Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 58 страниц)
Александр стоял в толпе в гостиной, разговаривая с друзьями. Татьяна с Энтони стояли неподалеку.
– О, послушай, пап, – мрачновато окликнул отца Энтони. – Твоя любимая песня.
Перед ними был центр гостиной, где пары танцевали, прижимаясь друг к другу. Елка подмигивала, горели рождественские свечи. И Нат Кинг Коул пел о взаимной любви.
Александр подошел к Татьяне и сказал:
– Поехали домой.
Он подал ей пальто на глазах Шеннона и Аманды, и те спросили, все ли в порядке, и Шеннон бросил на Александра напряженный взгляд.
– Все прекрасно, – ответила хозяевам Татьяна без намека на улыбку.
По дороге домой именно Энтони нарушил обжигающее молчание, принявшись напевать: «…сегодня прекрасная погода, чтобы вместе покататься на санях…» Александр наклонился вперед и бросил на Энтони косой взгляд, говоривший: «Лучше тебе умолкнуть сию секунду». Энтони тут же замолчал, но сначала прошептал: «Это будет прекрасным завершением прекрасного дня…»
Александр не вошел в дом, он читал газету и курил на террасе так долго, что заснул на скамье. Проснувшись замерзшим до судорог, он отправился в постель и лег рядом с Татьяной. Он вспомнил их двоих в Лазареве, они лежали вместе у костра, под звездами, искали созвездие Персей. Его семья пропала. Он пропал. А пятнадцать с половиной лет спустя каким-то чудом, как во сне, по милости Божией они лежали, не касаясь друг друга, в доме, который построили для себя после всего, через что прошли, и она была в халате и, возможно, даже в трусиках и лифчике, возможно, даже в каске и бронежилете, а он не мог придвинуться к ней, чтобы выяснить, он думал обо всех возможных вариантах лжи насчет прошлой пятницы и обо всех возможных вариантах лжи насчет предстоящей среды.
Покер с Джонни
До шести утра
Слишком задержался
Не хотел тебе говорить
Когда рухнул чуть живой
В постель
Зачем расстраивать тебя из-за ерунды
Прости, прости
Пришлось постирать
Пролил пиво на джинсы
Чолья ничего не знают
Прости, прости
Но Кармен ждет
Ждет меня там
Покер с Джонни
До шести утра
Глава 12. Сбился с пути
Так грустно думать о тебе
В среду вечером после работы Александр сидел перед неизвестным баром к югу от Чандлера. Он сидел в своем грузовике, мотор все еще работал, его уже не забинтованные, едва зажившие руки лежали на рулевом колесе. Александр надел свой лучший костюм. Он проехал много миль от своих обычных мест, чтобы встретиться с Кармен.
Был уже девятый час, позже, чем предполагалась встреча, и он – никогда не опаздывавший, если его не вынуждала к тому Татьяна, – сидел в грузовике. Ему только и нужно было, что заглушить мотор и войти внутрь. Так в чем проблема?
Татьяна все еще заставляла его опаздывать.
Александру пришлось постараться, чтобы подготовиться к этому, предотвратить вопросы в случае, если они возникнут, подумать о непредвиденных обстоятельствах.
– А может, Энтони после школы пойти к Франческе? Я задержусь на работе, – сказал он Татьяне этим утром.
Они так и не разговаривали, разве что через сына и о нем. Александр рассчитывал – полагался – на все то же невыносимое молчание, но вместо того этим утром Татьяна сказала:
– О, прости… Что, снова позднее совещание? Как будто ты без того мало работаешь. А ты поешь?
Александр обещал, что поест.
И теперь он пожирал себя изнутри.
Он сказал ей, когда уже собирался уйти:
– Я не знаю, когда вернусь. Эта встреча в южной части города.
А Татьяна сказала:
– Не беспокойся. Просто делай что должен. Я подожду. Как руки? Лучше? Хочешь, перебинтую заново?
И это после четырех дней почти без разговоров!
И вот теперь Александр сидел здесь, готовясь сделать то, что должен был сделать. И не мог выйти из грузовика.
– Хочешь, я позвоню? – спросил он перед тем, как она ушла на работу, в шляпке, с медицинской сумкой в руке.
