Текст книги "Летний сад"

Автор книги: Полина Саймонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 58 страниц)

Глава 11. Голубое Рождество

Радость, радость, радость

В начале ноября пятьдесят седьмого года Александр подтвердил заказ на гранит и мрамор с новых каменоломен в Западной Юме и подумал, что может заехать к Татьяне, повидать ее в госпитале. В приемном отделении ему сказали, что она сейчас в кафетерии. Сквозь стеклянные двери он увидел ее, она сидела… Кто это? Вроде знакомое лицо… врач. Обычно Александр находил ее обедающей с другими сестрами, но сейчас она сидела с доктором… Ох да, это был доктор Брэдли. Александр смутно помнил его по рождественским вечеринкам. Светловолосый Брэдли выглядел подтянутым.

Но что поразило Александра, так это то, что Татьяна чувствовала себя совершенно свободно рядом с врачом. Она была расслаблена, поставила локти на стол, скрестила ноги. Попивая что-то через соломинку, как маленькая девочка, она внимательно слушала, врач оживленно говорил что-то. Александр уже хотел войти в кафетерий, когда Татьяна вдруг откинула голову и рассмеялась в ответ на какие-то слова врача.

Александр недоуменно наблюдал за ней, вытаращив глаза; его словно ударили под дых, он увидел нечто такое, чего никак не ожидал увидеть. Он привык к тому, что мужчины засматриваются на нее – хотя Брэдли, возможно, был сдержаннее других, – но это было нечто новенькое. Татьяна смеялась долго и весело над словами этого новоявленного шутника и при этом поправляла уложенные в узел волосы.

Александр не стал входить в кафетерий. Он постоял у двери пару мгновений, а потом развернулся.

– Вы ее не нашли? – крикнула ему вслед Кассандра.

– Нет. – Он уже уходил.

– Хотите что-то ей передать?

– Нет. Мне пора на работу. Но спасибо.

В тот вечер, когда Татьяна вернулась домой, Александр был молчалив и наблюдал за ней. Она приготовила ему суп с фрикадельками и фахитас. Энтони был на тренировке по баскетболу.

– Шура, Кассандра мне сказала, что ты днем заходил в госпиталь, правда?

– Да, но не обратил внимания на время. Пришлось тут же уйти.

– И ты даже записку не оставил?

– Я уже на десять минут опаздывал. – Александр зачерпнул ложку супа, взвешивая свои слова. – А ты что делала в обед?

– Ох, сегодня перерыв был короткий, у нас было четыре тяжелых случая. Так что я лишь перекусила с доктором Брэдли. Ты его помнишь?

– Помню.

Больше Александр ничего не сказал. Но что было куда интереснее, так это то, что и она больше ничего не сказала.

– Нравится фахитас, Шура?

– Да. Франческа неплохо тебя учит.

После ужина Александр лег на диван, не выйдя на террасу покурить, и продолжал наблюдать за Татьяной. Скоро ему нужно было отправляться за Энтом.

– Ты в порядке? – спросила Татьяна.

– В порядке.

Но никакого порядка не было.

Почудилось ли ему? Ошибался ли он?

Нет, он видел ее радость. Это он не выдумал.

– Иди сюда, – сказал он, садясь.

Она вытирала тарелки.

– Брось полотенце и иди сюда.

– Шура… тебе через пятнадцать минут за Энтом ехать.

– Почему так много слов? Подойди.

Татьяна подошла и встала перед ним, и ее взгляд был нежным, любящим.

Забрав из ее рук полотенце, Александр прижал ее к себе, поставив между своими ногами, его руки скользнули под шерстяную трикотажную юбку, к обнаженному пространству над чулками. На ней были узкий атласный пояс для чулок и тонкие нейлоновые трусики. Подняв ее свитер, Александр прижался губами к теплому животу и молча погладил ее бедра; его пальцы скользили, скользили, становясь все более настойчивыми, пока он не почувствовал, как загорается ее кожа, теплеет…

Когда ее руки обхватили его голову, а ее дыхание ускорилось, Александр уложил ее на диван и слегка раздвинул ей ноги, чтобы видеть, как он ласкает ее бедра. Она уже очень разогрелась. Александр наблюдал за ее лицом, смотрел на ее длинную шею, белые бедра, на тонкие трусики… Он расстегнул передний замочек ее бюстгальтера, и ее грудь обнажилась, и коралловые соски поднялись.

