Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 41 (всего у книги 58 страниц)
– Достаточно, – согласилась она. – И как раз поэтому тебе больше не разрешают приходить к доктору вместе со мной. Ты слишком много ему наговорил, а он ни в чем не виноват. Просто таковы правила.
Покончив с едой, Александр наполнил свой бокал, налил немного Татьяне.
– Политика, вина, процедуры, правила госпиталя, бла-бла-бла… Мне плевать. Ты ему сказала, что твоему мужу нет дела до их политики?
– Возможно, не такими словами. Но я ему говорила…
– Что или я буду присутствовать в родильном при появлении на свет моего собственного ребенка, – заявил Александр, – или ты не будешь рожать в его чертовом госпитале.
– Ну, что-то вроде этого, да.
– Боже, я был прав, ненавидя это место! Оно до сих пор издевается надо мной!
– Тише, тише… – Татьяна глотнула шампанского, повернулась к мужу. Ее пальцы легли на его руку. – Доктор – простой штатский. Он не понимает твоего боевого лесного духа. Он лишь знает правила. А теперь тсс… – Ее длинные ногти с персиковым лаком слегка впились в его кисть. – Не беспокойся. Я что-нибудь придумаю. Я сейчас строю некий план…
– Ох нет! – засмеялся Александр. – Ох нет! Пожалуйста, нет, никаких больше планов!
– Шура!
Он глубоко вдохнул и выдохнул.
– Если честно, я просто не знаю, переживем ли мы еще один из твоих планов, Татьяша, – сказал он. – У нас уже нет прежних сил.
Она захохотала.
Александр скользнул взглядом по глубокому вырезу ее платья. Он не понимал, как ее поразительная грудь так увеличилась, стала молочно-кремовой… и все ее округлившееся беременное тело стало-таки ошеломительно сексуальным. Она была как экстравагантная Таня из долины Напа, только в квадрате. А возможно, в кубе. Александр не мог даже думать о ней, не смущаясь. Как-то раз он проезжал мимо фруктового ларька и вдруг ощутил возбуждение. Фруктовый ларек! Но там просто было написано на плакатике: «КЛУБНИКА». Татьяна мыла волосы клубничным шампунем. Нет, в последние месяцы в его ненормальной голове мелькало и грохотало такое…
– Перестань смеяться. Перестань, или я тебя трахну прямо здесь, в ресторане, у всех на глазах…
Он не мог удержаться. Наклонившись, он прижался губами к ее декольте.
Покрасневшая, смущенная и крайне довольная Татьяна хрипловато произнесла:
– Муж мой, это уж слишком непристойно – так реагировать на беременную женщину.
Александр улыбнулся, обнял ее за плечи:
– Почему? Думаешь, заниматься любовью с беременной женщиной – это уж слишком?
Ее ладонь лежала на его предплечье, они смотрели друг на друга, моргая, не находя слов.
– Что? – спросила она.
– Ничего.
Он рассматривал ее лицо. «Просто я по-прежнему не могу отвести от тебя взгляда».
Прижав к себе ее голову, поглаживая ее живот, он поцеловал веснушки возле носа, легонько поцеловал в губы.
– Как сегодня наш картофельный оладушек?
Это было напоминанием о ноябрьском нересте лосося, в итоге производящем молодь, которую подавали в жареном виде с картофелем.
– Вертится, колотит ножками, брыкается. Истинный воин, как его отец.
Александр вспомнил, как прошлым вечером помогал ей выбраться из ванны, наблюдал, как она вытирается, а когда уже он не мог больше этого выносить, упал перед ней на колени, обхватил руками ее огромный, плотный, все еще влажный живот и прижался губами к пупку.
– Если это мальчик, – сказал Александр в ресторане, – я хочу назвать его Чарльз Гордон – в честь святого воина, защитника Хартума. Для суданцев он был королем Гордоном, они называли его Гордон-паша. И мы сможем звать мальчика Пашей.
Татьяна моргнула раз-другой.
– Как хочешь, любовь моя, – сказала она.
– А если это девочка, я хочу назвать ее Джейни.
