Текст книги "Летний сад"

Автор книги: Полина Саймонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 58 страниц)

– Весьма необычно, – заметила Татьяна.

– Ванные комнаты – белые, как раз так, как тебе нравится. Кухня белая. Но посмотри сюда: видишь этот островок? Это самая важная черта всего дома.

– Даже важнее, чем камин между спальней и ванной комнатой?

– Почти. Представь этот черный гранитный островок, похожий на святилище Вишну в Большом каньоне, он в центре твоей кухни, в сердце твоего дома. На этом островке ты готовишь еду и месишь тесто, здесь твои дети и твой муж сидят на мягких барных стульях, и едят твой хлеб, и пьют твой кофе, и ссорятся, и шумят, и читают газету, и рассказывают о прошедшем дне, и обо всем, что происходит в мире. И так начинается каждый день, так он продолжается и кончается. Играет музыка, и в твоей кухне никогда не бывает тихо.

– Ну да, в изоляции и в одиночестве в горах, – пробормотала Татьяна.

– Да. В уединении, чтобы кричать, плакать, плавать, спать. В уединении для всего.

– Шура, – нежно произнесла Татьяна, – это прекрасная мечта. Я ее вижу. Я ее понимаю. Я ее чувствую. И как только я забеременею, мы построим наш дом.

Напомнив о растущей необходимости уединения уже теперь, поскольку Энтони рос и уже больше осознавал то, что происходит в их маленьком доме, Александр, потративший четыре года на изменения, уточнения и улучшение плана, осторожно предложил все равно построить дом. Татьяна мягко отклонила мысль.

– Кто будет следить за укладкой полов, и фурнитурой, и покраской и так далее? Это работа на целый день. Аманда могла бы, но она теперь не работает. А я не могу. Слишком занята.

Александр затих, как ему показалось, на добрый час; он смотрел на план, сидя на их кремово-алом покрывале.

– Значит, освободи часть времени, – сказал он наконец, подняв голову и глядя на Татьяну.

Она мягко и влюбленно посмотрела на него с другой стороны кровати.

– Шура… как только я забеременею, я брошу работу. И мы построим наш дом. Зачем спешить? – Она улыбнулась. – У нас пока есть нужные нам вечера. У нас есть все, – прошептала она. – И у нас масса уединения.

Отложив щетку для волос, Татьяна сбросила халат и легла на кровать, прямо на план дома. Склонив голову набок и протянув к мужу руки, она тихо сказала:

– Здесь, в твоей кровати, лежит на спине нагая молодая женщина с распущенными волосами, как раз так, как тебе нравится… И ты при этом говоришь…

– Ну… ты не могла бы сдвинуться с плана?

Прошел еще год. Они выплатили залог, наняли еще людей, на каникулы пригласили Эстер и Розу, печальную Викки и недовольного Рихтера, только что вернувшегося из Кореи, всем преподнесли чудесные рождественские подарки, устраивали вечеринки, шумное барбекю в воскресенье, каждую субботу ужинали в ресторанах и по воскресеньям ездили по всей Аризоне, катались верхом на лошадях в горах.

Они обновили кухню, купили новое оборудование. Александр получил диплом, стал архитектором.

Зимой пятьдесят четвертого они начали смотреть телевизор. Татьяна позволила Александру потратить кое-что на один из новых, цветных, – и они посмотрели по нему «Поющего ковбоя», и «Дни в Долине Смерти», и «Я люблю Люси», и «Медовый месяц». Иногда, когда они смотрели телевизор, Александр ложился и клал голову на колени Татьяне, как будто они по-прежнему сидели перед огнем в Лазареве. Иногда Татьяна ложилась на его колени.

А иногда… как сказала бы Марлен Дитрих, «она… мм… целовала слаще вина».

Перед Рождеством пятьдесят пятого года они забыли запереть дверь спальни, и поздно ночью Энтони открыл ее. Возможно, он пришел из-за кошмара, а может быть, потому, что по радио слишком громко играла музыка, и, когда звучала песня «Я видел, как мамуля целует Санта-Клауса», двенадцатилетний Энтони увидел свою обнаженную мать под приподнявшимся нагим отцом, увидел ее ноги на его спине и маленькие руки, вцепившиеся в его плечи, и увидел необъяснимые движения, и услышал, как вскрикивает мать, словно ей больно, хотя больно ей не было. Он и сам вскрикнул, и Александр, даже не оглянувшись, замер, лег на Татьяну, прикрывая ее, и произнес только:

– Энтони…

Мальчик исчез, оставив дверь широко открытой.