– Шура, пожалуйста…

– Ладно, детка.

Он склонился к ее груди, продолжая гладить. Прошла еще одна дрожащая тревожная минута. И еще одна. Выпрямляясь, Александр прошептал:

– Посмотри на себя… твои соски такие твердые, ты сама такая теплая, мои пальцы касаются тебя, гладят, снова и снова… прямо по краю трусиков… Таня, ты ощущаешь меня?

Она едва шевелилась, с трудом дышала.

– Я могу еще немножко сдвинуть твое белье, вот так, совсем немножко, по дюйму…

Она застонала. Его пальцы не останавливались.

– Ох, Шура, пожалуйста… – Она вцепилась в его предплечья.

– Пожалуйста что? Скажи. Пожалуйста что?

– Ласкай меня, пожалуйста…

– Таня, – прошептал он, – пальцами… или языком?

Татьяна застонала очень громко, и тогда Александр убрал руки. Она открыла глаза, приоткрыла рот:

– О боже мой, Шура, что…

– Надо бежать, – сказал он, помогая ей сесть. – Пора Энта забирать.

Она упала в его объятия.

– Мамуля, твоего сына нужно привезти с тренировки.

– Боже… Не могу ждать, Шура… – пробормотала она, осыпая его голодными поцелуями. – Не могу ждать ни секунды…

Но ей пришлось ждать несколько часов, а потом Александр любил ее так, словно была не среда и им не нужно было подниматься в пять утра. Полностью отдавшись страсти, он любил ее так основательно и неустанно, а под конец и так отчаянно, что потом не осталось ни единого местечка на теле Татьяны, которое он не целовал бы, не гладил, не впитывал, не сдерживаясь. Он пожирал ее. Он любил ее, пока она не потеряла силы. До тех пор, пока из ее горла не перестали вырываться едва слышные: «Ох, Шура…» – пока у нее не осталось дыхания даже на то, чтобы просить о милосердии. Она не могла шевельнуться, когда он закончил. Он входил в нее, стоя на коленях на кровати, держа ее на весу, сжимая ее ягодицы. Она прижималась к нему, обвивалась вокруг него, когда их губы впивались друг в друга. Он закончил с такой яростной силой, что чуть не уронил Татьяну.

На следующее утро, в половине шестого, Татьяна приготовила картофельные оладьи с беконом.

– Значит, я именно это должен делать, чтобы заслужить картофельные оладьи? – спросил Александр с набитым ртом.

Татьяна была так смущена, что не могла поднять на него взгляд. У нее дрожали пальцы, когда она прикасалась к нему, ее алые губы тоже дрожали, когда она подняла голову, чтобы попрощаться с ним.

– Шура, милый, что это на тебя нашло? – пробормотала она, краснея и отводя взгляд. – Прямо как в юности.

– Ты на меня нашла. Напала, как ручная граната.

Но это не продолжилось. Та ночь стала лишь мгновением. Татьяна вечером не поспешила домой, не стала как-то особенно хлопотать вокруг мужа; она просто вела себя как всегда и не делала ничего такого, что стерло бы из мыслей Александра образ жены, беспечно сидящей напротив шутника-доктора.

Смех Татьяны был для него то же самое, что обнажение.

Александр делал то, что делал обычно, когда случалось что-то слишком тяжелое для него: от усилий освободиться он замыкался. Он стал угрюмым, унылым. Покрикивал на Татьяну из-за разных мелочей, не в силах накричать из-за серьезного. Он постоянно выражал раздражение из-за того, что она поздно приходит, что она устала, рассеянна, что засыпает перед телевизором или забывает что-то купить. Он молча делал то, что должен был делать. Надевал костюм и шел на встречи с мужьями и женами, платил рабочим… Он брался за тяжелую работу и не боялся пачкать руки. Играл в покер с Джонни, встречался с Шенноном, играл с Энтони в баскетбол, плавал. Возвращался домой и разогревал то, что Татьяна для него приготовила, когда ее не было; садился с ней за стол и ел горячее, когда она была дома, а когда нуждался в ней, брал то, что ему было нужно.

Александру хотелось спросить о докторе, но он не мог. Мужчина, сражавшийся на войне, оказался недостаточно силен, чтобы спросить жену, не возникало ли в ее сердце мимолетного влечения к кому-нибудь другому.

