Текст книги "Летний сад"

Автор книги: Полина Саймонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 58 страниц)

Татьяна села на стул. Они старались говорить как можно тише. Пьяницы прислушивались.

– Я просто работаю еще одну смену, малыш, вот и все, – сказала Татьяна. – Рождество. Нам не хватает людей, мы очень заняты. Сейчас многие страдают. Всем очень, очень плохо.

– Ох, пожалуйста, – сказал Энтони. – Ты вчера выставила меня из дому. Думаешь, я ребенок? Вчера папа сказал, что работает и приедет поздно. Сегодня ты работаешь и не едешь домой. Вы с прошлой недели ссоритесь. Думаешь, я не вижу, что происходит? – Он уже почти плакал. – Пожалуйста!

Татьяна обхватила его лицо ладонями. Он был уже почти на семь дюймов выше ее и на пятьдесят фунтов тяжелее, и все же он замер, прижавшись лбом к ее шее, словно ему было три года. Александр сидел, упираясь локтями в колени, глядя в пол. Он слишком хорошо это понимал.

– Завтра у меня в школе рождественский концерт, – сказал Энтони.

Татьяна кивнула:

– Я знаю. Я приду.

– Мам! – воскликнул Энтони. – Ты расстроена из-за папы? Пожалуйста, не сердись на него из-за…

– Энтони! – Это Александр. – Ни слова больше!

– Да, Энтони, – согласилась Татьяна. – Ни слова больше.

Ее вызвали. Приехала еще одна «скорая». Татьяна попыталась высвободиться:

– Малыш, извини. Я скоро буду дома. Но сейчас мне действительно нужно поспешить.

Татьяну позвала сестра «скорой». Один из пьяниц попытался подойти ближе. Кого-то окровавленного быстро провезли на каталке. Александр не мог смотреть на Татьяну. Он понимал, что она ждет от него помощи с Энтони, но не шелохнулся, пока она не окликнула его по имени.

– Энтони, – сказала Татьяна, – скажи отцу, что я должна идти.

– Он здесь, мам, – возразил Энтони, – скажи ему сама.

Александр встал. И очень тихо сказал ей:

– Все как всегда – ты можешь обойтись без всех нас, грешников, ведь так? – И буквально физически оттащил Энтони от матери. – Пойдем, дружок, – сказал он. – Мама занята. Поехали домой. Смотри, что я купил сегодня. – Он достал пакетик М&М. – Видел такие? С орехами. Чего только не придумают… Хочешь попробовать?

В комнату ожидания ворвался Дэвид Брэдли в хирургическом халате.

– Боже, да где же она? – И увидел ее. – Татьяна, пожалуйста! – крикнул он. – Скорее!

– Не тревожься, сынок, – сказала сыну Татьяна, вставая. – Отец о тебе позаботится. Езжай домой.

Она даже не посмотрела на Александра, убегая.

После восьми утра в пятницу Татьяны еще не было дома. Александр ждал до девяти. Концерт у Энтони был в половине десятого. Александр поехал в школу, увидел, как подъезжает ее машина. Он нашел жену в битком набитом зале, все еще в медицинском халате, и она даже не заняла для него место! Ему пришлось стоять сзади. Вышел директор, играло пианино, дети пели, выступала джаз-группа… Александр наблюдал, как она аплодирует сыну, как встает, фотографирует, даже разговаривает с другими родителями о том, как здорово постарались дети, играя рождественские сценки. Дети разошлись по классам, а Татьяна исчезла в уходящей толпе. К тому времени, как Александр ее нагнал, она уже была рядом со своим «тандербердом». Александр хлопнул ладонью по закрытой дверце машины:

– Таня!

Она опустила голову:

– Позволь мне открыть машину, пожалуйста.

– Нет. Можем мы все решить как взрослые люди?

– Решить что?

Он наклонился к ней:

– Что ты вытворяешь?

– Ничего, а ты что творишь?

Они мгновение-другое смотрели друг на друга, прежде чем он отвел взгляд. Татьяна выглядела крайне усталой. Она даже не могла стоять прямо.

– Ты закончила работу в семь? – тихо спросил он, стоя рядом, желая коснуться бледной щеки, светлых бровей…

– Да.

– Почему ты не вернулась домой?

– Почему ты не вернулся домой?