Они попытались сообразить, что именно он увидел. Они попытались порадоваться тому, другому – совершенно необъяснимому, – что он мог увидеть, но, к счастью, не увидел.

– Ну что, может, теперь следует построить дом? – спросил Александр.

– Зачем? Ты и в новеньком доме можешь оставить дверь незапертой, как в нашем мобильном. Но теперь тебе бы лучше поговорить с сыном, Шура.

– Ох, теперь это вдруг мобильный дом, а не трейлер? И что, собственно, я должен ему сказать?

– Не знаю, Александр Баррингтон, но ты должен что-то придумать, или ты хочешь, чтобы я говорила с ним, как твоя мать с тобой?

– Ладно, давай просто сделаем небольшой шаг в сторону реальности. Моя семья жила в коммунальной квартире, где мужчина из соседней комнаты постоянно приводил шлюх, которых подбирал на вокзале. Моя мать приняла на себя ответственность. Она старалась напугать меня кошмарными историями о французской болезни. Мне незачем пугать моего сына; думаю, то, что он видел ночью, и так отвратит его от секса.

На следующий день Энтони спрятался в своей комнате, закрыв дверь, вместо того чтобы делать домашнее задание за кухонным столом, болтая одновременно с Александром. Татьяна вернулась с работы; они поели. Энтони, не в силах посмотреть на мать, сразу же снова исчез в своей комнате; он не захотел даже играть в баскетбол, несмотря на предложение Татьяны соревноваться до десяти очков.

– И что, все в порядке сегодня утром и вечером? – спросила она мужа.

– Ну да. Он и со мной не разговаривал за завтраком. А я начинаю понимать затруднения моего отца. Моя мать подталкивала его: поговори с ним, поговори с ним. В то время я думал, что это смешно. И почему я теперь так не думаю?

Татьяна подтолкнула его к комнате Энтони:

– Мне все же кажется, что это довольно забавно. Иди и поговори с ним, иди и поговори с ним.

Александр не сдвинулся с места.

– Пришло в голову – как-то вдруг, – что мне совершенно ни к чему были такие разговоры с родителями. И с чего вдруг они нужны Энту?

– Потому что нужны. И хватит отговорок. Ты мне постоянно твердишь, что только ты в ответе за него. Вот и будь в ответе. Иди!

Александр неохотно постучал в дверь. Войдя, он сел на кровать рядом с тихим Энтони и, глубоко вздохнув, спросил:

– Приятель, ты хочешь о чем-то со мной поговорить?

– НЕТ!

– Гм… Ты уверен? – Он похлопал сына по ноге.

Энтони промолчал.

Александр все равно заговорил. Он объяснил, что взрослым время от времени хочется обзавестись ребенком. Мужчина делает одно, женщина другое, и, чтобы создать ребенка, им необходимо соединиться, как соединяются паз и шип двух кусков дерева. А чтобы соединение было более эффективным, им нужно двигаться (здесь сравнение с шипом и пазом не сработало, но Энтони, к счастью, не стал уточнять), и, видимо, это и было то, что испугало Энтони, но на самом деле тут нечего бояться, это просто суть большого замысла.

В ответ на героические усилия Александра Энтони просто смотрел на отца так, словно ему только что сообщили, что его родители пьют перед сном охлажденную кровь вампиров. А потом, после продолжительной паузы, он сказал:

– Вы делали что? Вы с мамой старались сделать… ребенка?

– Ну… да.

– И вы так делали раньше – чтобы сделать меня?

– Ну… да.

– Взрослые всегда так делают, чтобы иметь ребенка?

– Да.

– Ладно, у мамы Сержио трое детей. Это значит, что его родителям пришлось повторить это… трижды?!

Александр прикусил губу.

– Да, – подтвердил он.

– Папа, – сказал Энтони, – я не думаю, что мама хочет иметь других детей. Ты разве не слышал ее?

