, Ха Сай – полагаю, вы все согласны отправиться?
Мужчины кивнули, а потом повернулись и уставились на Александра.
– На что вы смотрите, чтоб вам? Без меня вы сидели бы в Плейку, жрали сырные сэндвичи и взрывали гранатами рыбу в реке. Конечно, я еду.
Все промолчали.
– Может, вам лучше остаться, майор? – сказал наконец Элкинс. – Вы же только что говорили, что не участвовали в боевых схватках с сорок шестого года.
– Стычки с женским персоналом не считаются, – ядовито добавил Рихтер.
Александр промолчал. Рихтер явно хотел оставить за собой последнее слово.
– Должен ли полковник получить подтверждение на ваш допуск к секретным операциям и разрешение? – продолжал Элкинс. – Это ведь может занять и месяц.
– Мой допуск подтвержден давным-давно командованием военной разведки в Форт-Хуачуке, спасибо, что поинтересовались, лейтенант, – ответил Александр. Разговор был окончен. – Том, можешь ты меня проводить? Мне нужно поспать.
Остальные встали, отдали честь, и они ушли. Александр повернулся к Рихтеру.
– Ты сможешь все это дерьмо подготовить к завтрашнему дню? – спросил он, пока они шли к жилищу Александра.
Рихтер так не думал.
– Мы, кстати, называем это «хуч», самогоном, Александр.
– Да какая разница? Мы уже слишком долго ждали, Том. Мы должны отправляться.
– Понадобится пара дней, – сказал Рихтер. – Я должен заказать «Чинук», собрать снаряжение, оружие. Ты лучше других знаешь, мы должны быть готовы ко всему. У нас всего один шанс.
Александр согласился, что они должны подготовиться. Он отлично знал и то, что шанс у них всего один.
Когда они стояли перед бараком, где поселился Александр, Рихтер закурил и сказал:
– Александр, ты ведь понимаешь, как мало у нас шансов на успех? Сколько вероятностей…
– Значит, ты в этом уверен? – В настроении уже более спокойном, Александр похлопал Рихтера по плечу. – Том, а ты понимаешь, что не с тем человеком говоришь об этом?
– Да пошел ты…
– А какова была вероятность того, что женщина пяти футов ростом, ни разу в жизни не стрелявшая, проберется на советскую территорию, не зная, где я нахожусь и, более того, жив ли я, а потом найдет меня там – живого?
– Выше, чем у нас, – ответил Рихтер.
Александр покачал головой:
– Одна невооруженная женщина в лагере ГУЛАГа, где на каждые пять дюймов по охраннику… – Александр произнес это почти благоговейно. – Не двенадцать крепких парней, несущих боеприпасов больше, чем их совокупный вес. И да, северные вьетнамцы настоящие козлы, но и советские не были похожи на леди, жующих мини-сэндвичи на скачках в Кентукки. У них тоже были пушки. Но она нашла меня и вывела оттуда. Так что спи спокойно.
Но он постоянно думал о том, что однажды сказала ему Татьяна. Мы можем стараться справиться с чем угодно. Но иногда того, что мы делаем, просто недостаточно. Он пытался выбросить эту мысль из головы.
Рихтер вздохнул, выпустил клуб дыма, попытался улыбнуться:
– Я удивлен тем, что вы с Татьяной никогда не пользовались своими способностями, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу.
И Александр впервые после двадцатого июля шестьдесят девятого года засмеялся вслух.
– Том, – заговорил он, понижая голос и на мгновение касаясь плеча Рихтера, – кто сказал, что мы этого не делали? – Широкая улыбка расплылась по его лицу. – Это был Лас-Вегас для нас дважды в год, детка, – весело продолжил он. – Дети думали, что мы на отдыхе в Седоне. А мы играли двадцать часов без передышки. Моя жена – королева рулетки и игры в двадцать одно.
Рихтер разинул рот.
– Мы говорим о Тане? – пробормотал он. – О Тане, твоей жене, за столом игры в очко?
Александр кивнул:
– И, Том… надо ее там увидеть, чтобы поверить. Мы получали бесплатный пентхаус во «Фламинго» семь лет. Отель предоставлял нам бесплатные чипсы, бесплатную еду, ваучеры на покупки, и никакой разницы – она просто не проигрывала. Если ей нездоровилось, она не играла. Мы туда ездили всего месяц назад, чтобы немного взбодриться, но она простудилась, и мы оставили игру. Она еще попыталась играть во что-нибудь другое, но проиграла. Однако это было исключением. – Александр помолчал, потом понизил голос. – Крупье не хотели ее видеть. Но она садилась за их столы, пила вино, вся в розовом, распускала волосы, шутила – и они уже не сопротивлялись. У них не было шансов. Она была невероятна. – Он вспоминал с нежностью. – А вот я – другое дело. Я играю в покер. Выигрываю, проигрываю. Она приходит, становится за моей спинной, все за столом успокаиваются, а я разгораюсь. Мы отлично справлялись. Потому что ей это нравилось.