– Как хочешь, любовь моя, – прошептала Татьяна. Она глотнула немного шампанского и почтительно коснулась ладонью его щеки. – В ту белую ночь, оставив тебя в Летнем саду, я летела домой на крыльях по лазурным небесам. А потом я обрела красные крылья – я полюбила тебя, – и это случилось в ту летнюю ночь, когда мне еще не было семнадцати, а тебе было двадцать два…
С цветами и подарками Александр привез Татьяну домой в своем верном грузовике – «шевроле» сорок седьмого года выпуска, который уже проехал 194 000 миль. Ее машину они оставили на стоянке у Бобо.
В эту летнюю ночь горели тысячи звезд и раскрылись цветы царицы ночи, орхидейного кактуса, а на лиловом рассвете пели птицы.
Второе пришествие
Знойной августовской ночью, через две недели после того, как они перебрались в свой новехонький великолепный дом с коричневато-красной черепичной крышей, в дом, пахнувший свежим деревом, свежей краской и срезанными цветами, на их огромной кровати, где они спали, и любили, и ссорились, где были убраны одеяла и постланы новые простыни, в голубом ночном свете горбатой луны лежала Татьяна. Роды близились. Ее устроили в изножье кровати. Гардины на стеклянной двери в их огороженный сад были раздвинуты, лунный свет лился внутрь, и другого освещения в спальне не было, потому что полутьма успокаивала Татьяну. Энтони сидел в своем крыле, в другой части дома.
Их добрая подруга, официальная акушерка, Кэролайн Камински сидела на табурете в изножье кровати, а Александр, которому полагалось сидеть на своем табурете у головы Татьяны, вскакивал каждые несколько минут и становился рядом с Кэролайн. Центральный кондиционер был выключен; температура в комнате равнялась температуре утробы. Александру было так жарко, что ему пришлось, извинившись перед Кэролайн, снять футболку, и теперь он стоял, обнаженный до пояса, в длинных кальсонах, и повторял:
– Когда, когда, когда, ей этого просто не выдержать…
– Я выдержу так долго, как понадобится, Шура, – шептала Татьяна.
– Александр, сядь рядом с женой. Возьми ее за руку. Здесь смотреть не на что, приятель, пока что не на что.
Александр отходил, приносил Татьяне воды, сидел рядом несколько нервных секунд, растирал ей руки, гладил, шептал, целовал, а потом, как только видел, что живот напрягается, снова вскакивал и вставал у ее ног, мешая Кэролайн.
– Таня, твой муж просто невозможен. Он всегда такой?
– Да, – выдыхала Татьяна. – Он всегда такой невозможный.
– Он мне мешает. Заставляет нервничать. Александр, уйди, дай мне свободу действий, ты нужен своей жене. У меня никогда при родах не присутствовали мужья, – сказала Кэролайн, – и теперь я понимаю почему. Это очень напрягает. Не думаю, что это для мужчин. Таня, вели ему сесть. Александр, ты явно меня не слушаешь, но ты ведь послушаешься, если тебе скажет жена, да?
– Я сделаю все, что велит мне жена, – сказал Александр, стоя столбом в изножье кровати.
Татьяна улыбнулась:
– Кэролайн, позволь мне пнуть мужа. Мои ноги все равно соскальзывают с кровати. Шура, сядь на табурет или куда тебе удобнее и удерживай мою ногу, пока Кэролайн держит другую, ладно?
Он опустился на пол на колени и стал держать ее ногу, а Кэролайн, сидя на табурете, держала другую. Живот судорожно дергался, Татьяна напрягалась, Александр дышал с трудом.
– Кэролайн, посмотри – это что, макушка?
– Да…
И тут даже Кэролайн улыбнулась.
– Почти… Это макушка.
Александр отвлекся на тридцать секунд, чтобы встать, наклониться к жене, поцеловать ее влажное лицо, прошептать:
– Ты здорово справляешься, детка… Головка. Татьяша, почти, господи, почти…
– Больно, Таня? – спросила Кэролайн. – Ты такая храбрая. Александр, твоя жена такая храбрая…
Она всегда со всем справлялась.
– Да, – сказала Татьяна. – В конце концов, у меня всегда был высокий болевой порог. Я могу пройти через это чистилище.
