Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 43 (всего у книги 58 страниц)
Этой ночью он тоже отвернулся, но она забралась на него, чтобы видеть его лицо; она села на него, и дергала, и толкала, и дышала над ним, и не останавливалась, и в конце концов ему оставалось либо встать с кровати, либо все ей сказать. Александр сделал то, что делал всегда, когда не мог разговаривать о невыносимых вещах. Он занялся с ней любовью.
Он едва закончил, как Татьяна сказала:
– Ты звонил всем из Разведуправления, кого только знаешь. Что ты выяснял?
– Боже мой! Прекрати!
Натянув кальсоны, он вышел в сад. Татьяна набросила халат и вышла следом. Стоял конец августа.
– Разве не очевидно? – заговорил Александр, куря и расхаживая по узким дорожкам среди пустынных цветов.
– Нет!
– Я ищу Энта, Таня.
– В разведке? – Она встала перед ним.
Он поднял на нее взгляд.
– Теперь, когда прошло уже так много времени, – сказал измученный Александр, – и никаких его следов не обнаружили, я думаю… – Он помолчал. – Я думаю, что Энтони мог попасть в плен.
Плен! Татьяна пристально всмотрелась в мужа. Почему он произнес это с таким отчаянием? Разве это не лучше, чем другое?
– Это я и выяснял все это время. Искал любое упоминание о нем в донесениях военной разведки, работающей по лагерям военнопленных.
Они смотрели друг на друга, и Татьяна мрачнела с каждым вздохом, пытаясь усвоить всю важность сказанного Александром. Она не могла прикоснуться к мужу, она чувствовала, как ему страшно.
– Ну зачем ты стараешься придумать новые проблемы? – сказала Татьяна, стараясь говорить как можно более беспечно. – Разве нам без того не хватает? Я все время тебе твержу: давай просто ждать, а там будет видно. – Она потянулась к его руке. – Пойдем вернемся в постель.
– И это после того, как ты половину ночи доставала меня, твердя, что хочешь знать? – недоверчиво спросил Александр.
Отступив от него, Татьяна промолчала.
– Скажи, если Энтони попал в плен к вьетконговцам, как ты думаешь, КГБ может заинтересоваться судьбой американского солдата, которого зовут Энтони Александр Баррингтон?
– Шура, довольно… Больше ничего не говори. – Татьяна прижала ладони к сердцу.
– Если он в плену…
– Прошу, не говори! Умоляю!
Она попятилась, но он шагнул за ней, взял за руки, его глаза пылали.
– В Румынии они нашли старика шестидесяти восьми лет и отправили его на Колыму. Дали ему десять лет. Этот человек сбежал из Казахстана в период коллективизации в тридцать четвертом году. В тридцать четвертом, Таня, но они все равно его схватили. Он был никем… он просто прыгнул в поезд и сбежал…
– Пожалуйста, хватит!
Но Александр не желал останавливаться:
– Как ты думаешь – мое толстенное дело в КГБ открыто или закрыто?
– Это чушь, то, что ты думаешь, – задыхаясь, выговорила Татьяна. – Они не…
– Энтони отслужил три срока во Вьетнаме без каких-либо происшествий и вдруг исчез перед окончанием четвертого срока. Ты думаешь, ему просто не повезло? Тебе не кажется, что пушкинская пиковая дама принесла беду?
– Нет… – прошептала она, дрожа всем телом.
– Правда? А ты помнишь Денниса Берка, из того министерства? Он знал все обо мне, о тебе, о моих родителях; он знал все! Если вьетконговцы схватили Энта, как ты думаешь, много ли времени пройдет, прежде чем какой-то служака свяжет с его именем мое дело в КГБ? Наш старый друг Германовский сумел пройти одиннадцать блокпостов в Бельгии, прежде чем его наконец остановили. Этого времени им хватило, чтобы найти его имя в своих данных. Как ты думаешь, сколько блокпостов придется миновать им, чтобы найти Энтони Александра Баррингтона?
Александр отошел от Татьяны, глядя в свои ладони, словно надеясь найти в них другие ответы на свои вопросы.
Татьяна тоже поспешно отошла назад.
– Ты мучаешь себя без необходимости. – Она говорила чуть слышно. – Там миллион подразделений и сплошной хаос.