– Если очень задержишься, позвони. А нет – так просто возвращайся.
Однако она не смотрела на него, говоря это, не подняла взгляда.
Мотор гудел. Кружащийся дервиш внутри Александра был так беспокоен и так безжалостен, что Александр заметил, что трясет руль в отчаянной попытке взять себя в руки.
Все было в порядке. Все должно быть в порядке. Татьяна никогда не узнает… об этом. Александр не соврал ей насчет Тайрона, потому что она не спросила, а уж он точно не собирался заговаривать сам. Суббота, воскресенье, понедельник, вторник… Она ни разу не посмотрела на него и не спросила:
– Так где же ты был до шести утра?
И все же в его спокойном доме происходило то, чего он не мог не замечать. Татьяна с пятницы не готовила для него; она не пекла свежего хлеба! Она не стирала его одежду. Она не заправляла его сторону кровати, не подбирала сигаретные окурки, не выбрасывала старые газеты, не приносила ему кофе. Татьяна не ездила в бакалейную лавку. В понедельник и вторник Александру пришлось самому привозить домой молоко.
– Ты не купила молока, – сказал он в понедельник.
– Забыла.
Во вторник она ничего не сказала, а он и не спрашивал. Оба дня она работала, а вечером не включала огоньки, не зажигала свечи. Оба вечера Александру пришлось самому включать лампочки на елке, когда он приходил домой. И, несмотря на все, состоялся их вежливый разговор утром в эту среду – факт поразительный и чужеродный, как японец в Нормандии: они не целовались с субботы, не прикасались друг к другу в постели с субботы. Их брак плыл по неведомым водам. С тех пор как они были вместе, они ни дня не провели без ласк; это было так же неизбежно, как морские приливы; но теперь они словно оказались вдруг на земле в его палатке в Луге, не прикасались друг к другу четыре дня!
Думал ли Александр о том, что происходит с Татьяной?
Нет, он не думал о ней. Он думал о себе и обо всей той лжи, которую мог бы сказать ей так, чтобы она никогда ничего не узнала.
Седан Кармен стоял перед баром на стоянке. Она уже была там, ждала. Александр выключил мотор. Он должен войти. Они могут выпить, может, быстро – очень быстро – перекусить. А потом… Александр прихватил наличных для отеля «Вестин», презервативы для себя… Он был готов. Он пойдет туда с ней, проведет там час, может, два, потом – под душ, одеться, уйти…
И вот тут-то и крылась проблема: сразу после душа с гостиничным мылом, оставив Кармен, приехать домой к Татьяне, сказавшей: «Я буду ждать»… Когда он войдет в дом после секса с другой женщиной, сможет ли он посмотреть в глаза Татьяне или увидит, что она прячет взгляд? Или ему не нужно смотреть ей в лицо? Она почует запах дешевого мыла. Лучше принять душ без мыла. Она заметит влажные волосы. Все поймет, заглянув ему в глаза. Она поймет по его ускользающему взгляду. Поймет, прикоснувшись к нему. Она все поймет мгновенно.
Кармен его ждет. Надо ли было решить не ехать сюда до того, как он принарядился, принял душ и положил в карман презервативы?
Презервативы.
Сердце Александра сжалось. Каким он был предусмотрительным, осторожным, как подготовился к предательству… Это был не случайный всплеск эмоций, как в прошлую пятницу. «Ох, милая, я так виноват, я не хотел этого… Я был просто пьян и потерял власть над собой. Это ничего не значит, милая, милая, милая».
Нет. Это было преднамеренное предательство. Это было хладнокровное предательство.
Александр не был пьян, он не был вне себя, и он заранее купил презервативы.
Он даже и себя самого с трудом мог убедить в том, что в пятницу был вне себя. В конце концов, он ведь сидел в баре один, ждал, когда появится Кармен. Похоже ли это будет на бесконтрольный всплеск, когда об этом услышит Татьяна? С одной стороны, Таня, мой преданный грузовик, а с другой – час в баре в ожидании подружки… Таков ведь был порядок событий?