– Сынок…

– Ты разве ее не слышал? А, папа?

Александр встал:

– Ладно, пока хватит. Ну, я рад, что мы вот так поговорили.

– А я нет.

Когда Александр вышел из комнаты сына, Татьяна ждала его у кухонного стола:

– И как все прошло?

– Вполне удачно. Как и разговор моего отца со мной.

Татьяна засмеялась:

– Тебе бы понадеяться, что все удалось лучше. Твой отец не слишком преуспел.

– Твой сын читает комикс «Чудо-женщина», Таня. Не знаю, насколько эффективными будут в ближайшее время мои слова. Ты видела чудо-женщину? – Александр покачал головой и потянулся за сигаретами. – Не важно. Скоро он сам разберется. Так что, строим мы дом или нет?

– Нет, Шура. Просто в следующий раз запрем дверь.

И дом остался непостроенным. «Чудо-женщина» была прочитана, голос Энтони изменился, он стал запирать на ночь дверь своей спальни, а по всему мобильному дому, по кухне и гостиной из-за запертой двери разносились звуки песни «Я видел, как мамуля целует Санта-Клауса», снова и снова.

И хотя Александр был почти уверен, что слышит, как Розмари Клуни напевает ему, что его мать была права, по ночам на него нападало уныние.

Татьяна и Александр сидели у бассейна. Из транзисторного приемника лилась музыка, Александр курил, Татьяна пила чай, неяркие желтые фонари вокруг бассейна были включены. Супруги тихо разговаривали. В пустыне редко случались ветреные ночи, и теперь тоже ветра не было. Звучала песня, которая нравилась Александру, медленная грустная мелодия, и он встал и шагнул к Татьяне. Она неуверенно посмотрела на него, поставила чашку с чаем. Он поднял ее, прижал к себе. Его рука обхватила ее спину, их пальцы сплелись, и они закружились на каменной площадке под звуки песни «Настоящий парень» Ната Кинга Коула, и Татьяна прижималась к нему, и они неторопливо скользили рядом с голубой рябью их освещенного бассейна под декабрьскими звездами юго-востока. Татьяна опустила голову на грудь мужа, а Нат Кинг Коул и Александр пели ей о «волшебном дне, когда он встретил ее», и, когда Александр посмотрел в сторону дома, он увидел себя, четырнадцатилетнего, стоящего в подростковом смущении, наблюдающего, как его собственный отец танцует с его матерью рядом с гамаком в Красной Поляне двадцать лет назад, в 1935 году, – в начале конца. Тогда он в последний раз видел своих родителей касающимися друг друга, нежно и с любовью, и, когда Александр опомнился, он увидел своего сына Энтони – тот стоял на террасе в таком же подростковом смущении и наблюдал, как отец танцует, крепко прижимая к себе его мать.

В последний раз?

Не важно, как интимно танцевали Александр и Татьяна – а они танцевали весьма интимно, – детей все равно не было, и безжалостное тиканье часов становилось все громче и громче во всех комнатах их дома и на пространстве планов роскошного особняка, что лежали на их столе. Он жил рядом с ними – белый слон, в два раза больше их трейлера, белый слон, что выглядывал из чертежей и шептал: «Зачем нам построенный на заказ дворец с дворами, и фонтанами, и столовыми, и игровыми комнатами, и шестью спальнями, если больше детей не будет?»

Глава 10. Девушка-блокадница

Упорство сиделки

В декабре пятьдесят пятого, вечером в пятницу, Александр, вернувшись с работы вместе с Энтони, изумленно обнаружил, что Татьяна уже дома! И не просто дома, а надела кремовую трикотажную блузку в обтяжку и черную юбку-карандаш. Стол был накрыт, горели свечи, звучала музыка, бокалы наполнены вином.

– Что за фантастический запах? – в замешательстве спросил Александр.

– Бекон с луком-пореем! – воскликнула Татьяна.

Стоя рядом с мужем, она нежно прижималась к нему, подавая еду. Печеный картофель, лук-порей и хрустящий бекон… Александр заявил, что лучше не бывает.

– Что тут еще?

– Лук. Бекон. – Татьяна засмеялась. – И еще поджаренный хлеб, немножко.

– Ну конечно.