– Как и в Бельгии после мировой войны.
– Миллионы вьетнамцев! Они и не думают искать какого-то американца, прежде бывшего солдатом Красной армии. Кроме того, Энтони двадцать шесть лет, и он явно не ты. Сейчас шестьдесят девятый год. Даже если он… попал в плен, никто не станет складывать эту мозаику. А для него лучше быть в плену, но живым, Шура. Поверь мне, – сказала Татьяна, отходя еще на шаг от него и еще на один… – Я кое-что об этом знаю.
– И я тоже, – кивнул Александр, все отдаляясь от нее со своими мучительными ранами и мучительными татуировками, полученными в немецких лагерях и в советских лагерях. – Я тоже кое-что об этом знаю.
Дни шли.
Зло проникло даже в их безупречную белую кухню, где уже одиннадцать лет над островком не звучало ни единое недоброе слово. Теперь они стояли в противоположных концах черной гранитной поверхности, не соприкасаясь, не разговаривая. Стояла ночь; дети, как они до сих пор называли своих здоровяков, спали. Татьяна только что закончила готовить тесто для хлеба на завтрак. Александр только что закрыл дом на ночь. Они делали вид, что пьют чай.
– Не знаю, чего ты от меня хочешь, – сказал наконец Александр. – Скажи мне, где он, и я поеду и найду его.
– Я не знаю, где он, я не провидица… и о чем ты говоришь? Я не хочу, чтобы ты куда-то ехал. Но тогда – тогда! – я просила тебя отговорить его ехать туда.
– Я ему говорил, чтобы не ехал.
– Ты должен был остановить его.
– Он был выпускником, лейтенантом! Мне что, нужно было позвонить Рихтеру и заявить, что папочка запрещает двадцатидвухлетнему парню идти на войну?
– Хватит надо мной смеяться!
– Я не смеюсь над тобой. Но если честно, что я должен был сделать, как ты думаешь?
– Больше. Меньше. Что-то еще.
– Ох, ну почему я сам об этом не подумал?
– Мне хочется, чтобы мы что-то предприняли быстрее! Чтобы мы не были так горды, так невнимательны!
– Это кто был невнимателен? Ты? – Александр покачал головой. – Только не я. Я не хотел этого для него, и он это знал. Он мог отправиться куда угодно… – Лицо Александра скривилось. – Он мог иметь что угодно. Он сам захотел этого для себя.
– И почему ты думаешь, так случилось? – язвительно спросила Татьяна.
Ладони Александра хлопнули по островку.
– А ты бы как хотела, чтобы я это исправил?
– Ты должен был убедить его не ехать туда! Он бы постепенно прислушался к тебе.
– Он бы меньше всего стал это слушать! Он бы сделал все вопреки моим советам! Именно поэтому я старался помалкивать…
– Ты бы лучше старался не молчать. Ты ведь понимал, что стоит на кону.
– Таня, эта страна воюет! И мы не просто воюем, мы стараемся не дать Вьетнаму пойти по пути Советского Союза, Китая, Кореи, Кубы! Кто лучше нас с тобой знает, что это означает? Кто лучше Энта знает, что это значит? Как же я мог удержать его от этого?
– Ох, мы безусловно все знаем, – ответила Татьяна. – И мы такие умные. Вот только посмотри теперь на нас. Мы должны были понять, что на нас надвигается: будущее. Мы должны были видеть все в целом.
– И предотвратить это?
– Да! – выкрикнула Татьяна. – Ты знал, чем он рискует! Ты знал!
– Давай, теперь ты становишься… нерассудительной. И это мягко говоря, мягче не скажешь.
Татьяна качала головой:
– Не думаю, что я нерассудительна. Ничуть. Ты должен был этого не допустить.
– Как? – закричал Александр.
– Возможно, если бы ты не вернулся из Берлина в военном мундире, он не был бы так зачарован им. Возможно, если бы ты не надевал свои военные штаны при каждом удобном случае, так ведь нет! Может, если бы ты не надевал на него свою офицерскую фуражку на Оленьем острове, я же тебя просила не делать этого…
– Ну а может, если бы ты не стала без конца рассказывать ему, что я был солдатом, так ведь нет! – возразил Александр. – Может, тебе следовало поменьше выставлять напоказ мои раны. Это же не я хвастал перед ним дурацким орденом Героя Советского Союза!