Пресвятая Богородица, услышь мою молитву

День благодарения пятьдесят седьмого года пришел и ушел тихо. Викки и Рихтер разошлись. Теперь он был несчастен, а она уехала в Италию со своим новым другом, тоже итальянцем. Викки говорила, что может приехать на Рождество, и в ее непостижимом мире Том Рихтер вполне мог приехать вместе с ней. «Он ведь все еще мой муж, – негодующе заявила она Татьяне. – Что тебя удивляет?»

Тетя Эстер плохо себя чувствовала. Но хотела приехать на Рождество вместе с Розой. Теперь, когда войны не было, обязанности Александра в Юме сократились до коротеньких эпизодических обработок информации. В прошлом году, в период Венгерского восстания, он работал там много, но в этом ему пришлось потрудиться в июле, когда возникла большая необходимость в переводе. Александр всегда старался, чтобы все сделать до ноября, потому что времени между Днем благодарения и Рождеством всегда не хватало для того, что требовалось Татьяне.

Ночь пятницы после Дня благодарения Татьяна работала, и Энтони с Александром остались одни. Они ели пиццу и пили колу, пошли посмотреть «Вокруг света за восемьдесят дней» и уже возвращались домой в грузовике Александра. Был одиннадцатый час.

Хотя Энтони, возможно, хотелось походить на мать – и это было, безусловно, замечательно, – он часто бывал молчалив и замкнут с отцом. Этим вечером они почти не разговаривали: один думал об одном, второй – о другом.

Татьяна всегда старалась подбодрить мальчика, вывести его из задумчивости, вот и Александр попытался:

– О чем думаешь, приятель?

Энтони пожал плечами:

– Я просто гадал… У тебя ведь была мать?

– Ты об этом размышляешь? О моей матери? Не о девочках твоего возраста?

– Я не об этом с тобой говорю, па.

Александр с улыбкой сказал:

– Конечно, у меня была мать. Ты это знаешь. Ты видел ее фотографии у тети Эстер.

– А ты ее помнишь?

– Помню.

– Мамуля говорит, ты не любишь о ней говорить.

– Это верно.

Александр совершенно не желал говорить о своей матери; Деннис Берк из Министерства иностранных дел все еще сидел занозой в его сердце, напоминая о том, чего он не мог изменить.

– Но ведь и мама не говорит о своей семье, так?

– Ты шутишь? Да она не умолкает! Только и говорит что о Луге! Я ее истории уже так много раз слышал, что они почти превратились в мое собственное детство!

Александр согласно кивнул:

– Да, маме нравится говорить о Луге.

Энтони смотрел вперед, на дорогу.

– Она и о Ленинграде мне рассказывала.

– Вот как?

В кабине грузовика стало тихо.

– Я не сказал, что она легко об этом говорила. Я сказал, что рассказывала. – Энтони сжал пальцы. – Она и о тебе говорила, и о ее брате.

– Да? – Александр едва не остановил грузовик.

– Я не сказал, что ей это было легко.

Они замолчали. Александр ощутил боль в груди.

– Я тоже расскажу, – произнес наконец Александр. – Что ты хочешь знать?

Энтони посмотрел на отца:

– Твоя мама была хорошенькой?

– Думаю, да. Она была итальянкой. Темные вьющиеся волосы, высокая.

– А твой отец?

– Он не был красавцем, – сухо ответил Александр. – Он был из тех, кто приплыл на «Мэйфлауэре». В Новую Англию.

– Ты его любил?

– Энтони, он был моим отцом! – Александр крепче сжал руль, посмотрел на сына, хмурясь. – Конечно любил.

– Нет-нет, па… Я… я имел в виду… – Энтони запнулся, разволновался. – Я хотел сказать, любил ли ты его, несмотря на то что он был коммунистом?

– Да, хотя он и был коммунистом.

– Но почему?!.

– Его идеализм был заразителен. Он считал, что эти идеи сработают. Думаю, под конец он понял, почему этого не случилось. Ведь на первый взгляд все выглядело таким правильным! Все работают ради общего блага, каждый делится плодами своего труда. И вдруг оказалось, что плодов нет. Никто не мог понять почему, и уж в последнюю очередь он.

– А твоя мать?

– Она не была идеалисткой. Она была романтиком. Она поступила так ради него, она в него верила.