На стоянке было темно. В баре мигали огни. Сквозь украшенные к Рождеству окна Александр видел людей, двигавшихся внутри, болтающие парочки…
Она такая оптимистичная и такая занятая… Работает шестьдесят часов в неделю. Она никогда не узнает. И даже если узнает, она меня простит. Она все мне прощает. И все пойдет как прежде.
Но в его доме не было чисто, его одежду не стирали… На его столе не было еды, его лица не касались ее губы.
Александр тяжело дышал, стараясь выбраться из трясины. Ужинать с другой женщиной! Он никогда такого не делал, даже в годы до Татьяны, когда служил в армии, особенно когда служил в армии. Когда он был солдатом гарнизона, он покупал девушкам выпивку, а уже через полчаса их юбки задирались вверх у парапетов набережных. Вот такими были его ухаживания. Александру было уже тридцать восемь, но он ни разу не приглашал никого на ужин, не получив сначала секса. Кроме Татьяны.
Представляя неловкий, напряженный разговор, изображающий флирт, он стиснул руль, представлял, как удовлетворяет желание с кем-то новым, возбуждаясь немного от незнакомого… А потом поехать домой, принять душ… или не принимать? Это было невообразимо. В него словно вонзился стальной коготь.
А потом вдруг…
…Он лежит на грязной соломе. Его много раз избивали, его тело превратилось в один окровавленный синяк; он грязен, он омерзителен, он грешник и никем не любим. В любой миг, в любую секунду его погрузят в поезд на носилках и повезут через пасть Цербера к Гадесу на весь остаток его искалеченной жизни. И именно в этот момент свет ворвался в дверь его темной камеры номер семь, и перед ним возникла Татьяна – маленькая, решительная, невероятная… она вернулась к нему. Она бросила младенца, нуждавшегося в ней, чтобы отправиться на поиски сломанной твари, которая нуждалась в ней сильнее. Она молча стоит перед ним и не видит кровь, не видит грязь, она видит только человека, и тогда он понимает: его не бросили. Его любят.
Вот ведь презренный идиот.
Александр завел мотор, развернул грузовик, выехал с парковки и поехал домой, оставив Кармен ждать его в ресторане. По дороге он вспомнил кое о чем – как раз вовремя, – завернул на заправку и выбросил в мусорный бак купленные им презервативы.
Домой он вернулся после половины десятого.
Поставив грузовик рядом с «тандербердом», Александр тихо поднялся на террасу и посмотрел на Татьяну сквозь незанавешенное окно. На ней был короткий шелковый халат, волосы распущены. Она еще не заметила его, не слышала, как он подъехал, – должно быть, там звучала музыка. Татьяна сидела у кухонного стола спиной к двери, опустив голову, ссутулившись. Она держалась за живот и плакала.
На столе перед ней лежал свежий хлеб. Горела одна свеча. Елка была яркой, и лампы на столах включены, и огоньки вокруг окон сверкали.
Энтони не было видно.
Не в силах больше смотреть на нее, Александр глубоко вздохнул и, с сердцем тяжелым как камень, открыл дверь. Пожалуйста, пожалуйста, дай мне сохранить храброе и безразличное выражение, господи…
Татьяна сначала вытерла глаза, потом повернулась к нему.
– Привет, – сказала она.
И сжала губы, удерживая дрожь.
– Я рано закончил, – сказал Александр, снимая пиджак и оглядываясь по сторонам.
– Ох…
– А где Энт?
– У Сержио. Я ему разрешила остаться.
Александр нахмурился; его встревоженный ум метался.
– Ты ему разрешила остаться там в среду?
Это было совершенно непонятно.
– Пусть развлечется.
Сердце Александра бешено заколотилось в груди.
– Ты голоден? Я тут кое-что приготовила.
Александр тупо кивнул.
– Ну, тогда иди умойся. Я приготовила… блинчики. И суп с фрикадельками. И хлеб на соде.
Не умывшись, он опустился на стул. Она приготовила блинчики? Хорошо, что Татьяна не была рядом с ним, потому что она могла бы услышать виноватый стук его распутного черного сердца.
– А ты будешь есть? – спросил Александр.
– Я не голодна. Но я посижу с тобой… если хочешь.
Татьяна наполнила его тарелку, налила ему пива, воды, принесла свежую газету. Звучала музыка, на столе горела свеча!