– О? А кто его учил заряжать пистолеты, когда ему было всего пять лет? – закричала в ответ Татьяна. – Кто учил стрелять, когда ему было двенадцать? Что, думаешь, я не чувствовала запаха пороха на твоей одежде, когда возвращалась с работы? Ты в двенадцать лет учил его стрелять; когда ему было шестнадцать, ты брал его с собой в Юму на испытания реактивных установок, ты хоть думал тогда, что он со всем этим будет делать в своей жизни?
– Я не знаю, Таня, – сказал Александр, потирая лицо и закрывая глаза. – Ты хочешь сказать, что, если бы мы с тобой были совершенно другими людьми, этого не случилось бы?
– Ох как умно! Ладно, посмотри на него теперь, в белом мундире, с «Пурпурными сердцами», Бронзовыми и Серебряными звездами, со всеми его пистолетами и винтовками – и исчезнувшего! Что толку для него во всех этих наградах, в твоей фуражке, в твоей винтовке? – Татьяна уже плакала. – Он пропал!
– Я знаю, что он пропал.
– Где он? Ты двадцать лет работал на разведку – и что в том пользы?
– Я прекрасно знаю, какое оружие разрабатывают Советы. Но – да, вряд ли они пришлют мне досье с обозначением места нахождения Энтони.
– Отлично, Александр, чудесно! – Татьяна скрестила руки на груди. – Вопреки твоему сарказму ты по-прежнему ничего не знаешь. Нам надо было знать лучше и быть умнее. Принимать лучшие решения.
– Матерь Божья! – Александр запустил пальцы в волосы. – Мы теперь анализируем все наши решения? И как далеко в прошлое мы зайдем? Каждое самое маленькое решение, принятое нами за многие годы, могло привести мысли Энтони к тому моменту, когда он вместо любого из шести университетов выбрал Вест-Пойнт, к тому моменту, когда решил продлить контракт в четвертый раз! Тебе и вправду этого хочется?
– Он не стал тем, чем стал, в пустоте, – возразила Татьяна. – И, как тебе хорошо известно, такие решения не принимаются за минуту. – Она многозначительно посмотрела на мужа. – И – да, все это повлияло на него.
– Да! – рявкнул Александр. – Начиная с самого первого!
Они замолчали. Татьяна сдерживала дыхание. Александр сдерживал дыхание.
– Я не говорю о его окончательном выборе, – снова заговорил Александр, даже не пытаясь понизить голос. – Он не сам ко всему пришел. Он пришел через нас. И веришь ты этому или нет, мы начали это еще до того момента, когда ты ползла в снегу и истекала кровью в грузовике, пробираясь через Финляндию и Швецию, неся его в своей утробе.
– Да, – огрызнулась она. – Мы, безусловно, начали еще до того, так? Но как далеко в прошлое ты хочешь забраться, чтобы изменить свою судьбу, Александр Белов?
– Как угодно далеко, Татьяна Метанова, – сказал Александр, ударив кулаком по граниту и сбив фарфоровую чайную чашку на каменный пол, после чего рванулся к двери кухни. – Как угодно далеко, лишь бы перейти эту чертову улицу.
После этого говорить было нечего. Просто нечего сказать. Энтони пропал. Александр перешел улицу, а теперь его сын был потерян, и делать было нечего, кроме как звонить по телефону, играть с тремя младшими, работать, ездить в Юму. Смотреть друг на друга. Отправляться спать вместе, лежать спина к спине, глядя в стены, пытаться найти там ответы, или живот к животу, тоже пытаясь найти ответы.
Они ходили со сжатыми зубами, они захлопывали двери перед своей жизнью.
Недели превратились в месяцы, и пролетали они как дни, длинной серой чередой, становившейся все более длинной и серой с каждым прошедшим днем.
Это добавляло новые удары плетью по спине Александра. Это заставляло Татьяну все ниже опускать голову, когда она заботилась о детях, о доме или бежала в отделение Красного Креста в Финиксе, почти не глядя на Александра. В них царила пустыня Сонора, в их опущенных глазах, в их страхах, слишком глубоких, и каждая мысль была как удар молотком по сердцу, и каждое воспоминание – как режущий удар по спине, и вскоре почти ничего не осталось в иссеченных телах ни у Александра, ни у Татьяны.