Размах рук Александра был достаточно широк, чтобы он мог, стоя на коленях, одной рукой держать ее ногу, а другой – руку. Когда началась следующая схватка, это был самый худший для нее момент, она, наверное, закричала, но Александр почти ничего не слышал, он видел лишь, как медленно появляется головка младенца. Напряженное тело Татьяны расслабилось на несколько секунд, и Александр, отпустив ее ногу, потянулся мимо Кэролайн и коснулся липкой мягкой головки размером с грейпфрут.
– Александр, не трогай! – прикрикнула Кэролайн.
– Кэролайн, пусть трогает, – сказала Татьяна.
– Александр, успокойся, все уже в порядке, – сказала Кэролайн. – Дитя будет здесь через полминуты. Я его обмою, заверну в одеяльце. Я дам его тебе подержать, но, пожалуйста, ради любви Господней, дай мне закончить работу. Сядь рядом с женой.
– А где же все остальное? – спросил Александр, держа ладонь на голове младенца.
– Будь терпелив, Александр, остальное дальше. Иди сядь, говорят тебе.
Задыхавшаяся Татьяна молчала, ее глаза были полузакрыты. Она шевельнула рукой. Александр, ни на миллиметр не сдвинувшись с места, потянулся, наклонился к нагой Татьяне – а другая его рука так и оставалась между ее ногами, на головке младенца, – и поцеловал жену. Он был так разгорячен, он обливался потом, почти так же, как она. Выпрямившись, он отказался отодвинуться, чтобы не мешать Кэролайн, а она повторяла:
– Отодвинься, отодвинься всего на фут… Таня! Твой муж не дает мне ничего делать.
Напряженный взгляд Александра не отрывался от Татьяны, а она улыбнулась и сказала:
– Кэролайн, разве ты не видишь? Он просто тебя отталкивает!
– Вижу. Вели ему прекратить.
– Оставь его, Кэролайн, – прошептала Татьяна. – Оставь его. Лучше покажи, как принять детку.
– Таня, нет!
– Чего ты боишься? Просто присмотри за ним. Пусть примет своего ребенка.
– Спасибо, Татьяна.
И Александр встал на колени между ее ногами, а Кэролайн в тревоге склонилась рядом, держа руки рядом с его руками. Александр чувствовал, что порядок во вселенной восстановлен.
Живот напрягся, Татьяна стиснула зубы, еще раз судорожно дернулась – и красный младенец выскользнул наружу, выпал лицом вниз в ожидающие, открытые ладони отца.
– Это мальчик, Таня, – выдохнул Александр, даже не перевернув дитя.
– Держи его, вот так, не двигайся, – говорила Кэролайн, очищая рот новорожденному, и Александр наконец услышал в ночи его голос: «Уа… уа… уа…»
Он пищал, как птенец. И с первым вздохом из багрово-красного он стал розовым.
Александр позволил, чтобы мальчика положили на живот Татьяны, держа одну руку на нем, другую на Татьяне, и после того, как Кэролайн перевязала пуповину, поднял своего теплого липкого малыша, подержал на ладони, а потом поднес к лицу Татьяны, шепча:
– Таня, наш сын… Смотри, какой он маленький…
Он прижался мокрым лбом к ее мокрой щеке:
– Смотри, как он извивается, машет ручками, хнычет. Что, дружище? Слишком долго сидел взаперти?
Он держал младенца в ладонях, растопырив пальцы:
– О боже, да как он может быть таким крохотным? Он же меньше моей руки!
– Да, любовь моя, – сказала Татьяна, одной рукой касаясь мужа, другой – ребенка. – Но ведь у тебя такие большие руки.
Встав, Александр подошел к окну, чтобы в лучах луны лучше рассмотреть новорожденного.
– Чарльз Гордон Паша, – шептал он. – Паша.
Малыш перестал вертеться, плакать; он расслабился и лежал, липкий и маленький, на ладонях Александра, моргая, прочищая глазки, снова моргая, стараясь, наверное, сосредоточиться на таком близком лице отца.
– Таня, – шептал Александр, прижимая влажного сына к своей голой груди, к своему сердцу. – Смотри, Таня, смотри, какой маленький, крошечный, чудесный малыш…
Книга четвертая. Лунный свет
Затем я услышал голос Владыки, говорящего:
– Кого Мне послать? И кто пойдет для Нас?