Да пошлет вам Бог радость, джентльмены,
Пусть ничто не омрачает вам жизнь.
Помните, что Христос Спаситель
Родился в Рождественский день…
Пояс ее халата развязался. Когда она встала, чтобы налить ему еще пива, Александр заметил кружево ночной рубашки, сквозь которую просвечивало ее тело, нагое, если не считать пояса и кружевных чулок. Ему стало не по себе. Опустив голову, он читал газету и ел – и не поднимал взгляда на нее. За время ужина они обменялись лишь парой фраз. «Как тебе блинчики?» – «Великолепно, я их сто лет не ел».
Когда он закончил, Татьяна подошла ближе, чтобы взять его тарелку, а Александр опустил газету и остановил ее, обхватив за талию, медленно поворачивая ее лицом к себе. Распахнув халат, он спустил его с плеч Татьяны:
– Гм… новая сорочка?
– Для тебя. Тебе нравится?
– Нравится.
Но он не мог поднять взгляд. Он спустил на ней сорочку, обнажил тяжелые молочные груди. Лаская ее, он прижался губами к соскам, и она вздохнула и застонала под его ртом, невольно вздрагивая, как скрипка, живая, мягкая, совершенная.
– Почему ты так чувствительна? – прошептал Александр, и одна его половина все еще выбиралась из пропасти.
Внезапно он испугался: он был почти уверен, что Татьяна читает его мысли. Сунув руки под сорочку и обхватив ее ягодицы, он отодвинулся от нее и быстро встал из-за стола.
Он сумеет скрыть от нее свои мысли, но чего ему не скрыть в их постели, так это чудовищной, свинцовой тяжести вины, что прижимала к земле все его органы. Сегодня любовь была просто невозможна.
– Не знаю, что со мной такое, – пробормотал он.
– Нет? – Она отвернулась.
Он предложил ей кое-что взамен. «Таня, помнишь нашу пятую годовщину? – шептал он ей с болью в голосе. – Энтони спал в трейлере, а мы были в Напе, на пустом пляже в конце дня, на одеяле на белом песке. Мы плавали, и ты была соленой и мокрой. Я лежал, растянувшись на спине, а ты стояла на коленях, наклоняясь к моим губам. Ты не могла держаться прямо, ты клонилась вперед, опираясь на перепачканные песком локти… А я откинул голову, прижимаясь лицом к твоему лицу, и держал тебя за бедра… Мы были едины, ты и я, ты надо мной… Счастливый день рождения, счастливая годовщина, радость от сна Энтони, и „на радостных крыльях, врезаясь в небо, к солнцу, луне и звездам я взлетаю…“ Все было забыто на тот единственный час райского блаженства на белом пляже у Мексиканского залива. Пожалуйста, Татьяша… Опустись на колени рядом со мной. Наклонись вперед, позволь коснуться тебя. Даруй мне сладость, даруй мне блаженство, открой небеса и забудь обо всем…»
Она все так же стояла спиной к нему, словно ничего не слышала, словно он ничего не шептал.
Когда Татьяна заснула, Александр прижал ее к себе, заключив в кольцо своих рук. Ее волосы щекотали его грудь. Ему понадобилось несколько часов, чтобы заснуть. Казалось ли ему, или это было лишь обещание будущей боли, которую он слышал в ее голосе весь вечер? Она пыталась что-то сказать ему – и не могла. Он уж точно не собирался спрашивать, но как она перешла от того, что в субботнюю ночь лежала, свернувшись в постели комочком, к тому, что приготовила его любимое блюдо и продемонстрировала свое нагое тело?
– «Прикорни, любовь моя, на руке моей неверной»[9]9
Из стихотворения У. Х. Одена «Колыбельная».
[Закрыть], – почти неслышно шептал он, пытаясь вспомнить строки Одена, задыхаясь от ядовитой смеси ненависти к себе и стыда.
Детка, прошу, вернись домой
На следующее утро Александр вошел в свой офис, чтобы разобраться с сообщениями, проверить, какие на сегодня назначены встречи, и убедиться, что Линда позаботилась о сотнях рождественских бонусов. Исполнительная до невозможности, она сообщила, что сделала это еще несколько недель назад, как только он об этом сказал. И добавила:
– Ты, похоже, стал плохим мальчиком, забыл о вчерашней встрече?