Остался лишь малыш, забиравшийся в постель к матери в три часа ночи, раздавленный кошмарными снами, в которых мать оставляла его, чтобы найти его отца, понимая, что может и не вернуться, и в его снах она не возвращалась.
Осталась лишь мать малыша, шестнадцати лет от роду, с ее семьей в маленькой комнатушке на Пятой Советской, утром того дня, когда для Советской России началась война, двадцать второго июня сорок первого года, слышавшая голос любимого деда, говорившего ей: «О чем ты думаешь, Таня? Знакомая тебе жизнь кончилась. Теперь ничто не будет таким, как тебе воображалось».
Как он был прав! Меньше двух часов спустя Татьяна сидела на скамье, ела мороженое, в белом платье и красных сандалиях, и волосы развевались вокруг ее лица.
Ленинград все еще был с ними, куда ни посмотри. Исчезновение Энтони – лишь продолжение вечной борьбы с судьбой.
Их милый мальчик, их смуглый малыш в Кокосовой Роще, шагающий за матерью, раскинув руки, смеющийся, подражающий ей. Качающийся, как мартышка на брусьях, как она. Сидящий на плечах отца, хлопающий по его покрытой шрамами стриженой голове, твердящий: «Быстрее, быстрее!» – и Александр, не знавший младенца, или малыша, бежит быстрее, быстрее, стараясь забыть, что он был сыном Гарольда Баррингтона, и стать отцом Энтони Баррингтона.
И Гарольд Баррингтон, говоривший юному Александру: «Мы едем в Советский Союз, потому что я хочу, чтобы он сделал тебя таким мужчиной, которым ты должен стать».
И сделал.
И Александр Баррингтон, говоривший юному Энтони: «Ты сам решаешь, каким человеком ты хочешь вырасти».
И он решил.
Грехи, шрамы, дела, стремления, сны о родителях – все это было у того мальчика на Бетель-Айленде, мальчика, который учился рыбачить, терпеливо ждать, когда появится доисторический осетр, и все теперь потеряно. Исчезло.
«О боже, – думала Татьяна, – неужели это то самое, через что прошли мать с отцом, когда пропал Паша? Как мало я понимала тогда!»
Татьяна и Александр окончательно потерялись. После исчезновения Энтони они пропали, заблудились в глухом лесу отчаяния, представляя ужасные картины того, что могло случиться с ним.
Как-то вечером Александр, поздно вернувшись с работы, нашел Татьяну сжавшейся в комочек на кровати, пока младшие резвились в игровой комнате.
– Ну же, Таня, – тихо сказал он, подавая ей руку. – У нас еще трое детей. Они тоже не сразу найдут свой путь. Ты должна им помочь. Без тебя они ничего не добьются.
– Я жду, когда придет следующий этап, – прошептала она, с трудом поднимаясь. – Каков он? Когда настанет?
– Не желай этого, детка, – возразил Александр. – Он и так явится слишком скоро.
И явился он с визитом Викки.
Многие высказывали супругам сочувствие. Многие звонили с разными советами и утешениями. Франческа неделями готовила еду для Александра и детей. Шеннон, Фил, Скип, Линда – все заботились о бизнесе Александра. Шеннон после того, как Аманда его бросила, думал, что ему уже не выстроить заново свою жизнь, но вскоре встретил женщину по имени Шейла, у которой было двое своих детей и которую бросил муж. Она переехала к нему, их семьи объединились, что получило полную поддержку Татьяны, – она думала, что Шейла очень похожа на Франческу, – и теперь Шейла помогала Татьяне забирать детей из школы, возила их на уроки танцев, на баскетбол, забирала их к себе домой играть. Все были внимательны, все помогали.
Викки ничего такого не делала.
Ordo amoris
Викки отсутствовала несколько месяцев – она путешествовала по Европе. Из аэропорта Леонардо да Винчи в Риме она прилетела в Финикс-Скай-Харбор, по пути в Нью-Йорк. Она наняла машину и поехала на север в сторону Пимы, а потом прямиком к Джомаксу. Викки ворвалась в позолоченные ворота, промчалась через квадратный мощеный двор с дорожками, деревьями и фонтанами, уселась за их белый кухонный стол, взмахнула руками, тряхнула головой и заплакала.