И я сказал:
– Вот я. Пошли меня!
Исаия 6: 8. Новый русский перевод
Глава 14. Человек на Луне
Вызов Гарольда Баррингтона, 1965 год
Татьяна и Александр наблюдали за Энтони. Этим утром они были в кухне только втроем, как когда-то раньше, когда их и было всего трое. Младшие дети все еще спали. Утро было любимым временем дня для Татьяны в ее любимой комнате в доме. Кухня – именно такая, о какой они мечтали, – была ослепительно-белой, с желтоватым каменным полом, белыми лакированными шкафами, белыми кухонными приборами, бледно-желтыми занавесками, и каждое утро именно здесь появлялось солнце, и свет двигался по дому из комнаты в комнату. По утрам они собирались здесь, чтобы позавтракать и выпить кофе, ели круассаны и джем, приготовленные ею.
Но этим утром, рано, в половине восьмого, ел только Энтони, сидя на высоком табурете у островка, а его мать и отец стояли напротив. Александр просто стоял столбом. Татьяна держалась за спинку барного стула. Словно не замечая их, Энтони пил кофе и взял второй круассан.
– Ребята, расслабьтесь, – сказал он. – А то у меня еда застревает в горле.
Они не шелохнулись.
– Мам, джем просто невероятный. Это что, черника с малиной?
Татьяне хотелось крикнуть: «Энтони! Энтони!» Но она была бессловесна перед своим первенцем. Двадцать два через три недели! У Татьяны была теперь еще и малышка двадцати месяцев от роду, все еще в пеленках, которую она кормила грудью; у нее были два сына в начальной школе… А Энтони два дня назад окончил Вест-Пойнт, Военную академию США.
Они всей семьей полетели на восток, чтобы увидеть, как он подбрасывает в воздух белую фуражку. Хрупкая тетя Эстер прилетела вместе с Розой из Баррингтона и плакала всю церемонию. Сэм Гулотта с женой явились из Вашингтона. Приехали Том Рихтер и Викки, живущие теперь раздельно, но все-таки вместе. Рихтер вручал дипломы. Он, в военной форме со всеми регалиями, в звании подполковника, стоял на трибуне, обращаясь к пяти сотням мужчин и их родных, на угнетающей июньской жаре на открытой площадке и говорил громко и отчетливо, обращаясь словно только к Татьяне и Александру, обращаясь к Энтони Баррингтону:
– Вы идете по пути Эйзенхауэра и Макартура, Паттона и Брэдли, командиров, спасших цивилизацию. Глаза всего мира обращены к вам.
Рихтер с 1959 года служил в Юго-Восточной Азии, был офицером группы военных консультантов, тренировал южных вьетнамцев, помогая им сражаться с Северным Вьетнамом, но теперь он был большой шишкой в Командовании по оказанию военной помощи Вьетнаму, мозговом центре, который контролировал всю деятельность американцев в Юго-Восточной Азии. Рихтер произвел такое впечатление на Розу, что она попросила посадить ее рядом с ним за ужином. Мальчики пожелали сидеть рядом с братом, но и тетя Эстер хотела того же. Они не соглашались уступить, и она тоже. Кончилось тем, что мальчики, надувшись, сели между родителями, а рядом с Энтони сидели тетя Эстер с одной стороны и Викки с Рихтером с другой.
Татьяна и Александр сняли открытый зал в современном и роскошном ресторане «Времена года» в Нью-Йорке и там провели шумный вечер. Даже тетя Эстер вела себя буйно. В восемьдесят шесть лет, почти глухая, она, сидя рядом с ним – явно для того, чтобы лучше его слышать, – желала только рассказов о его кадетских годах. Энтони пытался быть сдержанным, как учил его отец. Он хорошо себя вел, сказал он тете Эстер, играл в футбол – армия против военно-морского флота, и они наконец выиграли, в первый раз за шесть лет. Он играл в баскетбол на открытой площадке. «Баскетбол, – пояснил Энтони тетушке, – немного похож на регби». Он играл в теннис, а его тренером был лейтенант Артур Эш, и тетя Эстер спросила: «Кто такой Артур Эш?» – но, прежде чем Энтони успел ответить, твердо заявила, что ее ничуть не интересуют атлетические эскапады Энтони (в чем Татьяна была с ней согласна), ей «куда интереснее» его романтические приключения. Энтони улыбнулся и ничего не сказал (хороший мальчик), но Рихтер, всегда готовый устроить шумиху, сказал: «Лейтенант, почему ты не расскажешь своей тетушке о тех двух взысканиях, которые получил в Чикаго?» А когда Энтони мгновенно отказался, Рихтер радостно рассказал сам историю о том, как в то время, когда первокурсников Вест-Пойнта отправили в Чикаго, жена майора Дэйли устроила встречу для всех кадетов с местными девушками из хороших семей.