– И чуть-чуть морковки, и чеснока, и масла, и куриного бульона, и капелька молока, и все это тушилось около часа. Я так рада, что тебе нравится, милый.

Милый?

На десерт она приготовила для него заварные пирожные со сливками и шоколадным соусом и черный русский чай. Александр так наелся, что не мог встать из-за стола.

– Чем бы ты это ни заслужил, пап, ты должен снова постараться. Мам, это было потрясающе!

– Спасибо, сынок.

Татьяна с Энтони мыли тарелки, когда Александр спросил:

– Так что же я такого замечательного совершил?

Держа в руках тарелку, Татьяна сказала:

– Просто у меня отличная новость для вас. Угадайте, что это?

У Александра сердце остановилось в груди. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет…

– Меня повысили!

Он шумно выдохнул:

– Тебя… что?!

– Шура, я теперь старшая сиделка приемного отделения!

Александр затих. Энтони затих.

– Мам, это же отлично, – сказал он наконец, покосившись на отца. – Поздравляю!

Александр промолчал. Теперь он понял, к чему были нарядная блузка и лук-порей.

– Разве ты не рад за меня? – спросила она, слегка нахмурившись. – Мне предложили повышение!

– И ты уже согласилась?

Татьяна замялась:

– Ну… я сказала, что сначала поговорю с мужем, но…

Кивая, Александр перебил ее:

– Хорошо, давай поговорим об этом, только… – Он посмотрел на Энтони. – Попозже.

Энтони отвел взгляд.

Позже, на террасе, разговор продолжился:

– Милый, повышение, – разве это не отлично?

– Да, прекрасно, – согласился он, куря и не глядя на нее. – Семь тысяч долларов в год. Таня, наша прибыль в прошлом году после расчета с рабочими и выплаты налогов составила девяносто две тысячи. Бизнес процветает. Тебе незачем держаться за работу. Наша земля стоит теперь по десять тысяч за акр. Это почти миллион долларов, если ты вдруг разучилась считать. Так что мне приятно, конечно, что тебя повышают, но… давай заглянем вперед. – Он помолчал. – Это повышение означает больше часов работы?

– Всего одна дополнительная смена, милый.

Он ждал.

– Всего четыре дня в неделю! А ты работаешь шесть дней.

– Я знаю, сколько дней я работаю, Татьяна. И в какой день будет эта дополнительная смена?

Татьяна закашлялась и отвернулась.

– Я буду работать в понедельник, среду, четверг… ну и в пятницу с семи до семи… – Татьяна помолчала и добавила очень тихо: – В ночную смену.

– Не расслышал. Что?

– Ночная смена. С семи вечера в пятницу до семи утра в субботу…

Должно быть, она поняла выражение его лица, потому что быстро добавила:

– Но я буду дома с Энтони в субботу, как всегда. И я знаю, что ты должен ездить в Юму, но вы с Энтони можете забирать меня прямо из госпиталя утром в субботу, и мы поедем оттуда. Посплю в грузовике. Все будет отлично! Правда! Мы все организуем. Извини, но, как старшая, я должна буду работать в самую напряженную ночь недели. Это очень большая ответственность.

Он курил и молчал.

Она придвинулась ближе:

– У меня будут свободные дни во вторник, субботу и воскресенье… А все другие сиделки должны работать хотя бы один из выходных…

– Ты и сейчас мало бываешь дома, – перебил ее Александр. – Ты бросаешь семью на четырнадцать часов трижды в неделю. Сорок два часа тебя нет дома. В пятницу ты вернулась почти в половине девятого.

– Айрис опоздала, – виновато пояснила Татьяна.

– И теперь ты хочешь отсутствовать еще и целую ночь. Уходить из дому на ночь! Я как-то отказался ехать в Лас-Вегас без тебя. Я не поехал в Колумбию ради Рихтера. Я не езжу в Юму, я не отправляюсь никуда, если это уведет меня из твоей постели даже на случайную ночь, а ты хочешь работать по ночам в этом чертовом госпитале каждую неделю, пятьдесят две недели, вечно?

– Милый… – умоляюще заговорила Татьяна. – Ну что мне делать? – Она коснулась его руки; он отдернул ее. Татьяна встала лицом к нему. – Я знаю, тебе не нравится моя работа. Она тебе никогда не нравилась. Но это мое занятие. Это я сама. Я должна работать…

– Чушь! Ты предпочитаешь работать.