Александр, в костюме, только что вернувшийся с работы, и Татьяна, в коротком модном шелковом платье с гофрировкой, последнем крике моды, – оба стояли и смотрели на Викки с огромной грустью, потом посмотрели друг на друга с таким мрачным предчувствием, что Татьяна даже не смогла подойти к лучшей подруге и обнять ее. Это Александр погладил Викки по спине, и подал ей чашку кофе и сигарету, и стоял рядом с ней, пока ее слезы не иссякли. Викки успокоилась настолько, чтобы заговорить. Она сказала, что звонила Тому, чтобы поздравить его с днем рождения, и узнала о том, что случилось. Викки снова и снова хрипло повторяла, что ее муж должен был помочь Энтони, должен найти Энтони…
– Он старается, Викки, – тихо произнес Александр. – Он делает все, что может.
– Том же в особом подразделении, Александр, он знает все!
– Этого он не знает.
– У них же люди по всем джунглям. И если кто-то может его найти, так это Том!
– Полагаю, да. Его люди уже четыре месяца его ищут.
Четыре месяца!
Было время ужина. Прибежали дети, столпились возле тети Викки, и она успокоилась, даже улыбнулась. Татьяна накормила всех, Александр разливал вино. Когда дети ушли играть, взрослые стали обсуждать возможности.
Оставался неизменным голый факт: Энтони не находился на службе в момент исчезновения. Он был в увольнении. И если не упоминать о самовольной отлучке, люди обычно не исчезали, когда отправлялись отдохнуть за тридцать миль от места дислокации по прямой дороге, в безопасный город, полный американских военных.
Викки как будто хотела что-то сказать на этот счет.
У нее был такой вид, что она что-то знала о положении дел в целом. Но она, избегая взгляда Татьяны, промолчала, а они, не глядя на нее, ни о чем не спросили.
Не разговаривали и позже, готовясь ко сну. Татьяна читала, Александр вышел в патио, чтобы выкурить последнюю вечернюю сигарету. В постели они молчали. Сжатые губы Татьяны говорили Александру больше, чем ему хотелось бы знать. Прижавшись к ней, он склонился лбом к ее плечу.
– Тсс… Я пытаюсь читать. – Она наклонилась и поцеловала его волосы.
Но не посмотрела на него. Александр задумчиво потер лицо, не отодвигаясь от ее плеча. Реакция Викки на исчезновение Энтони не походила на реакцию Франчески, а ведь Франческа пятнадцать лет кормила Энтони, возила его в школу, присматривала за их играми с Сержио – который тоже заключил контракт и хотел ехать в Юго-Восточную Азию, но у него обнаружили лимфому, так что поехать он не смог. (Сейчас его болезнь отступила, и он был дома.)
Александр ткнулся лбом в Татьяну.
– Я. Пытаюсь. Читать.
Сдвинув прикрывавшую ее простыню, Александр легонько сжал двумя пальцами ее сосок, прижался щекой к ее груди.
Татьяна отложила книгу.
После акта любви, после ее последнего «Ох, Шура», выключив свет, Татьяна тихо сказала:
– Это потому, что у Викки нет своих детей. Поэтому она так бурно реагирует. Подумай, как давно она знает Энтони… всю его жизнь, с того момента, как он родился на Эллисе.
– Это я знаю, – ответил Александр, поглаживая ее по спине.
Он не мог говорить об этом с Татьяной. И не знал, сможет ли говорить с Викки.
Александр дождался, пока Татьяна заснет; она по-прежнему засыпала на его руке, или лицом к нему, как давным-давно в их палатке в Луге, или прижавшись спиной, как давным-давно на Оленьем острове, – а потом он осторожно встал, натянул длинные кальсоны и вышел наружу.
Он нашел Викки в крытом патио за домом; она курила.
Викки Сабателла Рихтер, которой было уже почти сорок семь, оставалась такой же, как прежде, – яркой, заметной женщиной. Темноволосая, загорелая, стройная, с длинными волосами, длинной шеей, длинными руками, длинными красивыми ногами, этой ночью скрещенными и обнаженными. У нее были узкие лодыжки, ногти на ногах выкрашены красным лаком, как и ногти на руках. На ней всегда было множество украшений, косметики, она головокружительно пахла духами, театрами, поздними забавами. Она была полногрудой, темноволосой, темноглазой, слишком привлекательной в глазах большинства женщин, чтобы стать их подругой. Они обычно выглядели ее тенью.