Рихтер слушал, вытаращив глаза, а потом засмеялся:
– Поверить не могу, черт побери! Ты являешься сюда, и за десять часов мой мир переворачивается вверх ногами. Я, подполковник, слушаюсь приказов какого-то долбаного майора, Энтони обзаводится ребенком от вьетнамской шлюхи, мы в одиночку и без разрешения вторгаемся в Северный Вьетнам, а Тане, оказывается, нравится Лас-Вегас! Можешь еще чем-то ошарашить меня?
Мгновенно вернувшись с небес на землю, Александр перестал улыбаться:
– Нет. Ничего на ум не приходит.
Рихтер тоже посерьезнел:
– Александр, окажи услугу. Когда мы отправимся, не разговаривай со мной как со старым другом.
Александр отсалютовал. Рихтер тоже.
– Спокойной ночи, полковник Рихтер, – сказал Александр.
– Спокойной ночи, майор Баррингтон.
В своей комнате в бараке Александр разделся и упал на кровать. Он закурил, взял вторую сигарету и улыбнулся, глядя в потолок.
– Энт, иди сюда, я хочу, чтобы ты сыграл в домино с мамой.
– Нет! Зачем? Я же никогда не выигрываю.
Энтони только что вернулся домой после первого года в Вест-Пойнте. Был июль шестьдесят второго года.
– Ну да, я знаю, – сказал Александр. – Но я хочу понаблюдать за игрой. Ты играешь с мамой, а я буду наблюдать за ней и выяснять, как именно она мошенничает.
– Не слушай отца! Я не жульничаю в домино, Энт! – заявила Татьяна. – Я просто использую все свои жизненные силы. Это другое дело.
– Ты просто подменяешь костяшки, Таня.
– Да, ты подменяешь костяшки, мама.
В домино двадцать восемь костяшек. Семь у Энтони, семь у Татьяны. Четырнадцать лежат в стороне.
Александр наблюдал за ней. Она спокойно села к столу, положила свои костяшки, выбрала новые, что-то напевая, глядя на мужа, на сына. Вскоре все костяшки ушли, кроме тех, что оставались в руке Энтони и у Татьяны. От пяти до семи минут на каждую партию. И каждую выиграла Татьяна.
– Ты это вычислил, па?
– Пока нет, сынок. Продолжайте.
Александр перестал следить за костяшками. Он не наблюдал за тем, что происходит на столе, что и как складывается, даже кто выиграл или проиграл. Он лишь пристально всматривался в спокойное, невозмутимое лицо Татьяны и ее яркие, чистые глаза.
Они играли снова, и снова, и снова.
Энтони пожаловался:
– Па, мы сыграли тринадцать партий, все их я проиграл. Можно остановиться?
– Конечно, ты проиграл, сынок, – медленно произнес Александр. – Да, можно прекратить.
Отпущенный Энтони сбежал в кухню, Александр закурил, а Татьяна спокойно собрала костяшки и сложила в коробку.
Потом она посмотрела на него. Его губы растянулись в усмешке.
– Татьяна Метанова, я прожил с тобой двадцать лет, спал в твоей постели, стал отцом твоих детей… – Он понизил голос до шепота и наклонился к ней. – Таня! – с волнением продолжил он. – Я почти не могу поверить, что мне понадобилось столько времени, чтобы догадаться. Но… ты считаешь костяшки!
– Что?
– Ты считаешь эти чертовы костяшки!
– Не понимаю, о чем ты, – равнодушно ответила она.
– Когда вся кучка кончается, ты знаешь, что на руках у Энтони! И к концу игры ты знаешь ход противника еще до того, как он сам сообразит!
– Шура…
Он схватил ее, посадил к себе на колени, поцеловал:
– Ох, ну ты и хороша! Чудо как хороша!
– Послушай, Александр, – спокойно откликнулась Татьяна, – я просто не понимаю, о чем ты говоришь.
Он засмеялся от всей души. Отпустив ее, он подошел к застекленному шкафу и достал колоду карт. Поискав, нашел еще две колоды.
– Угадай, куда мы с тобой поедем в следующем месяце, на двадцатую годовщину нашей свадьбы, моя маленькая счетчица домино, – сказал он, садясь к столу и тасуя карты, не выпуская при этом изо рта сигарету.
– Э-э-э… в Большой каньон?
– Через Лас-Вегас, детка.
И теперь здесь, в Контуме, среди хаоса и несчастий, не зная, жив ли его сын и можно ли его хотя бы спасти, Александр нашел тонкую ниточку утешения в огромном лоскутном одеяле боли.