– Какой встрече?
– Какой встрече? С миссис Розарио, Александр! Ты сам ее назначил. Она записана в твоем ежедневнике.
– Ох… Должно быть, забыл, – осторожно произнес он. – А ты почему спрашиваешь?
– Ну, тебя и дома не было. Потому что она приехала сюда вечером, около девяти, искала тебя.
– Кто?
– Миссис Розарио.
Александр помолчал.
– Линда, а что с тобой такое, что ты здесь сидела в девять вечера?
– Разве ты не знаешь, что у меня нет своей жизни? Я живу для тебя. Она приехала и спросила, можно ли позвонить тебе домой. Я не знала, что делать. Я и сама очень встревожилась. Мы подумали, что с тобой могло что-то случиться. Ты же никогда не забываешь о встречах.
– И она… – Александр говорил с трудом. – Она звонила мне домой?
– Ага. Поговорила с Таней.
– Миссис Розарио говорила с Татьяной?
– Ну да. Она была заметно расстроена.
– Кто? – тупо произнес Александр.
– Заказчица, конечно. Ты же знаешь, твоя жена просто от природы не способна на тебя злиться.
Александр, пошатываясь, вышел наружу и сел в грузовик. Он в последние дни много раз это делал. Сидел в кабине. Она скоро станет его домом.
Чертова Кармен звонила ему домой! Да уж, вот такого сценария он и вообразить не мог: замужняя женщина звонит ему домой, спрашивает его. Такого поворота событий Александр не предвидел, а ведь он думал, что максимально подготовился ко всем случайностям.
Александр был не в силах думать отчетливо. Но почему бы всему и не пойти хуже некуда? Почему он не объяснился с ней вчера? Они были одни, у них был весь вечер. Он мог бы придумать, сказать ей что-то такое, что походило бы на правду. И почему Татьяна надела для него прозрачную рубашку? К чему была та еда, свечи? Какого черта вообще происходит в его доме?
Ему нужно было проверить состояние трех его домов. В один пришли электрики, для другого заливали фундамент, а в третий должен был прийти инспектор, принимающий дома в эксплуатацию. Но в обед Александр отправился в госпиталь. Хотя он и знал, что Татьяна никогда не делает перерыв дольше чем нужно, чтобы выпить чашку кофе, и уж точно не настолько долгий, чтобы спокойно поговорить о женщине, звонившей в ее дом и спрашивавшей ее мужа, – как он мог не поехать?
Александр нашел ее сидящей в кафетерии в одиночестве; она пила молоко, выглядела мрачной и бледной.
– Привет, – сказала она, едва взглянув на него. – Что это ты здесь делаешь?
– Выйдем на минутку.
Когда они вышли на солнечную стоянку, Александр остановился и заговорил, стиснув зубы и уставившись в землю:
– Почему ты не сказала, что вчера тебе звонила Кармен Розарио?
– Ты приехал сюда, чтобы спросить об этом? Она не мне звонила. Она позвонила нам домой, потому что искала тебя. – Татьяна беспечно рассмеялась. – Она сказала, что хочет поговорить с тобой, а когда я ответила, что тебя нет дома, она спросила: «Ну а где же он?» И таким, знаешь, особенным тоном. Я сказала, что ты задержался на работе. Она сказала: «Ну да», – видно, предполагалось, что ты должен был задержаться из-за нее. И должна заметить, – продолжила Татьяна, – она казалась очень расстроенной. Я не знала, что еще сказать, потому что понятия не имела, где ты был, так что извинилась за тебя. Я подумала, что ты бы этого хотел, так, Александр? Чтобы я извинилась за тебя перед Кармен Розарио. – Она помолчала. – Я ей сказала, что ты, должно быть, забыл. Вылетело из головы. Иногда с тобой такое случается, память тебя подводит – так я ей сказала. Ты забываешь о разных вещах.
Если бы голова Александра могла опуститься еще ниже, он бы стукнулся лбом о чертов асфальт.
– Почему ты так? – спросил он тихо. – Почему ты мне ничего не сказала вчера? Зачем ты мне загадываешь свои загадки, готовишь ужин, включаешь музыку? Чего ради?
Он не мог посмотреть на нее.
– Не понимаю вопроса.
Александр внимательно изучал трещины в асфальте.
– У тебя сотня таких встреч в течение года, – заговорила Татьяна. – Ты мне говоришь, что работаешь допоздна. Ты мне много раз говорил так в прошлом, когда встречался с заказчиками. Да, ты не пришел на встречу, но я не знаю почему. Ты мог быть занят другими делами. У тебя могло не оказаться под рукой ее номера. Ты мог перепутать ресторан. Это твое дело, я не вникаю в него. Ты мне не говорил, что встречаешься именно с Кармен, и что? Ты мне не перечисляешь имена заказчиков, которые хотят построить дом. Такого у нас никогда не было. – Татьяна замолчала. Александр даже не слышал, как она дышит, – так она затихла. – Женщина, с которой ты должен был встретиться, чтобы обсудить строительство дома, позвонила и сказала, что ты не пришел. У нее вполне было право сердиться. Я бы даже подумала, что большинство твоих клиентов не взглянули бы благосклонно на то, что их заставили ждать в каком-то баре или ресторане к югу от Чандлера, и вполне могли бы позвонить и поинтересоваться: «Ну и где же он?»
Они не могли продолжать этот разговор на парковке.
– Татьяна… – снова повторил он. – Почему ты не сказала мне этого вчера?
– А какая разница? Почему тебя это так волнует?
У нее подрагивали кончики пальцев. Это была единственная открытая часть ее тела, которую мог видеть Александр, – остальное скрывали белый халат и белые чулки.
– Но если ты думала, что я поужинал где-то, – спросил Александр, потому что ни о чем больше не мог думать – просто ни о чем, – зачем ты готовила для меня?
– А когда это мой муж отказывался от блинчиков? – ровным тоном спросила Татьяна, глядя на него в упор. – Даже если он уже где-то поужинал?
О боже…
– Таня… – Он хрипло выдохнул.
Она чуть попятилась и сказала:
– Ладно, послушай, если это все, мне нужно вернуться на работу.
Да, вернись к корню всего зла. Он не сказал этого, на случай если бы она возразила, что корень всего зла – он сам.
– Подожди…
Его взбаламученный ум ничего не видел сквозь туман в этот ясный, светлый, холодный зимний день. Должен ли он сейчас солгать и сказать, что он действительно собирался просто встретиться с Кармен и немножко выпить? Что они действительно собирались поговорить о ее доме… а презервативы в кармане значения не имели? Должен ли он был сказать, что почти ничего плохого не сделал – в эту среду, – если не считать похотливых и предательских планов? Возможно, в противоположность прошлой пятнице, когда все было действительно куда более грязно и пошло, но он ведь надеется, что она совершенно забудет о той пятнице… «Да, это выглядит дурно, что я собирался встретиться с другой женщиной, и отвести ее в отель, и заняться с ней сексом, но в пятницу я не пустил ее в мой грузовик. Мой грузовик невинен. Разве я так не заработал несколько очков? Разве это не похоже хотя бы на то, что я передвигаю пешку на одну клетку вперед?»
Но Александр не мог видеть на ход вперед, на шаг вперед, на слово вперед. Он был бы проклят, открой он рот. И он просто сказал ей: «Подожди», но имел в виду «Я ничего не сделал…»
– Мне действительно нужно спешить. Но и тебе пора вернуться на работу, да? Ты назначил новую встречу с миссис Розарио? Сегодня задержишься в Чандлере?
– Таня, нет… – пробормотал Александр.
– А-а, – бросила она, уходя.
Если бы Александру не нужно было встретиться с электриками в доме на семь тысяч квадратных футов у Ривер-Кроссинг – доме для семьи, которая нуждалась в этом доме, – он бы вообще не вышел из грузовика. Но встретиться с электриками было необходимо, и он все еще разговаривал с ними во второй половине дня, когда подъехал седан Кармен и она вышла из машины, со сверкающими серьгами, накрашенная, в черно-белом свитере в обтяжку. Дон Джоли, электрик, увидевший ее в окно, тихо присвистнул.
– О-го-го, – пробормотал он.
Александр повернулся спиной к двери.
Она вошла, отыскала его взглядом:
– Привет, Александр!
– Тебе бы лучше выйти из этого дома, – сказал он, не глядя на нее. – Здесь небезопасно. Строительная площадка. Я не гарантирую от несчастных случаев случайных посетителей.
– Ух… а можно поговорить с тобой минутку?
– Разве что на собственный риск, – сказал Александр, глядя вверх на раму, с которой висели тридцать футов спутанных электрических проводов.
Он прикидывал расстояние между выходами; по инструкции они должны были располагаться не более чем в шести футах друг от друга, но он опасался, что выход прямо перед ними более чем в шести футах от того, что слева, а это значило, что здесь нужна переделка, так что возникал эффект домино, и все в помещении нужно было менять. Ему придется еще сто раз измерить все в доме такого размера и сделать это за ту неделю, что оставалась до Рождества.
– Александр, ты можешь повернуться?
Он медленно повернулся к ней:
– Что? Я занят.
– Я вижу. Ты и вчера вечером был занят, когда я тебя ждала в ресторане как последняя дура?
– Да, вчера вечером я тоже был занят.
Все внутри его замкнулось перед ней. Он даже не мог поверить, что разговаривает с этой женщиной.
– Ничего не понимаю. Мне казалось, мы договорились встретиться. Ты забыл?
– Точно, – согласился он. – Забыл.
Резко вздохнув, она сказала:
– Я тебе не верю. Мы договорились. Ты не мог забыть.
– Однако это так, Кармен, я совершенно забыл.
– Ты пытаешься унизить меня! Почему?
– Почему? – Ему пришлось глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. – Зачем ты звонила моей жене?
– Я звонила не ей! Я звонила тебе.
– Мне домой, черт побери?
Голос Александра прозвучал слишком громко. Она была ему отвратительна. И сам себе он был отвратителен. Дон Джоли на втором этаже наверняка все слышал, да и как тут было не услышать… Дон Джоли и его веселая бригада слышали, как Александр ссорится с женщиной, которая не была его женой. Это было нарушением всех границ, и это наверняка разнесется вокруг, и все из-за его собственного непристойного поступка.
– Да, тебе домой, черт побери! – так же громко ответила Кармен.
С Александра было довольно. Он схватил ее за локоть и вывел на улицу:
– Послушай. Я здесь работаю. Работаю. Понятно? И еще я женат. Это тебе понятно? В отличие от тебя я не просто делаю вид, что женат, у меня настоящий брак. Ты позвонила в дом, где я живу с моей женой, и спросила, почему я не явился на встречу! У тебя вообще есть хоть капля рассудка, черт побери?
– Я ничего подобного не делала, – с вызовом возразила Кармен. – Я говорила о деле!
– О деле? Ты орала в телефон: «А где он?» Это по-деловому?
– Твоя жена была очень сдержанна. Куда сдержаннее, чем ты сейчас. Но если ты не хотел, чтобы я звонила, то почему ты просто не появился, как обещал?
Они стояли на тротуаре посреди новой улицы, в центре нового района застройки, – Александр и какая-то женщина – и скандалили!
– Кармен, я вообще об этом не думал после той пятницы. Вот почему. Но, кроме того, на первом месте у меня жена, а все остальное – на втором.
– Ты не думал о жене в прошлую пятницу, – возразила Кармен, повышая голос, выпячивая грудь. – Тогда она была далеко от твоих мыслей.
– Не настолько далеко, как тебе хочется думать. Но как тебе пришло в голову явиться сюда и кричать на меня?
– Не болтай ерунды! – взвизгнула Кармен. – Я тебе не жена! Так что лучше прояви ко мне уважение!
– Да кем ты себя возомнила, леди? – заговорил Александр, делая шаг к ней и понижая голос. – Уважение? Ты садишься в машину с совершенно незнакомым человеком и думаешь, что, если я позволил пару минут поиграть с моим членом, ты заслужила уважения?
Она задохнулась:
– Позволил мне?
– И в противоположность чему? Я позволил тебе это, Кармен, но ты не добилась от меня ничего, кроме бесплатной выпивки.
– Ох… – Она густо покраснела и дышала с трудом. – Ох… ох… ты об этом пожалеешь, Александр!
– Я уже очень сожалею.
– Из-за твоего мерзкого поведения твоя жена…
– Знаешь что? – перебил ее Александр, подходя еще ближе, слишком близко, и наклоняясь к ней. – Прежде чем ты скажешь еще слово, ты сделаешь вот что. Ты сядешь в свою машину и уберешься отсюда к черту. Ты явно невнимательно читала то, что писали обо мне в газетах, и, может, тебе захочется это сделать потом, но прямо сейчас я тебя предупреждаю: не угрожай мне, не оскорбляй меня, не ругайся со мной, просто тихо сядь в машину и уезжай, пока еще можешь, и никогда больше не подходи близко ко мне или к моему дому.
Она хотела было что-то сказать, но Александр качнул головой, сделал еще полшага и оказался уже в полудюйме от ее лица.
– Ни рядом со мной, ни рядом с моим домом, ни рядом с моей женой, никогда больше.
Теперь она открыла рот.
Он качнул головой:
– Нет, Кармен. Когда я говорю – больше ни единого чертова слова, это значит – ни единого чертова слова. Просто уезжай.
Он говорил так угрожающе, что она наконец умолкла, поняв его.
У нее дрожали колени, грудь в сексуальном свитере тяжело вздымалась. Кармен с трудом открыла дверцу машины, села в нее и уехала.
Александр ссорился с женщиной, которая не была его женой! Это было неслыханно, это было так скандально, неправильно…
– Где моя мама? – спросил Энтони в десять часов того вечера.
Воистину это был хороший вопрос. Где была его мать? Когда Александр позвонил в госпиталь, Эрин сказала ему, что Татьяна взяла двойную смену.
– Она – что? – Александр оперся о кухонный островок, чтобы не упасть. – Эрин, дай мне поговорить с ней.
– Не могу, она сейчас в главной травматологии, она не может подойти к телефону. Я ей скажу, чтобы позвонила тебе, когда выйдет.
Энтони поверить не мог, что его мать взяла двойную смену. Александр и сам не мог в это поверить. Они не знали, что делать, просто сидели молча за кухонным столом. Немного раньше они съели остатки вчерашних блинчиков, и Энтони, в тот момент еще счастливый, с набитым ртом, спросил:
– Ох, пап, что ты сделал такого хорошего, что у нас сегодня блинчики?
Что он такого сделал, что они заслужили блинчики? Определенно ничего хорошего.
Но в половине одиннадцатого вечера, когда с едой давно было покончено, Энтони сказал:
– Что-то не так, а? Мама меня отправила к Сержио посреди недели, как будто у нас в доме лежит еще один мертвый Дадли.
Александр подумал, что воспоминание его сына весьма уместно.
Чересчур расстроенный сын стал для Александра причиной проехать сорок миль посреди ночи четверга, чтобы повидать Татьяну. Они сидели в комнате ожидания с двумя пьяницами, мужчиной со сломанной ногой, женщиной с сухим кашлем и малышом с лихорадкой.
Ее вызывали снова и снова. Но всем пришлось прождать еще тридцать пять минут, прежде чем она выбежала в приемную. Сын бросился к ней. Муж остался на месте, мрачно изучая свои израненные ладони.
– Что не так, что случилось? – спросила она в испуге.
– Ничего, – ответил Энтони. – Мам, почему ты здесь? Почему ты работаешь двойную смену? Ты никогда не брала вторых смен. И почему ты нам не позвонила? Мы так беспокоились! Почему ты нам не сказала, что будешь работать ночью? Почему домой не едешь?
Александр подумал, что сын задал вполне уместные вопросы. Но забыл о другом: что ты подозреваешь такого, что я мог бы моментально отрицать, чтобы я мог снова прикоснуться к тебе и никогда больше не думать и не говорить об этом? Что я натворил? Какую ложь я могу придумать теперь, чтобы все исправить? И когда к нам придет команда коронера, чтобы отчистить наш дом от Кармен, Татьяна? Вот такие вопросы должен был задать их сын, думал Александр.