Александр знал Викки почти четверть века. Они были старыми друзьями. Но на этот раз Александр взглянул на нее так, как никогда не смотрел прежде. Он смотрел на нее, как мужчина смотрит на женщину. И эта женщина сидела на его крыльце, ослабевшая и сжавшаяся, пила и курила, и ее волосы не были причесаны, а тени размазались вокруг глаз. И для мужчины в Александре эта поразительная женщина выглядела так, словно разбилась на части вместе с ее разбитым сердцем.
– Здесь так хорошо, Александр, – произнесла она хрипловато. Ее унылый голос наводил на мысль о излишке выпитого и выкуренного. – Мне всегда здесь нравилось. Это действительно похоже на волшебство.
– Да, здесь хорошо. – Александр тоже закурил.
Они сидели, прислушиваясь к ветру. В долине внизу всегда горели огни, словно там каждую ночь было Рождество. А в их большом доме было спокойно, здесь, посреди серо-коричневой и синеватой пустыни, в молчании таинственных гор.
– Ты волнуешься? – спросила Викки. – Не можешь спать. Не удивлюсь. У меня кое-что есть, если хочешь. Я тоже не могу спать, когда обеспокоена. Я уже приняла одну. Минут через тридцать засну, наверное.
– Нет, мне ничего не нужно. Для нас это тянется уже месяцы. А на тебя вдруг обрушилось.
Она затихла, а потом снова заплакала, заплакала так, словно у нее вырывали сердце. Александру хотелось сказать: «Тсс, тише…», – но голос его подвел. Однако немного погодя он прошептал:
– Что происходит Викки?
– Ох, Александр… – выдохнула она.
Ох, Александр?
Текли минуты.
Глубоко вздохнув, Александр заговорил:
– Викки, я по три раза на неделе говорю с твоим мужем, чтобы узнать, есть ли какие новости об Энте. Мне нужно, чтобы ты сказала… – Он еще раз вздохнул. – Есть ли что-то такое, о чем Рихтер подозревает и что мешает ему помочь мне по-настоящему, от чистого сердца?
Ненакрашенными губами Викки прошептала:
– Нет. Ничего такого.
– Ты прежде говорила: «Мой муж знает все».
– Но не это.
Прошло еще несколько минут.
– Мне так жаль, Александр. Я от стыда и смотреть на тебя не могу. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть.
– Викки, тот день, когда я начну осуждать тебя, будет моим тяжким днем у ворот ада. – Он старался не выдать своего неодобрения, своего недовольства.
– Как ты думаешь, Таня меня осуждает?
– Не за что осуждать. И полагаю, в такой момент она и не думает об этом.
Они еще посидели.
Снова заплакав, Викки сказала:
– Я много лет так хорошо притворялась.
– Определенно. – Александр беспокойно качнул головой. – Вы оба… Но как вообще ты могла?..
Она молчала, и Александр, обеспокоенный этим молчанием, посмотрел на нее и лишь еще сильнее обеспокоился, увидев, что она склонилась, опираясь на длинные руки дрожащим телом. Александр кое-что знал об этой позе боли. Он развернул свой стул, чтобы сидеть лицом к ней.
– Ладно. Успокойся. – Он помолчал, легонько поглаживая ее. – Викки, о чем ты думала? Я не понимаю, как именно ты допустила подобное.
Викки слегка собралась, заговорила, тщательно подбирая слова.
– Я не допускала. Я сопротивлялась с того момента, как ему исполнилось семнадцать.
– Семнадцать? О боже, Викки!
– Он просто не признавал отказа. Я ему это твердила с самого начала. Энт, какого черта ты думаешь? Ты что, совсем свихнулся? А он говорил – да.
Александр закрыл глаза. Семнадцать! Викки замолчала.
– Не бойся меня, – сказал Александр с горестным вздохом, сжимая руку Викки. – Я не Таня. Я тоже когда-то был подростком, а теперь я мужчина. И как мужчина я понимаю. И как подросток я понимаю. Просто… расскажи мне, что произошло.