– Отличное было времечко для кадетов, – с усмешкой сказал Рихтер.
– Ну да, и неприятности для Дэйли, – сухо добавил Энтони.
– Подробности, Энтони, подробности! – воскликнула тетя Эстер.
Татьяна улыбнулась, кормя Джейни картофелем, и посмотрела на Александра, который тоже улыбался, хотя и немного напряженно, пока велел Паше и Гарри заткнуться и перестать стрелять из соломинок горошинами и хлебными шариками. Викки поинтересовалась, будет ли еще выпивка. Тетя Эстер спрашивала Энтони, последует ли он почетной традиции Вест-Пойнта жениться сразу после получения диплома в академической церкви, а Роза сказала: «Только если это католическая церковь», а Рихтер заявил: «Только если Энтони выберет „хорошую девушку из Чикаго“», а Энтони невозмутимо ответил, что пока что такую не нашел. «Несмотря на все усилия», – вставил Рихтер, и – ох! – как же все засмеялись, а Викки спросила: «Где же наконец вино?» – а Татьяна сказала Гарри: «Если ты еще раз выстрелишь в Энтони хлебным шариком…» А Гарри ответил: «Мам, это не хлебные шарики, это крупная дробь». А Александр сказал: «Том, как вообще держится Южный Вьетнам… Гарри, что тебе сказала мать?!»
Они говорили обо всем, кроме того, о чем им действительно нужно было поговорить, – о будущем Энтони. Это был жгучий вопрос, его задавал себе каждый; только это и было на уме у Татьяны и Александра с августа шестьдесят четвертого года, когда конгресс принял резолюцию по Тонкинскому заливу. Она давала право использовать любые необходимые силы, чтобы освободить Южный Вьетнам от Северного Вьетнама, и так же, как Южная Корея была освобождена от Северной Кореи. Том Рихтер был с Макартуром в Батаане и в непроходимых джунглях Новой Гвинеи во время Второй мировой войны, он был с Макартуром в Японии после войны, а теперь Макартур снова услышал боевую трубу и перешел собственные границы, и Рихтер был во Вьетнаме с выпускниками Вест-Пойнта тридцать шестого года. Он не слишком много говорил о том, что там происходило, но Татьяна знала от Александра, что Рихтер командовал особыми секретными частями. Судя по всему, то, что южным вьетнамцам предоставили защищаться самим, лишь при небольшом участии США, не сработало. Они не могли удержаться. Их задавили. Северный Вьетнам, Вьетконг, силы самообороны Вьетконга, секретные силы самообороны Вьетконга лучше снабжались.
Нужно было предпринять что-то еще.
Вы думаете, что вступаете в мир, сильно отличающийся от того, каким он был во времена юности ваших отцов, но это не так. Я получил диплом в июне сорок первого, а шесть месяцев спустя, седьмого декабря, наши военно-морские офицеры увидели на экранах радаров нечто настолько из ряда вон выходящее, что не обратили на это внимания. «Должно быть, это дружеские самолеты», – решили они. Но тридцать минут спустя почти весь наш военный флот был разбит. Я говорю вам сейчас, что перед лицом имперского коммунизма наша главная опасность – самоуспокоенность. Во время Гражданской войны генерал Седжвик, глядя через бруствер в сторону линий конфедератов, сказал, что им не подбить слона с такого расстояния. И это были его последние слова. В этот самый момент снайпер оборвал его жизнь. В последние двадцать лет Восток и Запад вовлечены в противостояние, в войны, творящиеся чужими руками, и на заднем плане маячит ядерный Армагеддон. Вскоре время для притворства закончится. И это и есть тот мир, в который вы входите как выпускники Вест-Пойнта.