– А как насчет тебя… Ты был на чьей стороне?

– Поначалу на его… Он умел очаровывать. Он мог убедить тебя в чем угодно. В этом смысле он немного походил на твою мать. Мне бы хотелось быть похожим на него. Но когда дорос примерно до твоих лет, я уже не мог не обращать внимания на реальность так же, как он. И моя мать тоже не могла. Поэтому мы с отцом… ну, понимаешь, сталкивались лбами.

Александр и Энтони снова замолчали, глядя на ночную дорогу. Они ехали к Пиме по Шеа, и вокруг них была только пустыня. Александр знал, о чем думает Энтони, – что в их доме правит только один закон, и это не закон Энтони. Стычки в их доме не дозволялись. Вспоминая прошлое, Александр и поверить не мог в кое-что из того, что Гарольд Баррингтон позволял подростку Александру.

– Мой отец был гражданским, не солдатом, Энт, – сказал он наконец. – Это огромная разница.

– Разве я что-то сказал? А потом их арестовали?

– Потом их арестовали.

– Мама говорила, тебя тоже арестовывали.

– Приятель, меня арестовывали столько раз, что я и счет потерял, – улыбнулся Александр.

– Она говорила, ты виделся с отцом в тюрьме как раз перед тем, как он умер?

– Да.

Они повернули налево, к Пиме. Скоро будут дома.

– А с ней ты виделся? – Энтони внимательно посмотрел на отца.

– Нет.

Вот оно. Вот этот дьявольский момент, эффект догоревшей сигареты, прожигающей еще одну дыру в душе. Как-то утром Александр вышел из дому, направляясь в школу, а когда вернулся, его мать исчезла, его отец исчез, его семья исчезла. Он никогда больше не видел матери и не говорил с ней после того утра, когда он так беспечно покинул дом, не бросив на прощание даже «увидимся».

– Твоя мама снова, к несчастью, права насчет меня. Это действительно то, о чем я не могу говорить. Спроси у нее, если хочешь. Извини, малыш. – Александр крепче сжал руль.

Они снова ненадолго ушли каждый в себя.

– Но как же ты сбежал? – спросил Энтони.

– В который раз?

– Когда тебе было семнадцать.

– Я спрыгнул с поезда на мосту через Волгу.

– Высоко?

– Очень высоко.

Сто футов до неведомого.

– А потом ты познакомился с мамой?

Александр засмеялся:

– Да. Я прыгнул в реку, а потом всякое-разное, тиф, армия, война с Финляндией, а потом я встретил маму.

– Тиф… Ты поэтому постоянно требуешь, чтобы я принимал душ?

– Я велю тебе принимать душ, чтобы ты не вызывал отвращения у девочек, когда станешь старше.

Хотя, возможно, немножко отвращения слегка понизило бы их интерес.

– Па, пожалуйста, мы ведь не уходим от темы?

– Нет, сынок, нет.

– Расскажи, как ты ее встретил.

Взгляд Энтони потеплел в предвкушении. И он всем телом развернулся к отцу.

– Я шел по улице Ленинграда, патрулировал. А она сидела на другой стороне улицы на лавочке и ела мороженое.

– А мама не так говорит, – насмешливо возразил Энтони. – Она говорит, ты сел в автобус следом за ней, а потом преследовал ее практически до Финляндии.

– Это потом. А сначала она сидела на скамейке. – Александр улыбнулся. – Она так наслаждалась мороженым!

– А еще что?

– В общем… Она напевала. Мурлыкала: «Когда-нибудь мы встретимся во Львове, моя любовь и я…»

Александр повторил далекую мелодию той песни. Он ее почти не помнил.

– А ты что сделал?

– Перешел улицу.

Энтони уставился на него:

– Но почему?

– Ты ведь видел свою маму, да?

– Она и в шестнадцать была хорошенькой?

– Можно и так сказать. – Александр отогнал от себя ее образ, чтобы видеть дорогу.

– Но в Ленинграде были же и другие хорошенькие девушки, так? Мамуля говорит, у тебя были подруги до нее.

Александр пожал плечами, как бы подтверждая то, чего он не мог рассказать сыну, то есть о ночных гулянках, приятном разнообразии девушек-девушек-девушек… А потом появилась его мать.

Энтони задумался.