– Я больше года упорно сопротивлялась ему, вот что произошло. – Викки говорила так тихо, словно боялась, что горы ее услышат. – Сначала я была потрясена – как и ты; когда я поняла, насколько он серьезен, я постаралась убедить его… Я даже не понимаю, почему я находила причины против этого, их было так много, они выглядели такими неодолимыми. Конечно, я бы не стала их называть тебе или женщине, которая почувствует, что я совершила нечто вроде смертного греха. Но Энтони ничего не говорил, ничего не понимал, ни о чем не заботился. Сказать, что он был настойчив и полностью безразличен ко всем моим убедительным аргументам, – значит ничего не сказать. Он был непреклонен.
– Тсс… – пробормотал Александр. – Помедленнее и потише, Викки.
– Я сдалась сразу после того, как он закончил школу, в то лето, когда он уехал в Вест-Пойнт. Ты в то лето купил ему грузовичок и новую гитару, помнишь? О, ему так нравился этот грузовик, и он так хорошо играл на гитаре! Играл как дышал, так говорят. И пел чудесно – «Тюремный рок» Элвиса Пресли, только по-своему. Он пел мне песни на английском, русском, испанском, даже на моем итальянском! – Слезы текли по лицу Викки, она напевала для Александра то, что некогда пел ей Энтони: – «О соле мио, ты передо мной, мое солнце в твоем лице…» Он пел: «Я душу отдам за твой поцелуй…» И он пел: «Cupido, cupido prego…» – и ваше русское, «Темные глаза»… ну да, «Очи черные», это было его хитом! – воскликнула Викки. – «Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные…» – У нее сорвался голос. – Он был полиглотом. – Викки задохнулась. – Да, – продолжила она, кивая. – Он умел обольщать, твой сын. И целый год он обрушивал на меня все это. «Ничего плохого», – твердил он. Он же уедет через несколько месяцев. Он не дитя, ему почти восемнадцать… как будто это было единственной проблемой! – и мы – двое взрослых! Мы знаем, чего хотим, – просто один длинный уик-энд в «Билтморе», чтобы насытить его голод и удовлетворить мое любопытство. Я ему говорила, уж точно ему не нужен целый уик-энд, а он отвечал – да, нужен! – Викки покачала головой. – Он пылал, говорю тебе! – прошептала она. – Ему стало невозможно отказать, доказать, сопротивляться. И вот…
Александр помнил Энтони тем летом, перед его отъездом в Вест-Пойнт, как он сидел в одиночестве на террасе, при свете луны, перебирал струны гитары, почти голый на аризонской жаре в сто пятнадцать градусов по Фаренгейту, и распевал «Очи черные» снова и снова. Александр с Татьяной тихонько говорили друг другу, что та девушка, должно быть, нечто особенное.
А этой ночью он недоверчиво качал головой.
– И ты перестала сопротивляться, – сказал он Викки, прикуривая новую сигарету. – Ощутила свободу на этом пути.
Викки кивнула:
– Я перестала сопротивляться. Да сама королева Виктория не смогла бы ему сопротивляться. – Ища утешения в воспоминании, она скрестила руки на груди, наклонилась вперед. – Хочешь узнать, что было с нами потом?
Александр содрогнулся:
– Нет. Остальное я знаю.
– Знаешь? – Но Викки произнесла это без удивления. Однако сказала так, словно говорила «Нет, ты не знаешь».
Александр повторил, что знает.
– Много лет назад, – заговорил он, – когда я был даже моложе Энта, я оказался в такой же ситуации с одной из подруг моей матери, а она была примерно в том же возрасте, что и ты, – тридцать девять. Мне же едва стукнуло шестнадцать. Она была моей первой, и она была прекрасна, но, как только я ее попробовал, мне захотелось всех девушек. Незачем говорить, что с ней все продолжалось лишь одно лето.
Викки изучала собственные руки.
– Ну, я не была первой у Энтони.
Они оба не знали, что еще сказать.
Александр смотрел на нее, начиная кое-что понимать.
– Вик, ты переехала сюда в пятьдесят восьмом, а в шестьдесят первом вдруг снова вернулась в Нью-Йорк. Тем августом, насколько я помню. Когда Энт уехал в Вест-Пойнт.
– Да.