Александру экспресс-почтой пришла какая-то посылка. Он удивился; он пробыл в этой стране едва две недели; кто мог уже что-то ему прислать и почему? Когда Александр пришел в почтовый барак, он увидел длинный, тяжелый ящик. Это из дома. Элкинс и Мерсер были удивлены не меньше Александра, когда попробовали поднять посылку.
– Аккуратно упаковано, – заметил Мерсер. – Что там внутри, кирпичи?
Им пришлось открыть это прямо на улице, в пыли перед почтой. Ящик был слишком тяжел, чтобы его тащить. Внутри он прежде всего нашел длинное письмо от Татьяны, начинавшееся словами: «О мой муж, отец маленьких мальчиков, один из твоих сыновей сошел с ума…»
В ящике лежали шестнадцать бамбуковых копий, каждое пяти футов длиной, с резьбой на гладкой поверхности, заточенные на обоих концах как иглы, чтобы их было легче вонзать во что угодно. В письме, привязанном к ним, написанном печатными буквами, говорилось: «Милый папа, тебе это понадобится. Втыкай их в землю под углом в 45 градусов. Еще мама говорит, берегись медведей. Твой сын Гарри».
– Твой сынок это сделал? – недоуменно спросил Мерсер.
– Можешь ты в такое поверить?
– А твоя жена отправила это экспресс-почтой? – спросил Элкинс. – И правда, не могу поверить. Должно быть, она заложила дом, чтобы оплатить такое. Не знаю, кто из них более сумасшедший – сын, который творит такое, или жена, которая это отправляет.
– Сколько лет мальчику? – спросил Мерсер.
– На Новый год будет десять. – Гарри родился в первый день нового десятилетия.
Мерсер и Элкинс присвистнули, таращась в ящик.
– Десять. Ну, это кое-что. Они же почти идеальны, – сказал Элкинс.
– Они просто идеальны! Какого черта ты говоришь «почти»?
Татьяна, жена моя!
Я получил посылку от тебя и Джейни, медицинский совет от Гордона Паши (скажи ему, что ты мне прислала галлон нитрата серебра), несколько острых копий от Гарри (я чуть не заплакал!). Я в полном порядке, готов ко всему. И получил твое письмо, которое ты наверняка писала очень поздно ночью. В нем была масса всего такого, что жена после двадцати семи лет не должна была бы писать своему далекому мужу, хотя этот муж и был рад и благодарен читать и перечитывать все это.
Том Рихтер увидел тщательно упакованные шоколадные печенья и сказал: «Ух ты, приятель! Ты, должно быть, до сих пор неплохо делаешь кое-что».
Я долго смотрел на него и ответил: «Приятно видеть, что в армии за двадцать лет ничего не изменилось».
Представь, что он мог бы сказать, если бы заглянул в пылкие слова твоего письма.
Нет, я не ел никаких ядовитых ягод, или ядовитых грибов, или что-нибудь еще ядовитое. Армия Соединенных Штатов кормит своих людей. Ты видела вообще, из чего состоит стандартный рацион? Бобы, бифштекс, крекеры, фрукты, арахисовое масло, кофе, какао, гора сахара (!). Советская девушка заплакала бы. Мы завтра рано утром отправляемся на небольшую разведку. Я позвоню, когда мы вернемся. Я сегодня пытался до тебя дозвониться, но телефонная линия перегружена. Просто поверить невозможно! Нечего и удивляться, что Энт звонил только раз в год. Но мне бы очень хотелось услышать твой голос: понимаешь, одно твое слово перед битвой, ну, что-то вроде того…
Кстати, шоколадное печенье имело ОГРОМНЫЙ успех у уставших от войны солдат.
Передай привет детям. И перестань учить Джейни нырять задом наперед.
Помнишь, что ты должна сейчас делать? Целую твою ладошку и прижимаю ее к сердцу.
Александр
P. S. Я схожу с лодки в Кокосовой Роще. Шесть часов, но тебя нет на причале. Я заканчиваю работу и направляюсь домой, думая, что ты занята приготовлением ужина, а потом вижу, как вы с Энтом почти бежите по набережной. Он прыгает на меня, а ты застенчиво останавливаешься, а я говорю тебе – ну-ка, головастик, покажи мне, что ты умеешь, и ты смеешься, и подбегаешь, и бросаешься в мои объятия. Вот такое приятное воспоминание.
Я люблю тебя, детка.
Западня в Кумкау
Два дня спустя, когда лишь начинало светать, Александр, Том Рихтер, Чарли Мерсер, Дан Элкинс, Ха Сай, Тоджо и шесть человек из команды монтаньяров, один из которых был медиком, – всего двенадцать человек в полной выкладке вылетели на «Чинуке» с большим красным крестом на борту, направляясь в джунгли в трехстах милях к северу.