– Я вернулся домой, – возразил Александр, и его пальцы потянулись к ее лицу. – Пойдем. Поехали. Я сегодня утром не работаю.

– Вот как? Отлично! – сказала Татьяна, уклоняясь от его рук. – Только вот что – я не хочу разговаривать с тобой.

– Знаю, – кивнул Александр.

Теперь уже не было вопроса о том, что ей солгать так, чтобы она поверила. Теперь возник вопрос, какую часть правды сообщить ей, чтобы она вообще когда-либо верила ему.

– Я знаю, что ты не хочешь, но ты должна со мной поговорить. – Он коснулся ее предплечья. – Давай же не будем разбираться во всем посреди школьной стоянки. Все эти люди…

Другие родители спешили к своим машинам, весело обсуждая планы на Рождество, подарки детям, чудесную погоду, катание на санях. Александр и Татьяна молча стояли, давая им пройти мимо.

– Я знаю, ты расстроена из-за меня…

Она вскинула руку, останавливая его.

– Что ты хочешь делать? – спросил Александр, протягивая к ней ладони. – Продолжать вот так? Не разговаривая? Но со временем тебе все равно придется со мной заговорить, так?

– Нет, – ответила Татьяна, чуть заметно качая головой и открывая дверцу машины. – Я уже все сказала.

«Да как ты могла все сказать, я и трех слов не услышал с субботы», – хотелось крикнуть Александру.

– Поехали домой, – умоляюще произнес он. – Ты можешь кричать, можешь делать все, что…

– А что, похоже на то, что я могу кричать или делать все, что угодно? – Татьяна стояла у открытой дверцы машины. – И нужно ли мне кричать?

Она выглядела так, словно могла вот-вот упасть или потерять сознание, если не сядет. Александр хотел поддержать ее, прикоснуться к ней, но она вскинула руки, словно хотела, чтобы он исчез с ее глаз.

– Нет.

Татьяна прислонилась к машине, скрестив руки на груди, и закрыла глаза.

– Открой глаза.

Она открыла их. Они потемнели, как Черное море.

– Таня… – Александр не хотел, чтобы у него сорвался голос… пока что. – Детка, прошу тебя. Поехали домой. Позволь мне объясниться, позволь поговорить с тобой…

Она покачала головой:

– Нет. Хватит с нас разговоров. А кроме того, мне нужно поехать в миссию.

– В миссию? – Он нахмурился. – Ты только что отработала двадцать четыре часа подряд. Ты должна поехать домой и выспаться, так?

– Нет. Маленькие дети не понимают этого, и им нет дела до моего сна. Дети ждут.

– Да, безусловно ждут, – согласился Александр, сжимая кулак и наконец отступая от нее. Она всегда знала, что сказать, чтобы заставить его отступить. – Твой сын, а он наше настоящее дитя, тоже все ждал и ждал.

– Но его отец с ним, заботится о нем, разве нет?

– Ему нужна его мать.

Она тоже сжала кулаки и шагнула к нему. Александр раскрыл объятия:

– Иди сюда. Я здесь.

– Конечно здесь, – сказала Татьяна. И глубоко вздохнула. – Александр, когда ты просил меня выйти за тебя замуж, понимал ли ты, что наш брак может продлиться больше одного лунного месяца?

– Я надеялся.

– Нет, я так не думаю. Да, ты сказал тогда, что мы можем сделать это сейчас, мы можем поступить правильно, но ты думал, что это будет недолго. Возможно, с год, между твоими отпусками. А сам пытался выбраться из России в Германию. Я не утверждаю, что для меня это не было реальным, но, в конце концов, чего ради было еще жить? Ты не старался найти меня, не старался остаться в живых ради меня, не хотел потратить жизнь на советских полях. Просто выбрал меня. Как благородно! Но это ведь не короткое время в Лазареве, да? Это день за днем, и месяцы, и годы, и все минуты между ними, только ты и я, один мужчина и одна женщина в едином браке.

– Я прекрасно понимаю, что это такое, Татьяна.

Ее тихий голос давил на его сердце, как бетонная глыба.

– Понимаешь? Жениться – это не то же самое, что выпить стакан воды. Это не притворная жизнь во время войны или притворный советский брак, и мы двое против НКВД, с притворным советским выбором. Это настоящая американская жизнь. Она полна выборов, полна свободы, возможностей, денег, конфликтов, постоянного напряжения. В ней есть страдания, когда мы не можем получить то, чего, как мы думаем, заслужили, и это нас терзает. – Она помолчала немного. – И в ней есть соблазны.

– Таня, хватит. Только не на парковке. Я хочу поехать домой.

– Ты хочешь поговорить обо всем дома? – Ее глаза снова потускнели. – В доме, где я так много работаю, чтобы создать для тебя убежище от остальной части твоей жизни? В раю, который я создаю для тебя, куда ты можешь прийти и обрести покой? – Она покачала головой. – Не думаю, что тебе хочется говорить об этом там.

– Хочется.

– Александр Баррингтон! Мой друг, мой муж, мне кажется, ты невнимателен. Я говорю не о любви. Рихтеру тоже кажется, что он любит Викки. А Викки думает, она любила каждого парня, с которым имела дело. Любовь как раз и похожа на стакан воды. Ты мне шептал о Напе. Да в Напе, на белом пляже, совершенно незнакомые люди могут любить друг друга! – воскликнула она. – Собакам ничто не мешает совокупляться в Напе. Фруктовые мушки спариваются в Лазареве. Любить так легко!

Он стоял, почти не дыша, не моргая, слушая, как она смывает все краски с его жизни.

– Я говорю не о любви, – повторила Татьяна.

– Это ясно. Но можешь ты не говорить о ней в другом месте, не на стоянке? Можем мы поехать домой? Дом пуст. Энт в школе.

– В том доме нет покоя.

– Ох, я знаю. Ты забрала его с собой. Но я все равно хочу вернуться туда.

Татьяна окинула его высокомерным взглядом, что ей здорово удалось, учитывая разницу в росте.

– Ты думаешь, что хочешь делать, что тебе захочется, а потом везти меня домой?

– Таня, если ты позволишь мне объясниться, все будет в порядке. Я все улажу. Потому что я не сделал ничего плохого.

– Нет?

– Нет, – решительно произнес он, сделав непроницаемое лицо. – Но, пожалуйста, давай поедем домой, чтобы я смог…

Татьяна шагнула к нему и подняла к нему серьезное лицо, жаждущие глаза – на залитой солнцем парковке у школы Энтони, холодным декабрьским утром – и положила ладони ему на грудь.

– Александр, – прошептала она, – поцелуй меня.

Он невольно задохнулся.

Ее пальцы стиснули его рубашку над сердцем, ее вопрошающие, полные надежды и боли глаза наполнились слезами.

– Ты меня слышал, – выдохнула она. – Мой муж, отец моего ребенка, моя жизнь, моя душа, поцелуй меня честными губами.

Команда коронера вряд ли появилась бы скоро, чтобы отмыть Кармен от стен их дома. Александр стоял перед выбором. Или он поцелует ее, или отступит. Но в любом случае ему конец.

Потому что это был шах и мат.

Александр чуть отступил:

– Татьяна, это глупо. Я прошу и прошу, поедем домой и покончим с этим. Я отказываюсь делать это на публике.

Он не мог смотреть на нее.

Татьяна села в «тандерберд» и умчалась со стоянки.

Детка, на улице холодно

Татьяна так и не пришла домой в ту пятницу. В следующую среду было Рождество. В понедельник прилетали Викки, Рихтер, Эстер и Роза, чтобы провести Рождество с ними. И что им делать?

Александр звонил ей в миссию, звонил в госпиталь, но она не подходила к телефону и не перезванивала.

– Извини, Александр, – говорили ему Эрин и Кассандра. – Она занята, она в хирургии, она в первой травматологии, она во второй травматологии, у нас одна автоавария за другой, один сердечный приступ за другим, даже ножевое ранение! Она не может подойти к телефону!

Они с Энтони не могли сидеть в пустом доме. Отправились ужинать и в кино, посмотрели «Вторжение похитителей тел». Они почти не разговаривали.

Огоньки на елке не включали, и Александр забыл включить наружное освещение. Вернувшись в одиннадцать, они едва могли вообще рассмотреть свой дом на вершине Джомакса. Их маленький маяк бы черным как смоль и внутри и снаружи.

Александр снова позвонил ей. Он подумал о том, чтобы поехать в госпиталь, но они уже три раза безрезультатно говорили и на парковке, и в комнате ожидания. На вторую ночь он просто не мог спать в их кровати. Он курил, пока уже не смог что-то видеть сквозь ядовитый дым, и до утра субботы оставался на диване.

Потом дежурная в приемном отделении сказала ему, что Татьяна уехала из госпиталя в семь, и Александр ждал, но, когда она не появилась дома к девяти, он отправился на работу, прихватив с собой Энтони, не желая, чтобы мальчик сидел в доме один.

Сын так мрачно молчал, сидя в углу приемной, что Александр просто не мог отправиться на назначенные встречи. «Пройдись по магазинам, Энт, купи мороженого; вот, возьми деньги, купи себе что-нибудь…» Но Энтони не двигался с места.

Этим вечером в строительной компании Баррингтона должен был состояться прием в эффектном доме новой конструкции, который только что закончили. Пригласили сто пятьдесят гостей. На кону стояло многое, как, например, весьма желаемое предложение построить здание для престижного конкурса строителей пятьдесят девятого года.

В четыре пополудни Александр и Энтони вернулись домой, чтобы собраться. Татьяны не было.

Однако она побывала дома, потому что все тарелки, что стояли в буфете и шкафчиках, валялись разбитыми на линолеуме. Все тарелки. И все чашки и блюдца тоже. Дадли, Кармен, их брак – на полу в их доме.

Александр и Энтони мрачно уставились на этот хаос, на это безумие.

«Таня, ты простишь мне то, что я оказался в тюрьме?»

«Да».

«Ты простишь мне мою смерть?»

«Да».

«Ты простишь мне…»

«Шура, я прощу тебе все».

– Кто-то дома был, – решил Энтони, бросая куртку на вешалку. – Только я не думаю, что это была моя мама.

Им понадобилось больше часа, чтобы собрать все осколки.

Когда Александр вошел в спальню, чтобы переодеться, он испустил страдальческий стон. На их одеяле, на их кремовом одеяле с бутонами роз лежали длинные, печальные пряди светлых волос Татьяны. Просто срезанные кое-как, они лежали спутанной грудой. А самый острый армейский нож Александра, из синеватой ружейной стали, валялся на полу поблизости.

Александр долго сидел на кровати, положив руки на колени, а по радио звучала «Sposa son disprezzata»[10]10
  «Я жена, и я презираема» (ит.). Ария из оперы «Баязет».


[Закрыть] Вивальди. Александр был просто потрясен реакцией безмятежной женщины, которую, как ему казалось, он так хорошо знал, на то, что он принес в их тихий дом подобную войну… Он ведь думал, что это, как и все прочее, приведет в худшем случае к стычке… Но это была война. Fida son oitraggiata…[11]11
  «Верна и унижена…» (ит.)


[Закрыть]

И мысленно он постоянно слышал тихий голос Татьяны, твердый, как гвоздь, говорящий: «Александр Баррингтон, мой друг, мой муж, мне кажется, ты невнимателен».

Просто невозможно, чтобы происходило такое! Сердце Александра отчаянно болело. Это невозможно! Подлинная жизнь не может их перемолоть. Они выше этого, разве не так? Они – Александр и Татьяна. Они проползли на животах через замерзшие океаны, через целые континенты ржавых копий, с них сдирали кожу за их грехи, их били и обескровливали – и все для того, чтобы они снова добрались друг до друга. Такого просто не могло произойти.

Когда Александр принял душ и собрался, убрал волосы Татьяны в свой комод и вышел из спальни, он сказал сыну:

– Энт, что-то мне подсказывает, что мама сегодня не пойдет на прием. А ты чем хочешь заняться? Я-то должен пойти.

На прием был заказан банкет, а в их доме не оставалось еды, кроме «Спэма» – дешевых мясных консервов, американского дара по ленд-лизу умирающему от голода Советскому Союзу, – Татьяна всегда держала под рукой эти банки. И теперь Энтони ел этот «Спэм» вилкой прямо из жестяной банки. Сидя на диване, Энтони посмотрел на отца и сказал:

– Она нас бросила, да?

И заплакал.

У Александра сжалось горло; он сел рядом с сыном:

– Она не бросила нас. Она не бросила тебя.

Кто-то устроил ему некую чертову трахеотомию.

– Тогда где она?

– Как ты думаешь, если бы я знал, я сидел бы сейчас здесь, прием или не прием? – сказал Александр. – Я не знаю.

– Ох, папа…

– Энт, мне так жаль… Твой папа вел себя плохо, и мама очень расстроена. Я не собираюсь все подслащивать для тебя. Но не тревожься, она вернется, вот увидишь.

– Как она вернулась за тобой?

Александр постарался говорить легким тоном:

– Да, что-то вроде того. – Он растрепал сыну волосы. – А теперь идем. Там будет нормальная еда, на приеме.

– «Спэм» и есть нормальная еда, – возразил Энтони, заглядывая в банку. – Эта была последняя. Я их ем с прошлой недели. Это да еще ее сухой хлеб, что оставался.

– Хорошо, что мы можем купить еще «Спэм» и хлеба, – сказал Александр, когда они уходили.

На этот раз он включил огоньки на елке, огни на доме, на крыльце – на случай, если она вернется раньше, чем они. Что такого случилось вчера, что довело ее до подобного безумия, которое он нашел в доме? Энтони был прав: женщина, которая расколотила тарелки и отрезала свои волосы его армейским ножом, не была Татьяной. Должно было что-то случиться.

Или скорее… что-то еще должно было случиться. Но что?

В грузовике Энтони сказал:

– Почему ты не можешь просто сказать маме, что виноват? Я всегда так делаю.

Александр уныло улыбнулся:

– Да в чем ты можешь быть виноват, Энтони? Ты знаешь, в глазах твоей матери ты ничего дурного не совершаешь.

– Я иногда делаю что-то такое, что ее расстраивает, – пожал плечами Энтони. – Ну, как та драка с парнем Мескером. Но ты же знаешь, какая она. Она просто хочет услышать, как ты признаешь, что виноват, и сразу тебя прощает.

– Думаю, на этот раз ей может понадобиться нечто большее, чем простое «я виноват».

Конечно, она не появилась на приеме. Александр, разбитый, измученный, в ярости, сходил с ума. Без нее он ходил между гостями, пил, изображал общительность, гостеприимство, да, этот дом, да, угощение, да, его сын хорош собой, а сын сидел на кушетке и не прикасался к еде, а все остальные вопросы звучали одинаково: «А где Таня?», – а Александр каждые пять минут уходил в маленький кабинет и звонил всем, кого знал и кого не было на приеме. «Нет, – отвечали ему Кэролайн и Кассандра, – мы не знаем, где она». «Нет, – говорили ему Эрин и Хелена, – мы не знаем, где она». «Нет, – сказала Франческа и лишь после паузы добавила: – Я не знаю, где она». Он продолжал спрашивать из-за этой паузы, но она повторяла, что ничего не знает. Он даже позвонил в Нью-Йорк, Викки, там ведь уже было утро. Викки явно была не в настроении, но тоже ничего не знала.

– Ты что, потерял Таню? – спросила она. – Не беспокойся. Далеко не уйдет. Но постарайся найти ее до того, как я приеду в понедельник.

Где же она была? Она могла свалиться где-нибудь, потерять сознание на дороге. Как она могла подвергнуть такому сына? Мальчик ведь ни при чем; зачем заставлять страдать его?

Вечеринка шла к концу, к одиннадцати все разошлись. Поставщики банкета навели порядок. Линда помогла все закрыть. Когда она желала Александру спокойной ночи, в ее глазах светились сочувствие и жалость.

Они с Энтони не разговаривали по дороге домой. Александр мысленно перебирал то, что, пожалуй, мог бы сказать ей или что сделать, если она окажется дома, – притом что Энтони будет достаточно близко. Но когда они приехали, а ее машины у дома не было, Энтони просто обезумел, зато Александру стало легче. Он не хотел встречаться с ней на глазах сына.

Напряженный и отстраненный, Энтони включил телевизор, но там ничего не было. Слишком поздно. Он смотрел на цветные полоски и цифры, мелькавшие на экране. Александр сел на диван рядом с ним. Их плечи соприкасались.

– Энт, ложись спать.

– Я хочу подождать ее.

– Я подожду. А ты иди в постель.

– Я тоже подожду.

– Нет.

Энтони хотел заговорить.

Александр встал:

– Иди в постель, Энтони. Это не просьба.

Энтони тоже встал.

– Ты собираешься ждать долго, – без выражения произнес он, проходя мимо отца. – Я кое-что знаю об этом. И как и до того, она не вернется.

Чего он не сказал, но явно хотел сказать и что Александр услышал и почувствовал, звучало примерно так: «Она не вернется, как в прошлый раз… и во всем виноват ты – как в прошлый раз».

Когда Энтони уже лежал в постели, Александр зашел к нему и сел рядом, поглаживая сына по спине, по плечам, по ногам. Он наклонился, коснулся черных волос Энтони. Мальчик лежал на животе, отвернувшись.

– Который час? – глухо спросил Энтони.

– Половина первого.

Сын застонал.

– Энтони, ты ведь хочешь, чтобы твои мама и папа постарались все уладить? Тогда предупреждаю: если твоя мама вернется сегодня, не выходи из своей комнаты. Взрослым необходимо разобраться во всем по-своему. Ты должен сидеть здесь, спрятать голову под подушку, спать или делать что считаешь нужным, но ни при каких обстоятельствах я не желаю видеть, что ты открываешь дверь. Ты меня понял?

– Почему? Тарелок не осталось, бить нечего.

Александр прижался губами к голове сына.

– Ты хороший мальчик, приятель, – прошептал он. – Просто сиди в своей комнате.

Он позвонил в госпиталь.

– Эрин, пожалуйста, – сказал он, задыхаясь на каждом слове. – Скажи мне, где она.

– Александр, я не знаю. Мне очень жаль. Я бы тебе сказала. Клянусь, я бы тебе сказала. Но видит бог, я просто не знаю.

Час ночи, а ее все еще нет.

Он вышел наружу и в темноте, чувствуя себя одиноким, при свете слабой желтой лампочки на террасе стал рубить дрова. У них не было камина, но он рубил дрова для каминов в домах, которые строил, чтобы сделать их более привлекательными. Дрова в камине в день переезда. Просто небольшая деталь от строительной компании Баррингтона, без дополнительной платы.

Он все время слышал ее голос в своей голове. «Александр, я знаю, ты потерял всех, кого когда-либо любил, но ты не потеряешь меня. Клянусь тебе своим венчальным кольцом и моим девичьим кольцом, которое ты сломал, что всегда буду тебе преданной женой».

Она сказала ему это однажды в Лазареве.

В пустыне было холодно этой декабрьской ночью. Александр не надел ничего, кроме рабочих штанов и черной армейской футболки, но это было как раз то, что нужно. Работа частично избавила его от ярости, от грызущей тревоги, от лишающего сил страха.

Что, если это то, чего они не смогут исправить?

Что, если она снова не вернется домой сегодня?

У Александра совсем не осталось здравого рассудка, совсем.

Топор опускался все быстрее и быстрее. Александру хотелось довести себя до физической слабости; он не доверял себе. Постанывая от боли, он опускал топор на сухие бревна, пока в его легких не иссяк воздух.

Он услышал шум. О боже… гравий! Это ее машина на подъездной дороге. Александр отшвырнул топор и побежал вокруг дома, под навес для машин, куда она как раз въезжала, – Татьяна и вздохнуть не успела, как он уже был рядом. Схватил ее и встряхнул. Он задыхался, не мог говорить, и она молчала.

– Где ты была, черт побери? – зарычал он, тряся ее безвольное тело. – Да ты хоть представляешь… понимаешь, что пришлось испытать Энтони? Боже мой… да ты хоть на одну чертову секунду задумалась… хотя бы о нем?

Он тряс ее, но все слабее и слабее, а потом его руки обняли ее, сомкнулись вокруг нее. Он прижал ее к груди:

– Боже мой, где же ты была?

Он дрожал с головы до ног.

– Отпусти меня, – сказала она незнакомым голосом. – Убери от меня руки!

Александр отступил, просто отшатнулся.

С ленинградским холодом и блокадным лицом, с горьким проклятием в глазах Татьяна стояла, прислонившись к красному автомобилю. На ней были розовые брюки капри и короткий розовый пуловер. Она выглядела разбитой, словно не спала несколько дней; темные круги под глазами, бледные губы, ввалившиеся щеки, а волосы! Ее волосы… они исчезли, обрезанные до самой шеи. Они теперь слегка вились и выглядели взъерошенными. Александр боялся, что она вообще подстрижется по-военному, но она просто изменила свою жизнь и стала другой женщиной. Эта новая женщина, похоже, едва держалась на ногах. Может, из-за розовых туфель на высоком каблуке. Это была его вторая мысль после потрясения из-за волос. Исчезнув на три дня, растворившись, потерявшись, она вернулась домой в половине второго субботней ночи, в розовых капри и розовых туфлях на шпильке…

Татьяна стояла около машины. Александр задыхался в нескольких футах от нее. Было холодно, но его охватил жар.

– Где ты была, черт побери? Отвечай.

– Где был ты? Ты мне ответил?

– Ты ни о чем меня не спрашивала!

– Мне и не нужно было, так?

Моргая, он отступил еще на шаг:

– Тебя с четверга не было дома. Где ты была?

– Я не обязана тебе объяснять, – с трудом владея собой, произнесла она. – Так что хватит разговаривать так, словно я что-то тебе должна. Я ничего не должна.

– Ты ничего мне не должна? – Его голова дернулась, все тело дернулось от усилий сохранить власть над эмоциями. – Ты с кем разговариваешь, Татьяна? – грозно прошептал Александр.

– С тобой, Александр, – ответила она язвительно. – Я говорю с тобой. Потому что совершенно очевидно, что ты ничего мне не должен.

Он постарался не отвести взгляд. Постарался, но не сумел.

– Это неправда.

– Хватит болтать! Хватит. Хватит. – Ее голос становился все ниже и ниже. – Я больше не могу. – Она прижалась к машине, опустив руки вдоль тела. – Я не знаю, что происходит, что случилось с нами. Я ничего не понимаю! Но я так больше не могу. – Она задрожала. – Ты должен уйти из этого дома.

– Что?

– Ты слышал.

– Тебя не было три дня. Ты являешься в половине второго ночи на этих долбаных каблуках и заявляешь мне, что я должен собрать вещички? Где ты была?

Его голос все повышался и повышался. Он сделал шаг к ней, потом второй.

– Я уже на все ответила.

– Ты не ответила ни на что, черт побери!

Татьяна прижала кулаки к груди. Она все так же стояла у машины, и хорошо, потому что она уже почти падала. Схватившись за ручку дверцы, Татьяна наклонилась и сбросила туфли. И стала совсем маленькой. И сердце Александра, обожженное, израненное, разъяренное, стало беспомощным перед ней.

– Вчера в экстренном приемном… – начала она, но Александр перебил ее:

– Нет. Только когда ты скажешь, где была сегодня.

– Ужинала с Дэвидом Брэдли.

Лодка со всеми ее парусами, рулем и якорем выскользнула из-под Александра.

– Ты ужинала с Дэвидом Брэдли? – медленно повторил он.

– Верно.

Он помолчал.

– Похоже, это был очень долгий ужин, – выговорил он наконец.

– Так и есть. А теперь, когда это нам не мешает, позволь рассказать тебе о прошлой ночи. Прошлой ночью привезли твою подругу Кармен Розарио и ее мужа в сопровождении полиции после ножевой драки. Это была домашняя ссора, вышедшая из-под контроля. Похоже, Куберт ударил Кармен ножом, а она в ответ ударила его. У него была рана на плече, ничего серьезного. Мы ему помогли – к несчастью для тебя, потому что она не стала вдовой.

Александр только и смог сказать:

– Она мне не подруга…

– Нет?

– Нет.

Татьяна все так же опиралась на машину.

– Судя по всему, Кармен… – У нее сорвался голос. – Я знаю это, – с фальшивым спокойствием продолжила она, – потому что предпочла не заниматься раной Кармен… уверена, ты поймешь деликатность ситуации… и вместо того занялась Кубертом, и он, будучи возбужден, рассказал мне больше, чем намеревался, я так думаю. Если верить Куберту, его жена была одержима мыслью, что мужчины постоянно испытывают похотливую страсть к ее… ну… довольно выдающейся груди.

Татьяна умолкла.

Александр отступил на три фута. Хотя предпочел бы отступить на три континента.

– И Кармен просто не могла удержать свои титьки в блузке. Это стало проблемой с самого начала. Куберт надеялся, что замужество исцелит ее, но, увы, этого не случилось, и в результате он уже год страдал приступами импотенции и часто уезжал из дому. Да, я согласна, стоит покачать головой. Я тоже подумала, что он слишком разоткровенничался. И я бы не стала пересказывать тебе все это, – продолжила Татьяна, – если бы оно не имело отношения к дальнейшей истории. Представь себе удивление Куберта, когда он вчера, вернувшись из Лас-Вегаса, услышал от жены, что она беременна.

Александр слушал внимательно, хмурясь, чувствуя, что его ждет нечто худшее – как будто не хватало того, что уже есть. Он вскинул руку:

– Лучше тебе остановиться на этом.

Татьяна продолжала, словно и не слышала.

– Куберт и Кармен обменялись парой слов. – Ее полный ярости голос звучал напряженно. – Куберт, как любой нормальный муж, услышав о беременности жены, естественно, попытался ударить ее ножом в грудь. – Татьяна помолчала; Александр подумал, что это для усиления эффекта, хотя в том не было необходимости, все и так уже раскалилось до предела. – Тогда, и только тогда, когда ее грудь заливалась кровью, Куберт поинтересовался, чей это ребенок. Потому что, понимаешь, он знал, что это не может быть его дитя. И ты только представь, Александр, – сказала она уже не так сдержанно, не так ровно, стискивая ручку дверцы. – Представь, что Кармен сказала Куберту?

Александр онемел. И еще ему хотелось оглохнуть. Так вот почему она перебила все тарелки. Вот почему обрезала волосы. Теперь он понял. Воистину безумие. Дадли лишился жизни, угрожая его семье. Но что Александру делать сейчас?

– Почему ты просто не вышла в комнату осмотра, – сказал он наконец, – и не поговорила с Кармен? Один вопрос – и ты поняла бы, что она лжет.

– О, я бы спросила. Но, получив удар в огромную грудь, Кармен лежала без сознания, так что трудновато было узнать что-нибудь, разве что группу ее крови.

Она издала стон такого гнева и отчаяния, что Александру и самому захотелось за что-нибудь ухватиться.

– Таня, – сказал он, вздохнув так глубоко, как никогда в жизни. Ему ничего не оставалось, кроме как выдержать все это, но он просто не мог сам поверить в то, что собирался сказать жене. – Да, в прошлую пятницу я был с ней, но у нас не было секса!

Татьяна сломалась.

Александр беспомощно стоял, а потом подошел к ней, пытаясь взять за руки. Она ударила его прямо в челюсть и пошла прочь, босая по щебенке. Немного поколебавшись, Александр пошел за ней, догнал у террасы, попытался задержать, успокоить, как он делал так много раз, когда она бывала расстроена, а он ее обнимал, чтобы ей стало лучше.

На этот раз лучше не стало.

Татьяна не сказала: «Оставь меня в покое», что он бы понял. Она крикнула:

– Не прикасайся ко мне!

Этого Александр понять не мог.

Он убрал руки.

– Позволь рассказать, что было.

– А что, похоже на то, что я хочу что-то слышать? – закричала она, поворачивая обратно к машине.

– Если бы ты вчера пришла домой вместе со мной, – сказал Александр, идя за ней, – я бы тебе все объяснил. Я бы рассказал тебе правду до того, как ты услышала всю эту дрянь от Куберта, который ничего не знает. Сколько раз я просил тебя вернуться домой?

Она стремительно повернулась к нему:

– Ты всю неделю прятал от меня свой лживый взгляд! Ты кричал на меня последние семь дней! Я чуть не оглохла от твоих криков! И что еще мне нужно услышать, как ты думаешь? Подробности? Ох да, пожалуйста, угощайся!

Очень тихо Александр сказал:

– Детка, я так виноват…

Они стояли в футе друг от друга. Он опустил голову, почти касаясь подбородком груди.

– А что насчет среды? – спросила Татьяна. Лицо она закрыла ладонями.

Он с трудом мог смотреть на ее содрогающееся тело.

– В среду я собирался снова с ней встретиться, но ты знаешь, что я этого не сделал. Я вернулся домой.

– Зачем встретиться? – спросила Татьяна в ладони. – Скажи своей жене, Александр… зачем ты хотел снова встретиться с той?..