– Я как-то слышал, ты говорил маме, что родился дважды. В первый раз в девятнадцатом году, а во второй раз – с ней. Это было на той улице в Ленинграде?

– Я так говорил? – Александр ничего подобного не помнил. – А когда я это сказал?

– На Бетель-Айленде. Я лежал рядом с ней. И вы шептались.

– Ты помнишь Бетель-Айленд? – Александр улыбнулся, его пронзила сладкая тоска.

– Да, – без улыбки подтвердил Энтони. – Вы тогда были такими счастливыми… – Он отвернулся к пассажирскому окну.

И Александр перестал улыбаться.

Дома он зашел в комнату Энтони и сел на кровать.

– Послушай, – сказал он сыну, – можешь ты побыть один несколько часов, если я съезжу в госпиталь, повидать маму?

– Зачем, что случилось?

– Ничего.

– Ох…

– Я просто… Ты ведь теперь уже совсем большой, четырнадцать с половиной.

– Да все будет в порядке, па. Оставь мне пистолет.

Александр ткнул сына в бок:

– Даже не упоминай при маме, что я учил тебя стрелять, или нам обоим сильно достанется.

– Но ты же не думаешь, что она не знает, чем мы занимаемся, когда ее нет дома?

– Энтони!

– Ладно-ладно.

– Веди себя хорошо. Если что – позвони в госпиталь.

Часом позже Александр был уже в приемном отделении госпиталя. Эрин вспыхнула радостью.

– Привет, Александр! – воскликнула она. – Вот так сюрприз! Погоди, я сообщу Тане. Она в хирургии. Там разрыв селезенки, автомобильная авария с пятью машинами.

В этот момент зазвонил телефон.

– Твой муж приехал! – сказала Эрин в трубку. И с улыбкой помолчала. – Да, твой муж.

Александр увидел какого-то оборванного старика; тот, волоча ноги, подошел и выжидающе уставился на Эрин:

– Она скоро придет?

– Я же вам говорила, будет через несколько минут, Чарли, – ответила дежурная. – Посидите пока.

Александр вопросительно глянул на Эрин.

– Он без нее не может успокоиться, – шепотом пояснила та.

Подошла женщина, держа на руках мальчика лет девяти.

– Мы уже так долго ждем, – резко произнесла она. – Она нужна ему.

– Будет через минуту, – повторила Эрин и шепнула Александру: – Мне следует сказать «возьмите номер», так?

Александр подумал, не уйти ли ему.

Но в следующую минуту открылась внутренняя дверь и вошла Татьяна, и ее взгляд остановился на Александре, и она улыбнулась. Если бы на нем была шляпа, он бы сорвал ее с головы и держал в руках.

– Привет, – сказала она, подходя.

– Привет.

Она на мгновение прижалась к нему:

– Что случилось? Ты в порядке?

– Конечно. – Александр слегка вздрогнул. – Ты занята?

– Как всегда. Но в чем дело? – Она всмотрелась в него, положив ладонь ему на грудь.

– Ни в чем.

– Ох… – Татьяна помолчала, прикусив губу. – У меня, наверное, примерно полчаса до следующей операции. Хочешь пойти выпить кофе?

«Чего я хочу, – подумал Александр, – так это брести с тобой вдоль каналов от проходной завода до твоей двери на Пятой Советской. Я хочу ехать с тобой в трамвае, в автобусе, сидеть в Итальянском саду с тобой. Вот чего я хочу. И да, я выпью с тобой кофе в вашем больничном кафетерии».

Эрин откашлялась и взглядом показала на стулья вдоль стены. Татьяна повернулась:

– Кто первый?

– Сначала муж… – Эрин улыбнулась. – Потом Чарли.

– Я быстро, – сказала Татьяна Александру и подошла к Чарли.

Александр наблюдал за лицом старика. Оно смягчилось, на его сухих губах появилась улыбка. Татьяна села рядом с ним и взяла его за руку.

– Чарли, что тебя беспокоит сегодня? – серьезно спросила она певучим голосом.

– Ужасно хочется выпить, сестра Таня, – пробормотал он.

– Да, но ты ведь не хочешь снова упасть под машину, так? Ты не хочешь, чтобы тебя еще раз принесли сюда на носилках со сломанной ногой, так?

Чарли пожевал губами:

– Но ты обо мне позаботишься.