– Ради нас!

– Нет, Таня, ради себя самой.

– Ладно, а ради чего работаешь ты? Разве не ради себя?

– Нет. Я работаю для тебя. Я так тружусь для того, чтобы построить тебе дом, который тебе понравится. Я работаю изо всех сил, чтобы тебе не приходилось работать; чтобы ты могла готовить, и бездельничать, и забирать Энтони из школы, и возить его на баскетбол, и в шахматный клуб, и на уроки гитары и чтобы позволить сыну устраивать рок-группу в нашем новом гараже с Сержио и Мэри и выращивать пустынные цветы на нашем заднем дворе. Я работаю для того, чтобы ты могла покупать себе все, что захочется, все эти твои туфли на шпильке, и наряды в обтяжку, и миксеры для теста. Чтобы ты могла устраивать рекламные вечеринки «Тапервер», печь пирожные и надевать белые перчатки на обед с подругами. Чтобы ты могла каждый день печь хлеб для твоей семьи. Чтобы тебе не нужно было делать ничего, кроме приготовления еды и любви с мужем. Я так работаю, чтобы у тебя была сладкая жизнь. От моего первого лобстера на Оленьем острове до каждой лодочной прогулки в Кокосовой Роще, до последнего кирпича в Скотсдейле… все это ради тебя. А что делаешь ты, Татьяна?

Лишившись бодрости духа, Татьяна сделала шаг к нему, остановилась и протянула руки, но Александр отвернулся.

– Милый, – тихо сказала она, – пожалуйста… Я не могу бросить работу…

– Почему? Люди каждый день бросают свою работу.

– Да, другие люди. Но от меня зависят слишком многие. Ты же знаешь.

– От тебя зависят твой муж и твой сын, Таня. И ребенок, которого у тебя нет, тоже зависит от тебя.

– Прости, – прошептала она, прижимая кулаки к животу. – Я знаю… но мы забеременеем, да, это лишь вопрос времени.

– Почти десять лет, как я вернулся. Тик-так.

У нее задрожали ноги. Она отступила назад. Александр встал.

– Ладно, я хочу сказать тебе, что я думаю. Примерно так, – мрачно произнес он. – Увольняйся или не увольняйся. Соглашайся на повышение или не соглашайся. Но если ты возьмешь ночную смену, то, попомни мои слова, мы со временем – не знаю как и когда – будем об этом сожалеть.

И, не добавив больше ни слова, он ушел в дом.

В постели Александр позволил ей целовать его руки. Он лежал на спине, а Татьяна, нагая, уселась на него, сжимая ему бока коленями. Взяв его руки, она медленно их целовала, дюйм за дюймом, сустав за суставом, прижимала их к груди, но, когда она хотела заговорить, Александр тут же отдернул их:

– Я знаю, к чему все это. Я это проходил тысячу раз. Так что валяй. Касайся меня. Ласкай меня. Шепчи. Сначала скажи, что больше не замечаешь мои шрамы, потом поцелуй их. Ты всегда так делаешь, ты всегда убеждаешь меня, что, каким бы безумным ни был твой план, на самом деле это лучше и для тебя, и для меня. Снова вернемся в блокадный Ленинград, сбежим в Швецию, Финляндию, доберемся до Берлина, до ночной смены. Я знаю, что будет дальше. Продолжай. Ты хочешь меня убедить, что правильно было остаться в Ленинграде, когда я тебе говорил, что для спасения твоей упрямой головы ты должна вернуться в Лазарево. Ты хочешь меня убедить, что бежать через вражескую территорию, через замерзшие болота Финляндии, когда ты беременна, – единственный путь для нас? Пожалуйста. Хочешь мне сказать, что работать всю ночь в пятницу вместо того, чтобы спать в моей кровати, – наилучшее для нашей семьи? Попытайся. Я знаю, что со временем тебе это удастся. – Он смотрел на ее опущенную светловолосую голову. – А если даже и нет, я все равно знаю, что ты в любом случае сделаешь то, чего хочешь. А я не хочу, чтобы ты это делала. Ты знаешь, что тебе следует отдыхать, а не трудиться ночами, – и кстати, все эти должности я считаю смешными по многим причинам, в которые не хочу вникать. Я говорю тебе здесь и сейчас, что путь, на который ты нас направляешь, приведет к хаосу и раздору, а не к порядку и согласию. Но это твой выбор. Это определяет тебя – как сиделку, как женщину, как жену, – ты изображаешь рабскую покорность. Но ты меня не одурачишь. Мы оба отлично знаем, что под твоей бархатной перчаткой скрыто кованое железо.