Этим ясным аризонским утром Татьяна и Александр ждали, что Энтони скажет им, как он намерен войти в современный мир. Татьяна чувствовала напряжение Александра, стоявшего рядом с ней: она сжала его руку, заглянула в его окаменевшее лицо и прошептала:
– Тсс… Милый, ты слышишь голос Гарри в переднем дворе? Почему он уже встал?
– Он убежден, что рано утром может поймать ящерицу-ядозуба, – ответил Александр, не отводя взгляда от Энтони. – Он думает, это вроде рыбной ловли. – Он выдернул свою руку из руки Татьяны. – Энт, может, ты хочешь поговорить позже? Мне придется спасать Гарри от него самого.
– Если надо идти, так иди, пап, – сказал Энтони, глядя в газету. – У меня в десять встреча на авиабазе в Луке.
– Идти необязательно, но, когда придут дети, разговор станет невозможным, ты знаешь.
Младшие были шумными, особенно мальчики. Они, как дикие щенки, постоянно были в движении. Девочка была относительно спокойной, но ей постоянно требовалось внимание. Как только они проснутся, взрослым не удастся поговорить, пока всех не уложат отдыхать.
– Энтони! Неужели ты не видишь, что делаешь с сердцем твоего отца, с сердцем твоей матери? Мы не можем говорить, мы так переполнены гордостью, любовью, страхом за тебя…
– Тогда поговорим позже, – согласился Энтони, уткнувшись в газету. – Я же пока здесь. И буду еще два месяца. Разве мы не можем пока просто расслабиться…
– Энтони.
Это Татьяна. Она наконец заговорила. Но произнесла только его имя.
Он вздохнул, вытер губы, сложил газету. А потом тоже встал. Теперь он стоял по одну сторону островка, Татьяна и Александр – по другую. И все держались скованно, как деревянные.
Вы станете людьми, защищающими демократию и свободу. И мы надеемся, что мир изменится благодаря вам.
Энтони, уже в белом военном мундире, взял белую фуражку с черного гранита и надел ее. Он был выпускником Вест-Пойнта, офицером. И в ответ за первоклассное образование в самой престижной военной академии Соединенных Штатов Энтони должен был отдать американскому правительству четыре года военной службы. Он это знал. Его мать и отец это знали.
А резолюция по Тонкинскому заливу была втихую принята. Военные части Соединенных Штатов мало-помалу садились в самолеты и направлялись в Юго-Восточную Азию.
В последние девять месяцев Александр разговаривал со всеми знакомыми в военной разведке и в недавно созданном Разведывательном управлении Министерства обороны, пытаясь найти для Энтони место, соответствующее его талантам, которое удовлетворило бы требование к действительной службе и – что было куда важнее – было бы в Соединенных Штатах. Наконец, четыре недели назад директор Разведуправления сказал, что мог бы принять Энтони в его особый штат. Он бы отчитывался непосредственно перед главой департамента, став непосредственным связным с военной разведкой других стран. И официальное предложение пришло Энтони две недели назад.
Долг, честь, страна – это слова, с которыми вы живете. Дуглас Макартур, освободитель Филиппин, Японии, человек, который за одну ночь изменил ход корейской войны и спас Южную Корею, Верховный главнокомандующий союзных сил, стоял перед вами три года назад на этой самой трибуне и говорил вам, что всю свою взрослую жизнь он слышал магический голос боевой трубы, далекий стук барабанов, но, когда придет пора умереть, его последней мыслью будет «Воины, воины и воины. Долг, честь, страна». И пусть это будет вашей первой мыслью так же, как и последней.
Энтони стоял перед ними – такой высокий, широкоплечий, черноволосый и темноглазый… Он во всех отношениях был сыном своего отца, кроме одного: у него были губы матери. Мужчине не нужны пухлые губы, как у нее, чтобы привлекать к себе внимание, – но у Энтони они были такими. Он был молод, идеалистичен, прекрасен. Он был потрясающим.