– Ты же не… не вернулась… из-за него, нет?
– Я думала, ты знаешь остальное?
– Похоже… меньше, чем мне казалось.
– Александр! – прошептала Викки. – Никто не может коснуться этого парня и не попасть полностью под его чары! И уж точно не тридцативосьмилетняя женщина, объехавшая весь мир, многое видевшая, и многих любившая, и перенесшая всё, как ей казалось. Он заставил меня лишиться рассудка. – Викки вздрогнула. – Он не завоевал мое сердце. Он просто забрал его. – Она низко опустила голову. – Хотя ему было восемнадцать.
– Это не ответ на мой вопрос, Викки.
– Ответ. Это ответ на твой вопрос.
Александр покачал головой. Его Светлана была потрясающей, но не такой храброй. Ей хотелось от него чего-то большего, чего у него не было и чего он не мог дать. Когда он уехал, она не сопротивлялась. Он мог лишь воображать, как его собственный сын обращался с женщиной, что сейчас сидела перед ним. Он не знал, о чем еще спросить.
– А ты… виделась с ним еще?
– Да. Когда его отпускали на выходные, он мог приехать ко мне в Нью-Йорк.
– И до каких пор?
– Пока не уехал во Вьетнам.
Это ошеломило Александра.
– Вы продолжали встречаться четыре года? – изумленно пробормотал Александр.
– Да. Так все-таки ты не все знаешь, да? Наш случайный уик-энд в «Билтморе» протянулся немного дольше, чем мы ожидали. Не знаю, как нам удавалось скрыть это от тебя, от Тани. От Тани в особенности.
Александр спросил (вынужден был спросить):
– Энт не покончил с этим?
– Не покончил, – скривившись, пробормотала Викки. – Потому что я вела себя так, словно кончать не с чем. Я была просто свободной женщиной. В любое время, когда ему хотелось побыть со мной, мы оказывались вместе. Если не хотел – не встречались. Никакой настойчивости ни в чем. Никаких обещаний, ни единой просьбы о завтрашнем дне. Просто развлечение. С начала и до конца это было ничем иным, только забавой.
Стул Александра уже не был развернут к Викки. Это было просто невозможно. Александр уперся локтями в колени, опустил голову. Сигарета свисала из уголка его рта.
– Не хочу тебе лгать, – сказала Викки. – Забавы действительно были. Нью-Йорк в шестидесятые был соблазнителен для юнцов. Это город всех времен года для всех возлюбленных. Даже для безнадежных в части будущего, вроде нас. И я ни на секунду не обманывала себя, Александр, – продолжила она. – Никто лучше меня не понимал, что мы в тупике. Я на двадцать лет старше, чем он! Когда ему будет сорок, он все еще будет молодым мужчиной, но мне-то будет шестьдесят! Когда он достигнет твоего теперешнего возраста, он будет все еще мускулистым и сильным, а мне будет семьдесят! Я старше его матери, черт побери! Его мать и я… Я ей в лицо смотреть не могу. Так стыдно. И так унизительно объяснять все тебе…
– Больше и незачем объяснять.
– Я не хотела, чтобы он думал, что он может сделать что-то такое, что причинит мне боль. Я знаю, как это страшно для молодого человека, лишь начинающего жизнь. Поэтому я и держалась с ним так беспечно, не мешала его юной жизни, той жизни, которая у него должна быть и которой он заслуживал, я понимала, что со временем он найдет ту, на которой женится, ту, с которой заведет детей. Он же не мог иметь все это со мной.
– В конце концов, вы ведь уже замужем.
– Верно. За его старшим командиром.
Она не смотрела на Александра, говоря это.
– Чего хотел Энт, Викки? – тихо спросил Александр.
– А как ты думаешь, Александр? – откликнулась Викки. – Он хотел того, что есть у тебя. Что ты имел всю свою жизнь. – Казалось, она тонула в тумане страдания. – А этого он не мог иметь со мной. Я представляю собой многое, но я знаю свои границы, и он их тоже знает. – У Викки дрожали руки. – И… мой притворный брак дает мне видимость респектабельности, так что в этом смысле путаницы в моей жизни нет. Так все гораздо проще. Никаких объяснений с моей стороны. Жизнь ради уик-эндов в «Билтморе» – это все, на что способна Викки.