Когда Татьяна промолчала, Александр привлек ее к себе.

– Ты предоставила мне слишком много времени, чтобы понять Бэлкмана, – сказал он, целуя ее в лоб. – Ты слишком долго молчала, но я научился кое-чему из твоей ошибки. Я молчать не собираюсь – я говорю тебе сразу: ты делаешь глупый выбор. Ты не видишь будущего. Но делай что хочешь.

Встав рядом с ним на колени, она начала ласкать его между бедрами, мягко поглаживая и нажимая.

– Да, – сказал он, закидывая руки за голову и закрывая глаза. – Ты знаешь, что мне это нравится, твои исцеляющие руки… и я им отдаюсь.

Она целовала его, шептала и – да, говорила, что больше не замечает его шрамы и что они могут, по крайней мере, забыть обо всем на несколько темных часов.

Татьяна приняла новую должность, а деньги Александра отправлялись в банк. Они жили на ее жалованье, и у них еще немало оставалось. Им просто не на что было тратить. Александр купил Татьяне новую машину. Она хотела что-нибудь спортивное, поэтому он выбрал красный «форд-тандерберд» – он только что появился на рынке и стал последним писком моды, и теперь его жена могла с ветерком нестись по дороге к госпиталю, направляясь на ночную смену в пятницу.

Да, они тратили деньги на одежду и обувь. Следуя моде, Татьяна покупала дизайнерские платья, и новейшие просторные брюки, и туфли на шпильке, и шелковые комбинации. Александру она покупала рубашки из вискозы, и длинные джемперы, и костюмы – не скучные фланелевые, а льняные и хлопковые, так что, когда вечером в пятницу Александр отправлялся выпить без нее, он выглядел потрясающе.

Энтони был одет лучше всех в школе. Он вообще был самым умным, самым высоким, самым сильным, самым атлетичным и самым красивым мальчиком во всем Финиксе. Не было ничего такого, что Энтони не мог бы сделать. Александр, научившийся всему на собственном опыте, старался привить своему пугающе добродушному и открытому сыну некоторую осторожность, сдержанность, когда дело дошло до противоположного пола. Он слегка тревожился за будущее Энтони: игровая площадка была такой неровной…

Семья Александра прогуливалась по городу – безупречно одетая, сияющая. Муж и сын – загорелые, смуглые, широкоплечие, один – уменьшенная копия другого, и – она! – маленькая, но на высоких каблуках, все такая же веснушчатая, светловолосая и пышущая здоровьем, все еще ошеломительная; она всегда держала мужа под руку. Семьи с детьми, для которых Александр построил дома, останавливали их на Мейн-стрит, возле школьного здания Литтл-Ред, пожимали ему руку, предлагали сигары, приглашали выпить, дарили всякие мелочи и говорили, как им нравятся их новые дома, одобряли мастерство, с которым они построены.

А однажды какой-то старик упал на колени – но не перед Александром, – и плакал, и говорил: я знаю вас. Я вас где угодно узнаю. Спасибо, что спасли мою малышку.

Прошли уже месяцы с тех пор, как Александр и Татьяна говорили о строительстве дома. Возможно, это были слишком спокойные месяцы.

И прошли уже месяцы с тех пор, как они говорили о ребенке. Возможно, это были слишком спокойные месяцы.

Но они были заняты, заняты, заняты.

Александр не знал, когда начались перемены, потому что все происходило так постепенно, как легкий отход воды от линии берега, как размывание дюн; годы текут незаметно, и вдруг вы видите, что дюны исчезли, – но однажды, заметив в гардеробе крахмальный белый халат сиделки, Александр не только не ощутил мгновенного волнения, но определенно почувствовал в груди ледяной укус метафорических зубов.