И Татьяна, и Александр опустили голову. И хотя ребенок теперь был почти таких же размеров, как ее огромный муж, Татьяна видела перед собой малыша Энтони, которому было всего пятнадцать месяцев, круглощекого темноволосого малыша, сидящего в их нью-йоркской квартире, жующего ее круассаны, и его пухлые ручонки были сплошь в крошках и масле. Он улыбался ей, показывая четыре молочных зуба, он сидел в их одинокой квартире без своего папочки, который в крови и грязи сражался со штрафным батальоном на реке Висле. И она гадала, что видит перед собой Александр.
Александр спросил:
– Энт, так что же ты решил?
Энтони посмотрел лишь на свою осторожно моргнувшую мать:
– Это предложение из Разведуправления замечательное, па. Я знаю, ты пытаешься помочь. И я это ценю. Но я его не приму.
В 1903 году военный министр сказал выпускному курсу Вест-Пойнта, где первым был Дуглас Макартур: «Прежде чем покинуть армию, вы будете вовлечены еще в одну войну. Подготовьте вашу страну». И то же самое я говорю вам сегодня.
Глубоко вздохнув, Энтони отвел взгляд от родителей:
– Я поеду во Вьетнам.
Сегодня в наших ушах звучат зловещие слова Платона: «Только мертвые увидят конец войны».
В белой кухне повисла тишина. Где-то в другой части дома хлопнула дверь. Двое детей бежали, бежали…
Татьяна промолчала. Александр промолчал, но она ощущала его за своей спиной, чувствовала, как он сжался.
– Ладно, ребята, – сказал Энтони. – После того как я пережил зверские испытания кадетов и моего сержанта по строевой подготовке Короля-Зверя, вы действительно думаете, что я буду сидеть где-то за столом в Разведуправлении?
Он говорил таким пресыщенным тоном, так небрежно. Он мог себе это позволить. Ему был всего двадцать один год. Им тоже когда-то было по двадцати одному.
– Энтони, не глупи, – сказал Александр. – Ты не будешь сидеть за столом. Это же военная разведка, видит бог! Это поддержка активных боевых действий.
– Как раз в том и дело, па, – я не хочу поддерживать. Я хочу сражаться.
– Не будь… – Александр остановился, понизил голос. – Не будь глупцом, Энтони…
– Послушай, все уже решено. Я говорил с Томом Рихтером. Все решено.
– Ох, так ты говорил об этом с Рихтером! – Теперь Александр не пытался сдержаться.
– Он хочет рекомендовать меня во Второй воздушно-десантный дивизион группы А, – пояснил Энтони. – Сначала к ним, а на следующем этапе он сможет перевести меня в войска специального назначения.
– На следующем этапе? – недоверчиво повторила Татьяна.
Никто не шелохнулся.
– Мама, папа, вы ведь знаете, что мы воюем, так?
Татьяна опустилась на стул, положила руки на кухонный стол, ладонями вниз. Руки Александра легли на ее спину, на ее плечи.
– Мам, да ладно.
– Чертовски поздно уже успокаивать твою маму, – сказал Александр. – К чему этот спектакль, Энт? Почему было просто не сказать нам сразу после выпуска, во «Временах года»? Рихтер уже явно все знал… Почему ты и нам не сказал?
Голос Александра звучал просто безумно, но он крепко прижимал ладони к плечам Татьяны.
Она понимала, что ему это нужно, чтобы успокоиться, но успокоить себя она не могла. Татьяна нуждалась в его руках.
– Энтони, пожалуйста, – прошептала она. – Ты не должен никому ничего доказывать…
Энтони был таким высоким, его карие глаза так сверкали, волосы были такими черными… И он был так невероятно молод.
– Я никому ничего не доказываю, – возразил он. – Это нужно мне самому.
Татьяна и Александр подавленно смотрели на сына, а он, не в силах выдержать их полный страдания взгляд, отвел глаза.
– Я выпускник Вест-Пойнта. Эйзенхауэр, Грант, Джексон, Паттон… Макартур, видит бог! Я закончил школу, рождавшую воинов. И чего вы от меня хотите? Как вы думаете, чего ради я закончил военную академию?