– Чарли, я здесь не каждый день, ты же знаешь. И ты видишь, что мне нужно заботиться о многих людях, – возразила Татьяна. – Ты можешь справиться. Ты ходил на собрание?

Потратив на него пять минут, она перешла к терпеливо ждавшему мальчику и нетерпеливо ждавшей матери. У мальчика снова были судороги в ногах, искалеченных мышечной дистрофией. Татьяна помассировала ему ноги, поговорила с ним, и Александр наблюдал за болезненным лицом мальчика и обиженным лицом матери.

Когда Татьяна вернулась к Александру, он сказал:

– Осталось двадцать минут.

Но когда они, направляясь в кафетерий, проходили мимо смотровой номер семь, внутри заплакала девочка, звавшая маму. Эту девочку обнаружили в пустой квартире на Бэзлин, мать исчезла, квартира была заброшена. Социальная служба и полиция пытались найти других родственников.

– Мы все пытаемся найти своих матерей, – прошептал Александр перед тем, как Татьяна вошла в смотровую, сменила пакет с глюкозой на капельнице и сидела рядом с четырехлетней малышкой, пока та не перестала плакать.

В кафетерии они взяли кофе и сели рядом за стол, их руки соприкасались. Александр сжал под столом пальцы Татьяны.

– Авария с пятью машинами, а?

– Ох, все эти вождения в пьяном виде ужасны! – Татьяна покачала головой. – Люди не осознают законов движения. Им бы повторить законы физики, прежде чем они войдут в бар или сядут в машину.

– Но они наверняка их знают. – Александр улыбнулся. – А какой закон физики сработал теперь? – Он большим пальцем отер пятнышко невесть чего с ее лба.

– Движущийся объект – ну, скажем, кровь в венах – будет продолжать движение, даже если подвергнется внезапной остановке из-за воздействия внешних сил. Ты не поверишь, как трудно быстро остановить это движение.

– Ох, ты со своей физикой! Ты же не гоняешь по больнице на велосипеде, нет?

– Мы этим вчера занимались, – весело улыбнулась Татьяна. – Но ничего не ведающий больничный водитель, которого мы обогнали, был всерьез расстроен.

– Не сомневаюсь. – Александр внимательно смотрел на нее.

Ее круглое русское лицо вытянулось сегодня, глаза потускнели, губы были бледными, как будто она слишком много дышала ртом, спеша от кризисного отделения к терминальному. Александр заправил прядь ее волос под шапочку.

– Но в чем дело, милый? – тихо спросила она, касаясь его щеки. – Что не так с моим мужем, что я должна исцелить?

Александр опустил голову. Но прежде чем он успел сказать ей, что с ее мужем все не так, что он больше не может спать один пятничными ночами, ни единой ночи, – за их спинами прозвучал мужской голос:

– Таня?

Это был доктор Брэдли. Александр отшатнулся от Татьяны.

– Простите, что помешал, но уже пора, – сказал Брэдли, глядя на Александра. – Мы через три минуты должны переодеться для операции.

Они встали.

– Да, я сейчас, – сказала Татьяна, делая последний глоток кофе. – Доктор Брэдли, вы помните моего мужа Александра?

Александр пожал руку доктору, и тот отошел к двери, ожидая.

Татьяна погладила Александра по груди.

– Увидимся утром, милый, – сказала она и повернулась, чтобы уйти.

Он не шелохнулся и ничего не сказал.

Она остановилась, оглянулась, всматриваясь в него. Потом шагнула к нему и подняла голову.

Закрыв ее своим телом от шутника-доктора, Александр наклонился к ней и поцеловал в нежные бледно-розовые губы.

– Пока, детка.

А потом проводил ее взглядом, когда она быстро ушла, говоря об операции и швах. Доктор Брэдли открыл перед ней дверь и даже поторопил, коснувшись рукой ее спины. Александр решительно выбросил их одноразовые кофейные стаканчики. Но прежде чем уйти, он посидел немного в приемном рядом с Чарли, от которого ужасно пахло. Александру пришлось пересесть на два стула от него. Чарли повернулся к нему, беззубо улыбнулся, покивал и сказал:

– Правильно. Если сидеть здесь достаточно долго, она иной раз снова приходит.

– Вот как?

– Если у нее есть время. Я порой сижу всю ночь. Засыпаю, просыпаюсь, а она сидит рядом. Я ухожу, когда она уходит.