Русский повар

По пятницам вечером за Энтони присматривал Александр, но мальчик рос, становился более самостоятельным и часто хотел пойти к друзьям. Александр тоже начал выходить с приятелями, чтобы выпить или поиграть в покер с Джонни. Молодой и одинокий Джонни был его новым бригадиром. Бизнес рос, и после тяжелой работы Джонни просто необходимо было расслабиться. Шеннон и Скип, игравшие с ними в покер, должны были возвращаться домой к полуночи. Но Джонни спешить было некуда и незачем, так что они с Александром продолжали игру в компании беспечных приятелей.

Теперь по пятницам Александр мог вернуться домой в полночь, в два, в три часа, а однажды он и вовсе отправился в стрип-клуб с Джонни и его другом Тайроном и до дому добрался только в половине пятого – пусть не в шестом часу, но все равно слишком поздно, и к тому же он был весьма пьян. В доме было тихо. Энтони остался у Франчески. Никто не знал, когда пришел Александр. Никому не было дела. Все было в порядке. И ничей голос не плакал и не кричал в тишине, никто не огорчался и не говорил: «Милый, ты знаешь, который час? Где ты был? Пожалуйста, не задерживайся так больше! Я жду тебя в нашей постели. Я ждала тебя в Кокосовой Роще и на Бетель-Айленде, и я ждала тебя в этом доме, я сидела у стола, в легком шелковом халатике, вся такая аппетитная и под халатом нагая…»

Но это было давно. Теперь Александру вместо того доставалась маленькая рука Татьяны на его лбу утром в субботу, в восемь часов, ее нежные губы на его щеке и ее тихий голос: «Супруг, эй-эй, уже восемь, тебе пора на работу. Просыпайся, засоня. Что, повеселился ночью со своими глупыми друзьями?»

* * *

В начале лета пятьдесят шестого года Шеннон и Александр выпивали вдвоем у «Мэлони». Скип поссорился со своей беременной женой Карен, и они теперь мирились. Джонни обхаживал новую даму. Александр и Шеннон говорили об ужасном для команды «Ред Фокс» годе, об атомной бомбе, о возможности пристройки к новым домам бомбоубежищ, об Израиле, о Египте и Суэцком кризисе. Они болтали о предстоящих выборах президента и о том, есть ли у Стивенсона шанс победить Эйзенхауэра. Они говорили о гражданской войне, бушевавшей в Индокитае после поражения Франции, – но Александр замечал, что Шеннона ничто особо не интересует. Когда он спросил, все ли у него в порядке, Шеннон ушел от ответа, но позже, около полуночи, когда пора было идти домой, сболтнул, что просто не представляет, как можно оставаться моногамным всю жизнь.

– Ох, приятель, – сказал Шеннон. – Не знаю насчет тебя, но ты не поверишь, какие безумные отговорки я постоянно слышу, когда пытаюсь… и это всего после трех лет брака! Клянусь, Александр, я подобных причин и вообразить не мог бы! Она говорит, что после секса не может заснуть, а потом не может работать днем! Ты поверишь в такое? «Найми мне домработницу, – говорит она, – и тогда будет секс». А я ей говорю: «Почему бы мне тогда не заняться сексом с домработницей?»

– Неплохо, – кивнул Александр. – Уверен, это поможет.

Шеннон продолжал, – видно, его как следует припекло:

– Или она говорит: «Как ты можешь думать о сексе, ты разве не читал о том, что происходит на Суэцком канале?» Александр! Я что, не могу трахнуть жену из-за того, что на Ближнем Востоке что-то случилось? Если мир в том регионе – условие для секса, всей цивилизации придет конец!

Александр засмеялся.

Шеннон, у которого слишком многое накопилось на душе и который не мог выложить это другим, изливал все на Александра непрерывным потоком, говоря, что не только его супружеские отношения стали более редкими, но и то, что от них осталось, стало таким примитивным, что походило на оскорбление.

– Она мне твердит – мне утром надо рано вставать, чтобы позаботиться о твоих детях. Можешь ты сам с этим справиться? Нет. Так что не беспокойся обо мне, – говорит она. – О себе подумай. А у меня все будет в порядке. Мне ничего не нужно.

– Ох, так Аманда заботливая жена! Не понимаю, на что ты жалуешься?

Шеннон ответил, что замечает, что его все больше и больше привлекают другие женщины, что он даже возбуждается при виде незнакомок на улице. И не может перестать фантазировать о тех женах, что приходят на обсуждение домов, он их видит на строительных площадках. Мечтает о накрашенных девушках, о библиотекаршах, о других матерях с детишками…

– В общем о любой в юбке, – пояснил Шеннон, а потом добавил быстро и мрачно: – Но не о сиделках. Ни в коем случае. Они абсолютно не в счет. Они вполне могли бы быть мужчинами.

– Отлично, сержант. – Одобрительно усмехнувшись, Александр похлопал Шеннона по спине и заказал ему еще порцию выпивки. – Но я просто не знаю, что тебе сказать, приятель. Ты просто придурок.

– Вполне похоже на то. Но предупреждаю, ты можешь остаться вскоре без бригадира, потому что меня арестуют за слишком красочные мысли о других женщинах. Обо всех них, с их торчащей грудью и свитерами в обтяжку, с их пышными юбками и лодыжками в носочках. Я целыми днями мечтаю о поясах для чулок и трусиках… – Шеннон помолчал, потом продолжил, понизив голос: – Даже об этих их длинных поясах-трусиках…

– Ох нет, пожалуйста! – воскликнул Александр. – Только не это. За всю историю женской моды не придумали ничего хуже.

Одно дело – тонкие пояса для нейлоновых чулок, или узкие атласные подвязки на бедрах, или узенькие трусики, обещавшие рай, – но трусы-пояс были чудовищны. У Тани таких не было.

– Правда, ты так думаешь? – Шеннон потер раскрасневшееся лицо. – А мне они кажутся вполне привлекательными. Представляешь, какие у меня проблемы?

– Да, приятель, да. Отчаянные проблемы.

– А как ты справляешься, Александр, как держишься? Вокруг тебя постоянно толпа женщин. А ты всегда выглядишь равнодушным, хотя видно же, что они с тобой флиртуют. Ты что, не замечаешь их? Не находишь их привлекательными?

– Их поневоле заметишь. Но со мной все иначе, Шеннон. Ты ведь видишь, Шеннон, я уже повидал разных девушек – без поясов – до того, как женился. Теперь я женат, мне не нужен секс. – Он усмехнулся.

Шеннон пьяно разинул рот:

– Ты шутишь?

– Да. – Александр кивнул с серьезным видом, и они засмеялись, чокнулись и выпили.

Шеннон сказал, что больше не в силах терпеть ту рутинную работу, в которую превратилась его супружеская постель.

– Это что, так теперь и будет? Всегда? Это все, что я буду иметь? Кое-как раз в неделю?

– А почему ты не подумал об этом до того, как женился на ней?

– Аманда была такой горячей до свадьбы! Она меня соблазняла, а потом говорила: «Ха, малыш, теперь твоя очередь!»

– Да уж, друг мой, да уж…

Стив Бэлкман не смущался, говоря об этом. Твердил, что Аманда просто старается его женить на себе. Подумать только, этот ублюдок оказался кое в чем прав…

– Александр… – осторожно спросил Шеннон. – А Татьяна тебя не дурачит?

Александр подумал, прежде чем ответить.

– Пока нет, – сказал он наконец. – Но некоторые женщины – настоящие загадки. Кто знает, что будет дальше?

– А она загадка?

– Да, – кивнул Александр. – Абсолютная тайна.

– Но как ты справляешься с остальным?

– С чем?

– Ну, понимаешь… одна женщина… – Шеннон искал слова. – Я хочу сказать… ты любишь бифштексы. Да и кто не любит? Филе миньон – это прекрасно, но… каждую ночь? Неужели тебе не хочется иногда старого доброго чизбургера?

Александр задумчиво потер свой стакан с пивом.

– Думаю, фокус в том, – заговорил он, – что жениться лучше на девушке, которая умеет готовить очень многое, так что тебе не захочется пойти за чизбургером. Потому что ты прав. Время от времени нужна и простая американская закуска. Но вот иногда ты хочешь полный обед по-русски с десертом.

– Точно! – воскликнул Шеннон. – А я ведь бывал у тебя дома. Таня отличная повариха!