– Чтобы получить первоклассное образование, – ответил Александр на риторический вопрос сына. – Военная разведка – это разработка стратегии и планирование, это поставка оружия в Юго-Восточную Азию. Ты свободно говоришь на русском. Два языка для обработки советских документов, чтобы иметь представление о масштабах их поддержки Северного Вьетнама, Патет Лао в Лаосе… Ты можешь работать на всю централизованную армейскую разведку Соединенных Штатов. Это невероятная возможность.
– У них для этого уже есть ты, – возразил Энтони. – Займи место, пока возможно. А я не собираюсь сидеть и анализировать данные.
– Ты чертовски невероятен, ты сам знаешь.
– Тсс! – пробормотала Татьяна.
И руки Александра соскользнули с ее плеч.
– Я не собираюсь снова с тобой спорить, – сказал Энтони Александру. – Я не намерен этим заниматься. И я не намерен провести в этом доме два следующих месяца, ссорясь с тобой. Я уеду прямо сейчас и вернусь в Нью-Йорк, если здесь моя жизнь будет именно такой.
– Энтони! – вскрикнула Татьяна.
– Так езжай! – закричал Александр. – Убирайся к черту отсюда! Кто тебя держит?
– Александр! – закричала Татьяна. – Вы оба, пожалуйста! – Никто из них не мог перевести дыхание. – Это безумие. Энт, у тебя прекрасная возможность остаться в Штатах. Почему ты не хочешь ею воспользоваться?
– Потому что я этого не хочу!
– Как ты можешь так говорить, если ты знаешь, как сильно старался отец, чтобы помочь тебе?
– А я его просил мне помогать? Кто его просил о помощи?
– Это верно, – кивнул Александр. – Это чертовски верно. Ладно, иди, Энт, чего ты ждешь? Чтобы тебя подвезли?
– Александр, нет! – кричала Татьяна, бросаясь к нему.
– Таня, не вмешивайся!
Энтони опустил голову.
Татьяна заглянула в измученные глаза Александра, и все поняла, и замолчала; за последние семь лет было достаточно таких споров. Она умасливала одного мужчину, потом другого, она вставала между ними, она старалась все уладить, но они стояли на своем; один упирался, другой упирался, Энтони повышал голос, Александр терял терпение, и вдруг Татьяна бросалась к мужу, прося его проявить рассудительность, и конфликт между отцом и сыном становился конфликтом между мужем и женой. Так происходило с тех пор, как Энтони исполнилось четырнадцать.
Александр прав. С видом раскаяния она положила ладони на его руки. «Прости», – прошептали ее губы, но она не отступала. Потому что на этот раз было нечто другое. Не просто между отцом и сыном. Это касалось всей жизни ее семьи. Это был артиллерийский огонь в пустыне Сонора.
Прежде чем прозвучали другие резкие слова, в кухню, как два визжащих перекати-поля, ворвались два светловолосых мальчишки. Гордону Паше было шесть, Гарри пять. Они радостно толкнули Энтони, промчались мимо них к отцу; один повис на одной руке Александра, другой – на второй. Татьяна отошла в сторону, когда Александр подхватил их обоих и подбросил в воздух. Александр в первые шестнадцать месяцев жизни Паши постоянно носил его, сначала на руках, потом на спине. А потом носил Гарри. Они с трудом отрывались от него, когда мать должна была их кормить. Может, они и были светловолосыми, как она, но держались и ходили, как их отец, говорили, как он, так же держали свои пластмассовые молотки и водили игрушечные грузовики, они требовали такой же короткой стрижки, колотили по столу, а иногда, когда добивались внимания матери, произносили тоном отца: «Та-ТЬЯ-на!» Они бесстрашно набрасывались на него, их обожание было безусловным и ничем не обремененным.
– Энт, – сказал Гарри, – а почему ты снова надел костюм мороженщика?
– Скоро еду на военно-воздушную базу, пузырь.
– А мне можно?
– А мне можно?
Не отвечая братьям, Энтони сказал Александру, показывая на старшего мальчика:
– Когда ты называл моего брата Чарльзом Гордоном, кем ты его представлял в будущем?
А Паша ответил:
– Доктором, Энт! Я смогу лечить людей, как мамуля. И меня зовут Паша.
А Гарри заявил, обхватывая Александра за шею:
