Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 48 (всего у книги 58 страниц)
Глава 16. В сердце Вьетнама
Айхал
Он не мог сдаться призраку. Но теперь его куда-то отправляли, за окраины Айхала, где ей никогда его не найти. Ему сказали, что с этого момента правила просты. Если его поймают на попытке побега, у охранников строгий приказ – пристрелить его. С ним покончено. И все же он не признавался ни в чем, он смотрел им в глаза и отрицал свое имя. Через поля, через Волгу, сквозь сосны, через реку Урал. Через Казань, через реку Каму, и его сердце чуть не остановилось, когда они пересекали ее, он помнил, как они плыли там, и он то и дело оглядывался, чтобы убедиться: ее не снесло течением. Но этого не случилось. Ей нипочем было любое течение. Через Уральские горы, к Свердловску, и мимо него, и через тайгу… Они были на Западно-Сибирской равнине, и в степи, и за ее пределами, а теперь добрались до плато Путорана, до замерзшей тундры, и это было еще до гор, до Оби и Амура, и потом они повернули на юг, к Владивостоку, Китаю, Вьетнаму, и на краю пустоты посреди единственной дороги лежала маленькая метка на замерзшей земле долины – Айхал. Он должен был стать местом его ссылки на десять лет после двадцати пяти лет в советской тюрьме.
А теперь он собирался еще дальше. Дальше, чем Айхал.
Татьяна суетилась вокруг него до самого отъезда, словно он был пятилетним ребенком в первый школьный день.
– Шура, не забывай надевать шлем, куда бы ты ни шел, даже если это совсем недалеко.
– Не забывай взять запасные обоймы. Посмотри на свой военный жилет. Ты можешь вложить в него больше пятисот патронов. Поверить невозможно… Нагружайся оружием как следует. Бери запас побольше. Ты же не хочешь, чтобы вдруг все кончилось.
– Не забывай каждый день чистить свою М-шестнадцать. Ты же не хочешь, чтобы винтовку заклинило.
– Таня, это третье поколение М-шестнадцать! Ее больше не заклинивает. И порох не вспыхивает сам. И она самоочищающаяся.
– Когда надеваешь патронташ с ракетами, не затягивай его слишком близко к поясу, трение при наклоне вызовет раздражение, а потом и инфекцию…
– …Бери хотя бы две сигнальные ракеты для вертолетов. Может, еще и дымную гранату?
– О, а я об этом не подумал!
– Возьми свой кольт, это же твое счастливое оружие, возьми его и стандартный «ругер» тоже… Ох, и я собрала для тебя личную аптечку: много бинтов, четыре экстренных набора, две шоколадки… нет, лучше три. Они легкие. Хелена из «скорой помощи» написала все о применении морфина, пенициллина и…
Александр зажал ей рот ладонью.
– Таня, – сказал он, – может, ты лучше просто сама поедешь?
Когда он убрал руку, она сказала:
– Да!
Он поцеловал ее.
Она продолжила:
– Консервы «Спэм». Три банки. И следи, чтобы в твоей фляжке всегда была вода, на случай, если окажешься в безводном месте. Поможет.
– Да, Таня.
– И вот этот крестик тебе на шею. Ты помнишь молитву Спасителю Иисусу?
– «Господи Иисусе Христе, Сын Божий, помилуй меня грешного».
– Хорошо. И обручальное кольцо. Ты помнишь венчальную молитву?
– «Слава в вышних Богу…»
– Ладно. Никогда не снимай стальную каску, никогда. Обещаешь?
– Ты уже говорила это. Но – да, Таня.
– Ты помнишь, что самое важное?
– Всегда надевать презерватив?
Она стукнула его по груди.
– Останавливать кровотечение. – Он обнял ее.
– Да. Остановить кровотечение. Все остальное можно поправить.
– Да, Таня.
Когда Александр на военном транспортном самолете прилетел в Сайгон – в ноябре шестьдесят девятого, – он подумал, что ему снится чей-то кошмарный сон о Всемирном потопе. Дождь лил с библейской мощью, самолет никак не мог приземлиться. Александр уже начал тревожиться, что у них кончится горючее, – так долго они кружили в воздухе. Но наконец они сели. Дул сильный ветер, было душно.
Поскольку вертолет не мог лететь при ветре и дожде, они не могли отправиться в Контум. Позвонил Рихтер, велел сидеть и ждать. И Александр сидел, куря у окна номера в отеле, глядя на площадь Сайгон, читая американские газеты. Но в основном он шагал по комнате – о, это он хорошо умел делать – шагать.
Когда он сидел в баре, к нему подошла оборванная и мокрая вьетнамка, предложила «бум-бум» за два американских доллара. Он отказался. Она сказала, что он может снять пробу бесплатно, но, если ему понравится, может заплатить. Он отказался. Она предложила ему кое-что другое – «юм-юм» за один доллар. Он отказался. Она вернулась через несколько минут, подтолкнула к нему маленького, едва начавшего ходить ребенка и сказала:
– Моему малышу нужна еда. Почему ты не хочешь дать мне пиастров за юм-юм? Я должна кормить дитя.
Он дал ей двадцать американских пиастров и прогнал ее. Через пять минут она уже поднималась по лестнице к номерам с другим мужчиной, ведя за собой ребенка. Александр заказал еще порцию выпивки.
Он желал одного: чтобы кончился дождь.
Ночи тянулись долго. Но дни, когда дождь все лил и лил, казались еще длиннее. Александр шагал, как в камере в Волхове, в аду, уходя от того, что осталось от его жизни. Несмотря на все его предположения о случившемся, оставалось еще множество вариантов.
Александр ничего не контролировал, он наконец понял это. В противном случае он бы не выстукивал теперь дробь по оконному стеклу, не в силах разобраться в жизни сына и в своей собственной. Он отправил телеграмму Тане, сообщил, что добрался благополучно. Стоя у окна, прижал ладонь к холодному стеклу. Внизу в мокрой ночи поблескивали огоньки бара.
Казалось, рыдающие небеса спрашивают его: зачем ты приехал? Здесь плохо. Мы тебя не пропустим.
В темном номере отеля было слишком много времени для размышлений. Александр гадал, чувствует ли его Татьяна за три континента. Он не был один в этом номере… ну, не всегда. Он был один во многих местах – в холодных сырых камерах, в поездах, в дождливом лесу… Но он никогда не ощущал такого одиночества со времени заключения в Заксенхаузене. Это было средство пытки и наказания. И он не был один с тех пор, как дверь со скрипом открылась, ворвался свет, и перед ним возникла маленькая, худенькая, дрожащая тень.
После того они жили в отелях и мотелях, и в арендованных домах, и в домах на воде, и в передвижном доме, который они сохранили как музей, поставив на вершине холма, а теперь они жили в безупречном каменном доме, чистом и прохладном, где кровать была белой и широкой, и Татьяна всегда была рядом с ним. Она никогда не оставляла его, кроме той сотни ночей по пятницам, – и как-то они сумели пережить даже это.
Ладонь Александра лежала на влажном, холодном оконном стекле. Даже теперь, в Сайгоне, он не был один. Удивительное утешение всегда было рядом, даже во Вьетнаме, в двадцати тысячах миль от дома.
Он отправил ей телеграмму. «Жуткий дождь. Все еще в Сайгоне».
Миновали еще три дождливых дня.
Пришла телеграмма от нее: «Жарко и солнечно в ноябре. Все еще в Финиксе».
И еще телеграмма от нее: «С Днем благодарения».
И еще одна: «Декабрьский номер „Ледиз хоум“. Ищи „Сто причин для радости“».
Александр улыбнулся. Вот это он и имел в виду. Она находит путь к нему даже за двадцать тысяч миль. В одном из новых газетных киосков для американцев он нашел этот журнал и ту статью, о которой упомянула Татьяна. Там был подзаголовок: «Сто мест для любви». И он провел счастливый день, вспоминая некоторые из этих мест.
16 ноября, в палатке. 25 ноября, у костра. Потом на вершине холма. В зоне отдыха; на столе для пикников; в гамаке; на кукурузном поле; в спальном мешке под звездным небом. В лодке на озере; в ванной; в амбаре; в кузове грузовика в жаркую летнюю ночь. В лесу; в сарае; на деревянном полу. Во время заката и во время полнолуния. В бассейне. На пляже, почти пустынном. В машине на пустой дороге; в открытом кинотеатре. В комнате со свечами; в большой медной кровати; в каждой из комнат их дома; в комнате в доме их друзей во время шумной вечеринки, а однажды и во время тихого ужина, как раз перед десертом. На качелях; на игровой площадке; на качавшейся палубе дома-лодки; в сердце Большого каньона; в сияющем пансионе среди верескового поля. И еще – в прачечной «Майтэг», когда крутились стиральные машины.
Один счастливый день. А потом Александр снова хватался за волосы.
Позвонил Рихтер. Александр сказал:
– Мне плевать, даже если налетит цунами и смоет к черту весь Южный Вьетнам. Завтра ты меня отправишь.
А назавтра ливень прекратился. Солнце сияло, словно никаких дождей никогда и не бывало, словно земля не пропиталась насквозь водой. Стало жарко и душно. Александр вылетел на вертолете вместе с двумя молодыми рядовыми, только что прибывшими с базы Форт-Брэгг, и еще с двумя снабженцами и двумя сержантами. До Хюэ было три часа лета на север. Молодые солдаты пытались вовлечь Александра в разговор, но он смотрел вниз, на сплошную зелень, пытаясь следовать советам Татьяны, представлять сына под покровом деревьев и древних пагод, и разрушенных церквей, и руин французских католических дворцов, пытаясь найти тот дымный сигнал, поднимавшийся в небо. Зеленая масса выглядела слишком густой, чтобы вертолет мог сесть, но потом джунгли кончились, начались рисовые поля. Прямоугольные, аккуратно созданные человеком открытые места лежали в окружении далеких гор. Большая военная база симметрично обрисовывалась среди недавно скошенной слоновьей травы, в центральной части гор, и это был командный пункт специальной оперативной группы по оказанию военной помощи Вьетнаму в Контуме.
Рихтер ждал его. Александр не видел Рихтера со дня выпуска Энтони из Вест-Пойнта, прошло уже четыре с половиной года. Оба они были в зеленом камуфляже, носили на плечах офицерские погоны, оба были при оружии. Они уже начали седеть и стриглись по-армейски коротко, но Александр в основном оставался черноволосым, а Рихтер лысел.
– Жаль, что встречаемся при таких обстоятельствах, – сказал Рихтер. – Но, приятель, я все равно рад тебя видеть. – Они крепко пожали друг другу руки, коротко улыбнулись. Но улыбка Рихтера тут же погасла. – Пойдем, давай немножко выпьем и перекусим. Ты, должно быть, совсем вымотался.
– Вымотался от сидения на месте.
– Понимаю. Ты не слишком это умеешь, да, майор? – Они зашагали от вертолета, и Рихтер покачал головой. – Надо же, сколько ты всего с собой прихватил! Ты просто с ума сошел. Ты же знаешь, что можешь взять все нужное здесь. Посмотришь на нашу оружейную. Команды наземной разведки на выходе вооружаются на медведя.
Александр кивнул, поняв эту «медвежью» метафору:
– Я же не знал, что вы так хорошо экипированы. Но я должен как можно скорее поговорить с тобой и лейтенантом специальной группы Энта, Том.
– Идем, – сказал Рихтер с видом легкой покорности.
Они от взлетной полосы отправились к ряду аккуратных офицерских бараков.
– Лейтенант Элкинс и сержант Мерсер уже тебя ждут. С нетерпением.
База была окружена забором и колючей проволокой, здесь все было организованно и функционально: стоянка вертолетов, взлетная полоса, госпиталь, почтовое отделение, жилища офицеров, бараки рядовых, штаб командования, места хранения оружия, тренировочная площадка, – и все это располагалось на территории в три футбольных поля.
В отведенном Рихтеру большом помещении было вполне удобно: письменный стол, стулья, стол для совещаний, карты, книги, шкаф со стеклянными дверцами, наполненный напитками. Александр увидел там двоих мужчин. Невысокий крепкий парень был старшиной особого отряда Энтони. Его звали Чарли Мерсер, и при малом росте и коренастости он выглядел упрямым, – наверное, он сам назвал бы это стойкостью, но Александру он показался просто несговорчивым. Мерсер помалкивал. Почти ничего не говорил.
Второй солдат, молодой, худощавый, симпатичный, оказался Даном Элкинсом. Александр знал его по письмам Энтони. Почему-то Элкинс показался Александру ужасно молодым, даже моложе Энта. Слишком молодым для службы в армии. Он жевал резинку, пуская пузыри, и сразу проявил полное дружелюбие.
– Сколько вам лет, лейтенант? – спросил Александр.
– Двадцать семь, сэр.
Этот парень, выглядевший слишком молодо для службы в армии, был старше, чем Александр в момент возвращения в Соединенные Штаты, после десяти лет безжалостных кровопролитий. Александр опустил голову.
Элкинс готов был к зрительному контакту. Мерсер вообще не смотрел в глаза.
– Что не так с этим парнем? – шепотом спросил Александр Рихтера.
– Ты здесь легенда, майор Баррингтон, – с улыбкой ответил Рихтер, раздвигая бумаги на столе совещаний.
– Я?!
Александр уставился на Элкинса и Мерсера, и теперь они оба отвели глаза.
Им принесли закуски, выпивку, сигареты. Элкинс сказал:
– Вы не возражаете, если сержант поест с нами, сэр?
– Конечно нет!
В Польше и Белоруссии его сержанты всегда ели вместе с ним и его лейтенантом Успенским.
Просияв улыбкой от уха до уха, Элкинс сказал:
– Мерсер служил под командованием Энта еще в десанте. Это Энтони рекомендовал его в особые части. И все эти годы мы – все мы – слышали много чего интересного о вас, майор.
Коротко кивнув, Александр чокнулся стаканом со взволнованным сержантом.
Элкинс усмехнулся.
– Вы уж нас простите, если мы кажемся… слегка… ну, удивленными, наконец встретившись с вами. – Они с сержантом уставились на Александра.
Напряженно куря и глядя на Элкинса, Александр сказал:
– Хотите удивиться по-настоящему? Ладно, как насчет этого? – Он глотнул пива. – В последнем письме домой Энт сообщил, что женился на вьетнамской девушке. Как насчет чертова удивления? Вы что-то об этом знаете, лейтенант?
Все трое изумленно выругались.
– Гм… – промычал Александр почти спокойно. – Похоже, нет.
Рихтер, всегда приходивший в себя первым, спросил, есть ли тому подтверждение.
– Ну же, – сказал он. – Давай все рассмотрим. Только не говори, что у тебя нет с собой последнего письма твоего сына. Давай его изучим. Может, в нем есть что-то такое, чего ты не заметил или забыл мне сказать. Может, я сумею извлечь из него какую-то информацию.
– Сколько бы раз ты меня ни спрашивал, – сказал Александр, поворачиваясь от Рихтера к Элкинсу, – письма у меня нет. Оно у матери Энта. А ее, насколько я знаю, здесь нет. Но я знаю, что он написал, и повторяю: он женился. Или ты думаешь, что я не умею читать по-английски? Он сообщил, что женился на девушке, с которой познакомился в прошлом году в Хюэ, и что зовут ее Мун Лай.
Именно в этот момент Дан Элкинс свалился со стула. А потом взбесился. Ему пришлось выйти наружу на несколько минут, чтобы успокоиться.
Александр переглянулся с Рихтером. Мерсер молчал, сидя как неживой. Он напомнил Александру кого-то; но это было нечто мимолетное, ускользающее. Что-то имевшее отношение к маленьким детям.
Элкинс вернулся, но успокоиться он явно не успел:
– Это невозможно, черт побери! Это черт знает что, просто невообразимо! Я потрясен, поверить не могу. Я должен сам это увидеть в письме. – Он непрерывно качал головой. – Я в это просто не верю.
– А что я тебе говорил? – спокойно произнес Рихтер. – Лучше показать это письмо, майор.
– Энт не мог такого сделать, – сказал Элкинс Александру. – Ваш сын не такой, как все мы, черт побери! Он не совершает идиотских поступков.
– Лейтенант, успокойся! – командным тоном произнес Рихтер. – Ты знаешь эту Мун Лай?
Они сидели за расчищенным столом для совещаний, пристально глядя друг на друга.
– Да, сэр. Ох да, сэр! – ответил Элкинс, бессильно стукнув кулаком по столу. – Я уж точно ее знаю, черт побери! Как раз поэтому и не могу поверить! – Голубые глаза Элкинса пылали. – Это неправда. Этого не может быть. Мерсер, ты как думаешь, это правда?
– Не знаю. Я с ней незнаком. – Он покачал головой. – Но с капитаном Баррингтоном возможно что угодно. – Сержант помолчал. – Но почему он женился и ничего не сказал тебе, лейтенант? – спросил он Элкинса. – Вы же были друзьями. Вот это мне кажется бессмысленным.
Но Александр, уставившись на хлебные крошки на столе, понимал: четыре года нежных отношений лучшей подруги Татьяны, в их доме, у всех под носом… И никто ничего не заподозрил, ни отдалившийся муж, ни наделенная даром провидицы Татьяна. И самый открытый парень явно оказался заодно и самым закрытым. С Энтони все было возможно.
– Майор, может, ты ошибаешься, – заговорил Рихтер. – Лейтенант Элкинс говорит ведь, что такого не может быть.
– Я не говорил, что этого не может быть, полковник Рихтер, – возразил Элкинс. – Я сказал: невозможно, черт побери! В смысле – может быть, но я просто не верю в такое!
– Хорошо, Элкинс, так кто же она? – спросил Александр.
– Кто она? Вот уж вопрос на миллион долларов! Ох, ублюдок! Но не сказать мне, ни словом не намекнуть, я хочу сказать, какого черта?
Александр ждал, пока Элкинс остынет на пару градусов.
– Энт понимал, я бы порвал его в клочья, если бы узнал, – сказал наконец Элкинс. – Я бы ему не позволил! Он не хотел ничего слышать от меня. Он такой. Когда он хочет что-то сделать, он уже ничего не слушает, тупоумный вест-пойнтский ублюдок!
– Но вообще-то, – сказал Рихтер, – этот тупоголовый ублюдок – сын вот этого человека. Так что рассказывай все, что знаешь.
Элкинс наконец рассказал им, что произошло в Хюэ в прошлом году, летом шестьдесят восьмого. Когда после Нового года Хюэ был разрушен, его жителей терзали и убивали вьетконговцы, но наконец их выбили оттуда американцы, и солдаты Соединенных Штатов зачищали территорию.
– Мы работали в группах по три человека, убивая врага тихо, легковооруженные, – сказал Элкинс.
– Это патрули безопасности, Элкинс, – поправил его Рихтер.
– Ну да, я забыл. Виноват, полковник, – сухо откликнулся Элкинс. – Патрули безопасности. Мы же не хотим оскорбить кого-нибудь, намекнув, что здесь идет война или что-то в этом роде.
– Лейтенант!
– Да, виноват, полковник. Я продолжу. Ну, мы охотились… э-э-э… извините, разыскивая вьетконговцев; это было нашей задачей – находить их и… – Он посмотрел на Рихтера. – Для чего, сэр? Чтобы арестовать их?
– Элкинс, три часа гауптвахты, если продолжишь в том же духе. Просто рассказывай, – сказал Рихтер.
– А, ну да, нейтрализовать их; вот это как раз то деликатное слово, которое я искал!
– Шесть чертовых часов, Элкинс!
– Извините, сэр. Ну, в общем в группе были я, Энт и еще один парень, лейтенант Нилс; отличный парень, теперь его с нами нет. Наступил на мину два месяца назад, – пояснил Элкинс, перекрестившись. – Энт огорчился, узнав об этом, они дружили. – Он вздохнул. – В общем, мы попали в маленькую переделку… – Он кашлянул, потер ладонь о ладонь. – Мы были на окраине Хюэ, шли через разгромленную деревню. Вьетконговцы сожгли ее, когда удирали. И в этой выгоревшей деревне среди бела дня мы нашли вьетнамскую девочку, очень юную, лет пятнадцати, наверное? Я не знаю. Очень молодая, очень маленькая и совсем голая; ее привязали к дереву. Она была избита и явно подверглась… ну… Как только мы опустили оружие и подошли к ней, как из руин с десяток этих чарли открыли огонь, ранили меня, Нилса, задели Энта. Ему немного досталось по голове, кровь хлестала, как из зарезанного зверя. Он ответил, просто залил их огнем, а потом бросил осколочную гранату. Он их размазал, но, к несчастью, граната не пощадила и голую птичку.
Рихтер спросил:
– Лейтенант, какое отношение эта перестрелка имеет к…
– Я к этому и веду, сэр. Ну, она не погибла. Энтони ее отвязал, укрыл своей курткой, перевязал. Она потеряла глаз и два пальца. Он дал ей морфин. Мы вызвали медиков. Энтони все расспрашивал ее, где она живет. Сначала она не владела собой, только кричала. Но перед тем как явилась вертушка, она сказала, что работала в Плейку, стараясь поддержать своих… я так и не понял, то ли умирающую мать, то ли больную сестру. Суть в том, что вертолет всех нас доставил в госпиталь в Плейку. Мы сели на крышу, малышка обхватила Энта за шею и толкнула его вместе с собой подальше от винта, на крышу. Она была в истерике. И отказывалась отойти от него. Он остался с ней, помогал ей. Мы с Нилсом быстро поправились. Я помню, нас через несколько дней выписали, а Энт куда-то отправился без нас. Мы его не видели, пока не вернулись на базу за новым заданием. Это было год назад. Мы больше не видели эту девочку, и Энт никогда о ней не говорил. Но теперь, когда я обо всем думаю, то вспоминаю: он больше не ходил в увольнительную вместе с нами. И он… Его стали интересовать азиатские леди, если вы понимаете, о чем я. Мы несколько раз повеселились вместе… – Элкинс умолк, серьезно глядя на Александра. – Я хочу сказать, сэр, вы понимаете, обычное мужское дело, сэр, ничего слишком уж…
Александр остановил его:
– Просто… рассказывай.
И почему эта молодежь вечно смущается, когда речь заходит о сексе?
– Ну, он перестал с нами ходить. Когда он получал пару дней отдыха, он просто исчезал в одиночку. Я знаю, что в последний раз, в июле, он сообщил, что идет в Плейку.
Рихтер подтвердил: в рапортах указано, что все шесть последних увольнений Энтони отправлялся в Плейку.
Александр задумался над словами Элкинса, усваивая услышанное и что оно означало, а потом спросил:
– И ту юную девушку звали Мун Лай?
Элкинс кивнул:
– Да, Мун Лай.
Александр еще посидел молча, размышляя.
– Что ж, поедем и найдем ее, – сказал он наконец. – Где в Плейку она работала?
Элкинс промолчал, внимательно изучая деревянную столешницу.
– Отвечай майору, лейтенант! – рявкнул Рихтер.
Элкинс на мгновение поднял взгляд на Александра, но тут же снова его опустил и ничего не сказал.
– Элкинс, – почти прошептал Александр, не веря.
На мгновение ему показалось, что он может потерять сознание.
– Энтони ведь не… – Александр говорил с трудом. – Он ведь не женился на шлюхе из Плейку?
– А почему, как вы думаете, я так ругался, услышав?..
– Нет. – Александр покачал головой. – Это какая-то ошибка.
– Но я именно это и сказал.
А потом все четверо ошеломленно умолкли, но никто не был потрясен так, как Александр.
Наконец заговорил Мерсер:
– Эй, майор, не надо так огорчаться. Может, она исправилась.
– Ох, да заткнись ты, Мерсер! – воскликнул Рихтер.
– Может, исправилась? – повторил Александр. – В каком смысле? Том, Энтони в письме сообщил, что он не только женился на этой девушке, но она еще и ждет ребенка!
Какие ругательства посыпались изо ртов четырех закаленных солдат!
Да что случилось с его сыном? Боже, и где же он?
– Сами видите, это должна быть какая-то ошибка, – сказал Элкинсу Александр. – Потому что такое просто невозможно.
– Да я так и сказал, черт побери! – заорал Элкинс.
Рихтер властно произнес:
– Ладно, давайте понизим градус. Александр, такая ситуация…
– Ты мне говоришь о ситуации? – огрызнулся Александр. Настала его очередь рявкать. – Мой сын, командир специальных частей, способный, хорошо обученный, из элиты, отправился в увольнительную и не вернулся! Не нашли ни его оружия, ни следов, ничего! А теперь мы узнаем, что он женился и подобрал девицу юм-юм! И он просто исчез с лица земли. Я что-то пропустил? – Он пытался сохранить ясность мысли.
Рихтер налил всем еще по стакану пива. Они закурили.
– Нет, я думаю, ты точно высказался, майор.
– Эй, а может, его исчезновение не связано с Мун Лай? – вдруг взбодрился Элкинс. – Может, это просто совпадение?
Остальные молча курили со скептическим видом.
Лицо Александра даже исказилось от сосредоточения.
– Элкинс, ты говорил, эта девушка из Южного Вьетнама?
– Ну да, – кивнул Элкинс. – Конечно. А как еще?
– Как еще? Вы же втроем угодили в засаду вьетконговцев, разве нет?
Элкинс растерялся и встревожился:
– Да, но… я не понимаю, к чему вы. Что вы предполагаете? Ее же изнасиловали, майор. Вам бы видеть, в каком она была состоянии.
– Элкинс, – заговорил Александр, – эта девушка отдавалась солдатам за деньги. Я могу представить ее состояние. Как ты думаешь, к чему она не привыкла? Чего бы не сделала? Не вытерпела бы немножко побоев? Послушай, я это знал, когда ехал сюда: мы должны найти эту Мун Лай, и мы должны найти ее быстро.
– Ох, да найдем! Это будет легко, – кивнул Рихтер. – Очень легко. Да я уверен, в Плейку только один бордель, набитый молодыми вьетнамками. Это не будет проблемой.
– Да, – согласился Александр. – Но она теперь одноглазая, с восемью пальцами, беременная.
– И что мы будем делать? Заходить в каждый веселый дом, пока ее не найдем?
– Если понадобится.
Рихтер засмеялся. Хлопнув Александра по спине, он налил ему еще пива.
– Прекрасно, майор Баррингтон. Почему бы мне не отправить телеграмму твоей жене и не сообщить, что ее муж улетел на край света, чтобы два-три месяца ходить по веселым домам? Я сообщу Тане, что это с добрыми намерениями. Уверен, она поймет.
Рихтер и Элкинс засмеялись. Мерсер не позволил себе подобной вольности. И конечно, не засмеялся и Александр.
– Прежде всего, у нас нет трех месяцев, – сказал он, допивая пиво. – У нас и пяти минут нет. А второе, – добавил он с суровым лицом, – моя жена вполне понимает все насчет публичных домов, если это необходимо. Мы едем туда сегодня вечером. Насколько это далеко? Пятьдесят километров?
– Сегодня вечером? – повторил Рихтер.
– Вечером бары будут полны. – Александр многозначительно посмотрел на Рихтера. – Неужели не знаешь, когда наилучшее время?
– Александр, забудь это, оставайся здесь, – сказал Рихтер, отводя взгляд. – Я знаю, что Таня чувствует ко мне, если говорить о моей собственной жене. И за это она никогда меня не простит.
– Хватит болтать, поехали. – Она прощала и кое-что похуже.
– Она будет думать, что я тебя испортил. Забудь. Я приставлю к тебе группу на всякий случай, чтобы ничего не случилось в мое дежурство. А ты оставайся. Поедем мы с Элкинсом. И я возьму одного из южных, Ха Сая, для перевода.
– Его в любом случае нужно взять. Я хочу с ним познакомиться. Какой джип мы возьмем?
Рихтер крепко потер лицо.
– Думаю, нам нужно обсудить это…
– Ох, да какого черта? Ты всегда так много болтаешь? Удивительно, как вообще кто-то уходит на задание. Пошли!
* * *
Александр не покидал квартиру Рихтера, даже чтобы глотнуть свежего воздуха. Он курил внутри, сидел внутри, а на ужин у них был суп фо – говяжий бульон с тонкой вьетнамской лапшой, и Александр едва заморил червячка. Рихтер спрашивал его, не хочет ли он отдохнуть, помыться, но тот хотел одного: чтобы стемнело и они могли выехать.
И когда стемнело, они поехали в Плейку. Дорога была немощеной, но прямой. Им хватило часа.
Как и в каждом крупном городе, все полуразрушенные бары, за которыми скрывались грязные бордели, располагались в одном небольшом районе узких улочек на краю деловой части города, вдоль небольшой мутной реки, разлившейся после дождей. И дома терпимости словно плыли, как утки, длинным рядом, помогая потребителям сделать пьяный выбор. И это весьма облегчало задачу четверым мужчинам, искавшим Мун Лай. Александру хотелось бы иметь ее фото, но у него была лишь фотография Энтони, которую он мог везде показывать. Они разделились. Элкинс и Ха Сай, воин-хмонг, взяли на себя одну половину баров, Александр с Рихтером – вторую. От Ха Сая они узнали, как спросить на вьетнамском: «Здесь работает молодая девушка с восемью пальцами?»
Опустив голову, они шли от бара к бару, входили в узкие двери с красными занавесками, в маленькие прокуренные комнаты, брали немного пива, разговаривали с хозяйками, быстро оглядывая девушек, сидевших на стульях и ждавших клиентов вроде Рихтера и Александра. На этих темных грязных улочках было множество подобных заведений. Александр пытался вытирать ноги, прежде чем входил в бары, но это было бесполезно, грязь постепенно затвердевала, как цемент, на его подошвах. Лампы мигали, мужчины смеялись, откуда-то доносился шум драки. Александр с Рихтером уже безуспешно обошли семь заведений.
В восьмом мадам, пожилая вьетнамка, хлопнула себя по груди и воскликнула:
– Ах, Мун Лай! Dien cai dau! Dien cai dau!
Рихтер прошептал:
– Динки дау. Говорит, она сумасшедшая.
– Скажи ей, – велел Александр, – это нам не поможет. Знает ли она девушку?
Судя по всему – да, мадам хорошо знала эту девушку.
– Где она?
Они не смогли узнать это у нее. Александр достал сто долларов. Мадам стремительно заговорила на вьетнамском вперемешку с английскими словами, потянулась к деньгам.
– Я не видеть ее! Она уйти! Я не видеть! Она ходить! Говорила вам! Dien cai dau!
– Скажи ей, она не получит сотню, если будет твердить «я не видеть ее».
Александр остался в баре, пока Рихтер поспешил на поиски Элкинса и Ха Сая. Им нужно было, чтобы Ха Сай поговорил с мадам.
Когда Рихтер ушел, мадам провела перед курившим и вежливо отказывавшимся Александром самых красивых и молодых девушек.
– Пока ты ждешь. – Мадам продолжала говорить на ломаном английском. – Недолго будет. И тридцать пиастров.
Девушки – в разной степени обнаженности и показавшиеся Александру весьма далекими от совершеннолетия – старались соблазнить его дешевизной разнообразных услуг.
– Какого черта вас так долго не было? – спросил он, когда трое мужчин наконец появились в баре.
Ха Сай заговорил с мадам. Когда он закончил, Александр отдал чуть не упавшей в обморок от счастья сто американских долларов. Они вышли на воздух и остановились у невысокой деревянной ограды вдоль коричневой реки.
– Она мало знает, – сказал Ха Сай, крошечный горец с жесткой морщинистой кожей, стоявший неподвижно, как камень.
Элкинс сказал Александру, что Ха Сай был самым успешным солдатом в их вылазках, потому что враг просто не замечал его, пока тот не перерезал ему горло.
– Она сказала, Мун Лай работала у нее два или три года.
– Два или три года? Да сколько же ей лет?
– Никто не спрашивает. Все равно правды никто не скажет.
Элкинс сказал:
– Ей могло быть двенадцать. Или двадцать два.
Александр покачал головой:
– Наверное, не двенадцать все-таки?
Ха Сай молчал, не моргая и никак не реагируя.
– Она была тихой девушкой, – продолжил он, – всегда делала то, что ей велели, никогда не жаловалась, никогда не отказывалась от работы, но у нее было лишь несколько постоянных клиентов. Она жила в самой дальней и в самой маленькой комнате наверху. Мадам сказала, что, даже когда у Мун Лай было два глаза и она была хорошенькой, «мужчины к ней не возвращались». Кроме одного – и это был тот солдат с фотографии, и он к ней вернулся, когда у нее остался только один глаз, и заплатил кучу денег за то, чтобы она просто жила в той комнате и не принимала клиентов. Он был очень щедр, сказала мадам.
Она еще сказала, что Мун Лай могла иной раз исчезнуть, ничего не сказав, – на две или три недели. А потом могла появиться, попросить свою прежнюю комнату и работала без жалоб. Именно поэтому мадам считала ее сумасшедшей. Она просто приходила и уходила когда хотела. В последний раз мадам видела ее в начале весны. И всё. Мадам думает, может, девушка умерла или забеременела и не может работать.