Александр оставался на месте еще полчаса, глядя на дверь. Но Татьяна больше не вышла, и он отправился домой.

* * *

Утром в субботу Александр, собираясь на работу, пока она лежала в постели, собираясь заснуть, сказал:

– Таня, а доктор Брэдли дежурный врач госпиталя?

– Только в ночную смену.

– Он работает только по ночам?

– Нет. Он работает по ночам в пятницу. А что?

– Да просто так. Я до прошлой ночи не вспоминал, но, если я не ошибаюсь, это тот самый Дэвид Брэдли, который приезжал осматривать тебя пять лет назад, когда был убит Дадли?

– Был убит? Отмечаю с иронией, что ты используешь пассивный залог, – улыбнулась с кровати Татьяна. – Да, думаю, это был он. А что?

– Да просто так. – Александр задумчиво завязывал галстук. – Это он осматривал следы на твоей шее, а потом смутился, как школьница?

– Шура, я не знаю! Как ты вообще это запомнил?

– Я и не помнил. До сих пор.

– А почему теперь вспомнил?

– Просто так.

– Ты уже в третий раз это повторяешь.

– Правда? Ладно, мне пора. У меня в девять совещание. Не забудь, сегодня днем привезут рождественскую елку.

Был конец ноября. Рождественский сезон только еще начинался, но им нравилось держать в доме елку как можно дольше. Неужели Брэдли уже пять лет был влюблен в его жену? Александр не должен был снова об этом думать, не должен был тревожиться – вот разве что он никак не мог выбросить из памяти ее смех, ее откинутую назад голову, ее волосы, ее искренний, веселый смех…

Зимняя сказка

Два дня спустя, в понедельник, Александр и Энтони снова нетерпеливо ждали, когда вернется Татьяна. Александр внутренне кипел. Энтони не хотел есть без нее, и Александр сидел на диване неподвижно, как камень, и читал газету. Огоньки в пустынной долине определенно подмигивали. И каждый из них был еще одним препятствием на дороге в тридцать семь миль, что отделяла госпиталь от их входной двери. Энтони накрыл на стол, хлеб был готов, масло вынуто из ящика со льдом, говяжье рагу разогрето.

Татьяна вошла в дом в половине десятого:

– Простите, задержалась.

Александр встал с дивана, но молча. Он смотрел на нее, пока не понял, насколько она измучена.

– Айрис снова опоздала, – пояснила Татьяна, снимая пальто и опуская сумку на пол.

«Да, – подумал Александр. – Но было время, когда ты совала пропуск в контрольный автомат ровно в семь часов одну минуту и тебе было все равно, когда придет Айрис».

– У меня теперь больше ответственности, – добавила она.

– Я разве сказал хоть что-то? – огрызнулся Александр.

У нее дрожали кончики пальцев. Она почти не ела. У Энтони в школе возникли кое-какие проблемы, но Александр не знал, как заговорить о них, видя, в каком она состоянии.

– Энт, Шура, вы действительно не должны ждать, пока я вернусь, – сказала Татьяна. – Для вас это слишком поздний ужин. Пожалуйста. Не надо ждать. Мне от этого не по себе, когда я думаю, что вы тут сидите и ждете меня. Просто поешьте вовремя, ладно?

– Ты хочешь, чтобы твоя семья ужинала без тебя трижды в неделю? – тихо произнес Александр.

И она кивнула! И сказала:

– Лучше вам поесть без меня, чем есть так поздно. Это ужасно.

– Да, ужасно, – согласился Александр.

Она не подняла взгляда.

Энтони тут же воинственно бросился в бой. Откашлявшись, он сказал:

– Мам, ты только не сердись, ладно?

– Отличное введение. – Татьяна посмотрела на сына. – И что ты натворил?

– Директор хочет завтра с тобой встретиться.

Татьяна внимательно посмотрела на него.

– Вообще-то, завтра утром я собиралась первым делом отправиться за рождественскими покупками, Энтони Александр Баррингтон.

– Извини, – смущенно пробормотал он. – Я там ввязался в драку, мам…

Она отреагировала не сразу.

– Ты… что?

– Да со мной все в порядке, спасибо. Вот только у того парня сломан нос.

Татьяна бросила гневный взгляд на Александра.

– А что ты именно на меня так смотришь? Я никому носа не ломал.

– Кстати, его, случайно, зовут не Дамьен Мескер? – спросила Татьяна.

– Да! Ох, а ты откуда знаешь?

– Знаю, потому что мы занимались его носом в экстренном отделении. Энтони, я думала – вы с ним друзья.

– Мам, я же не хотел ломать ему нос! Мы просто подрались.

– А у тебя что?

– Ну… Он до меня не добрался. Он хотел ударить, но я увернулся.

– Понятно. – И снова яростный взгляд на Александра.

– Что? – пожал он плечами. – Ты хочешь, чтобы твой единственный сын просто стоял, и все?

– Да я сам виноват, – быстро сказал Энтони. – Не сердись на папу.

– Убери со стола, Энт. – Татьяна встала. – Александр, ты не хочешь покурить снаружи… сейчас же?

Александр подтолкнул сына, выходя из комнаты.

– Видишь, что ты натворил? – прошептал он.

На террасе Татьяна сказала:

– Шура, о чем ты думаешь, уча своего сына драться без раздумий? Сейчас он ломает кому-то нос, но ты лучше других знаешь, что завтра это будут передние зубы. И он ответил с излишней силой. Тот мальчик просто толкнул его.

– Энтони должен уметь защищаться, – возразил Александр. – А сломанный нос – всего лишь несчастный случай.

– Ты невозможен, вот что! Я теперь должна позвонить его родным.

Был уже одиннадцатый час.

– Да, – согласился Александр, сидя на скамье и куря, глядя на темную пустыню. – Но ведь очень поздно, а?

После того как Энтони позвонил Дамьену и извинился, Татьяна еще долго говорила с матерью мальчика.

Когда Александр вошел в спальню, Татьяна спала на одеяле прямо в медицинском халате. Он сел на край кровати и наблюдал за ней. И в глубине его груди пряталась нежность, подавляемая ревностью. Он подергал жену за ногу.

– О боже, – пробормотала она, просыпаясь. – Я сегодня совсем измоталась.

– Как всегда. Но по крайней мере завтра у тебя выходной.

Она быстро разделась, дотащилась до ванной, вышла оттуда, пошатываясь, и упала в постель, не распустив волосы; она повернулась к Александру для поцелуя, закрыв глаза.

– Хочешь, помассирую? – шепотом спросил Александр.

От нее слегка пахло мускусным маслом, которое как будто навсегда впиталось в ее кожу, и сиреневым мылом, а дыхание было мятным. Его рука скользнула по ее позвоночнику. Татьяна что-то пробормотала, застонала и уснула. Александр лежал рядом, прижимаясь к ее теплому телу, лаская его, слегка сжимая круглые ягодицы, которые так приятно ложились в его ладони, ее мягкие бедра… Кожа у нее была как у ребенка. Он представлял, что именно такой должна быть кожа младенца. Он обхватывал пальцами ее грудь, осторожно потягивал соски, заставляя ее шевелиться даже во сне, гладил изгиб ее талии, плоский живот, нежные светлые волосы. Его рука двинулась было… но тут он остановился. Наклонившись над ней, поцеловал в висок. И наконец безрадостно заснул.

Утром он потянулся к ней, но ей нужно было сначала повидаться с директором.

– Таня, – сказал он за завтраком, – я приеду домой на обед примерно в половине первого. – Он вопросительно вскинул брови.

– Ох, Шура… – Татьяна налила ему кофе, положила на его тарелку круассан. – Я… я что, забыла тебе сказать? – Она коротко рассмеялась. – Меня не будет дома днем. После встречи с директором я поеду покупать бакалею, рождественские украшения, а потом… ну, мне нужно на несколько часов заехать в госпиталь.

Александр отставил в сторону кофе, отвел взгляд от жены. Несколько секунд он просто молчал. Но наконец сказал:

– Энтони, ты можешь подождать маму снаружи? Она сейчас выйдет.

– Мам, нам уже пора. Миссис Ларкин ждет.

– Я сказал, подожди снаружи.

Бросив на Татьяну тревожный взгляд, Энтони вышел.

Как только за ним закрылась дверь, Александр повернулся к Татьяне. Он все еще сидел за столом.

– Что ты творишь? Объясни, потому что я не понимаю.

– Милый, – мягко ответила Татьяна, – ты же все равно работаешь. Так что какая разница?