Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 58 страниц)
Первый промежуточный эпизод. Сайка Канторова, 1938 год
Мы – дети страшных лет России…
А. Блок
Паша
Паша Метанов всегда сам чистил пойманную им рыбу, даже когда был совсем еще маленьким. Он не просил о помощи бабушку и даже маму, которая готова была бы не только рыбу, но и зубы ему чистить, и ноги мыть всю жизнь, если бы он ей позволил, – потому что Паша был ее единственным сыном. Он и Таню не стал бы об этом просить – потому что знал, что она этого делать не станет, да и не знает, как это делается. Когда ему было пять, он попросил деда показать ему, как чистят рыбу, и с тех пор сам брал на себя эту грязную работу.
В тот вечер, когда они познакомились с Сайкой, у них была уха из пойманного Пашей окуня. Паша его почистил, а Даша приготовила. Таня, никогда не ловившая рыбу, не чистившая ее и не готовившая, читала.
Они были втроем. Их дед рыбачил в одиночестве, пока еще было светло, а бабушка отправилась в гости к Берте и ее матери Бланке, что жили на той же улице.
– Ну и что мы думаем? Нам понравились новые соседи? – спросила Даша. – Стефан такой симпатичный парень.
– Даже если бы у него не было зубов, Даша, ты бы сочла его симпатичным, – заявил Паша. – А вот Сайка – да, симпатичная девочка. – Он улыбнулся.
Татьяна промолчала. Она вытаскивала кости из рыбы.
– Ох нет, – сказал Паша. – Ох нет, ох нет, ох нет. Даша, она молчит! Что это с ней? Что с тобой? – прогудел он. – Они тебе не нравятся?
Мысли Татьяны в этот ветреный июньский вечер были заняты лишь католической королевой Марго, пожертвовавшей жизнью ради того, чтобы устроить брак с протестантом Генрихом Наваррским, ради объединения французских католиков и французских протестантов, – веря, что никогда не найдет истинную любовь в той тюрьме, в которой она жила. Но Татьяна знала, что она найдет, и как именно. Ей хотелось вернуться к Марго и Ла Молю.
Ее брат и сестра перестали есть и уставились на нее.
– Я разве что-то сказала? Я ничего не говорила.
– Твое молчание просто кричит, – сказал Паша.
– А теперь она ничего не говорит, – откликнулась Даша. – Так что хватит задавать глупые вопросы.
– Ох, оставь ее в покое, Даша. Она просто завидует, – усмехнулся Паша и стукнул Татьяну по голове деревянной ложкой.
Ложка вылетела из его руки, выбитая быстрым ударом кулака Татьяны.
– Паша, если бы я завидовала каждой девочке, с которой ты поздоровался, я бы и дня не прожила.
Сверкнув живыми карими глазами, Даша сказала:
– Тогда к чему были те вопросы?
– Я просто хотела узнать, куда уехали Павловы, вот и все.
– А тебе какое дело?
– Я просто хотела знать. Если бы и узнала, то что?
– Я у них в доме видел большую картину с синим павлином! – воскликнул Паша. – Мне это показалось смешным.
Татьяна вскочила на стол и уселась на нем, скрестив ноги. Даша закричала, прогоняя ее. Татьяна не сдвинулась с места.
– Действительно, Паша! Они еще не разобрали вещи, они не вынесли вещи Павловых, но уже повесили картину с павлином. Действительно смешно! Тебе не кажется, что они, возможно, орнитофилы?
– Стефан сам немножко похож на павлина, – улыбнулась Даша. – С ярким хвостом, что привлекает меня как павлиниху.
– А как насчет Марка, твоего босса? – небрежно спросила Татьяна. – У него есть пышный хвост?
Вот теперь Паша захохотал. Негодующе покраснев, Даша столкнула Татьяну со стола.
– Что ты вообще знаешь? Не лезь в дела взрослых. Я бы предпочла, чтобы ты зарылась в свои глупые книжки.
– Это точно, Даша, – согласилась Татьяна, хлопая смеющегося Пашу по затылку и уходя, чтобы снова взяться за «Королеву Марго». – Поспорить могу, предпочла бы.
Кто такая Сайка?
Сайка была привлекающей внимание девушкой, с театрально чрезмерными чертами, словно создававший ее художник слишком быстро водил угольным карандашом, а потом бросил дело. Волосы и глаза – цвета дегтя, губы – рубиново-красные, зубы – снежно-белые. Высокие скулы, широкий лоб, острый нос и узкий подбородок. Сама по себе каждая черта выглядела неплохо, но все вместе производило эффект избыточности на слишком маленьком холсте, если стоять близко. Невозможно было отвести взгляд, но почему-то хотелось это сделать.
На следующее утро Сайка подошла к окну Татьяны.
– Привет, – сказала она, с улыбкой заглядывая внутрь. – Я разобрала вещи. Хочешь пойти поиграть?
Она что, серьезно? Татьяна никогда по утрам не выбиралась из постели.
– Можно мне залезть внутрь? Помогу тебе одеться.
Татьяна, уютно спавшая в одном белье, уже готова была согласиться, но что-то во взгляде Сайки остановило ее. Что это было? Глаза Сайки были слишком черными, чтобы рассмотреть зрачки, но что-то было в этих миндалевидных немигающих глазах и в том, как полуоткрылся крупный рот… Это озадачило Татьяну.
– Э-э-э… Я выйду через пять минут.
Татьяна задернула оконные занавески. Она спала в крошечной нише рядом со старой плитой, которой давно не пользовались. У ниши повесили эти занавески, так что Татьяна могла притворяться, что это ее спальня, а не отгороженная часть кухни. Ей было все равно. Это было единственное время в ее жизни, когда она спала в одиночестве.
Умывшись и одевшись, Татьяна не спеша пошла вместе с Сайкой по утренней деревне, вдыхая свежий воздух. Она повела Сайку к дому Берты. У Берты была корова, которую нужно было доить. Сайка тут же спросила, почему Берта не доит корову сама.
– Потому что она очень старая. Ей вроде лет пятьдесят! И у нее артрит. Она не может ухватиться за вымя.
– Тогда почему она держит корову, если не может о ней позаботиться? Она ведь может ее продать за полторы тысячи рублей.
Татьяна повернулась к Сайке:
– Потому что тогда у нее будет полторы тысячи рублей, но не будет молока. Какой смысл?
– Она может покупать молоко.
– Деньги исчезнут за три месяца. А корова будет давать молоко еще семь лет.
– Да я просто так говорю… Зачем иметь корову, если не можешь за ней ухаживать?
Берта очень удивилась, увидев Татьяну в такой ранний час; она всплеснула пораженными артритом руками и воскликнула:
– Боже мой! Кто помер? Даже моя матушка еще спит! – Берта была маленькой, пухлой, темноволосой женщиной с острыми глазами-пуговками. – И не пятьдесят, невозможный ребенок, – заявила она, – а шестьдесят шесть.
Хотя ее руки и были изуродованы, она все же приготовила Татьяне и Сайке чай и яйца и, пока девочки ели, гладила кривыми пальцами мягкие волосы Татьяны. Сайка наблюдала.
Они принесли Даше свежее молоко, а потом вышли в луга за деревню, в высокую траву. Татьяна сказала Сайке, что представляет себе американские прерии: они должны выглядеть вот так, с высокой травой, уходящими за горизонт.
– Ты мечтаешь об Америке, Таня?
И Татьяна, слегка смутившись, ответила:
– Нет, не мечтаю, просто представляю прерии.
Сайка рассказала Татьяне, что не знает, где она родилась (как такое могло быть?), но последние несколько лет жила в маленьком городке под названием Саки, на севере Азербайджана, на Кавказе. Азербайджан был крошечной республикой, приютившейся между Грузией и Ираном. Иран! Это вполне могло быть неким доисторическим миром, полным папоротников и мастодонтов, настолько это было за пределами понимания Татьяны.
– А оттуда мы поездом приехали сюда. Осенью у моего отца будет новая работа на севере Колпино.
– Новое место? А чем он занимается?
Сайка пожала плечами:
– Чем занимаются взрослые? Он уходит утром. Он возвращается домой вечером. Мать спрашивает, как прошел день. Он говорит: хорошо. На следующий день все повторяется. Иногда он куда-то уезжает. – Она немного помолчала. – А твой отец путешествует?
– Да, – с гордостью ответила Татьяна, как будто поездки ее отца были отражением ее личной славы, как будто было просто фантастично то, что ее воспитывает отец, который путешествует. – Он на месяц уехал в Польшу. Обещал привезти мне платье!
– О, платье! – Сайка произнесла это так, словно ничего менее интересного и не найти. – Мы не были в Польше, но были в других местах. В Грузии. В Армении. В Казахстане. В Баку, на Каспийском море.
– Ух ты, ты везде побывала! – с легкой завистью воскликнула Татьяна.
Она не хотела, чтобы Сайка не путешествовала. Ей просто хотелось самой немножко поездить в разные места. А она только и видела что Ленинград и Лугу.
Они сели на какой-то камень, и Татьяна показала Сайке, как едят сладкие цветки клевера. Сайка сказала, что никогда прежде их не пробовала.
– На Кавказе нет клевера? – спросила Татьяна, удивленная тем, что Сайка могла прожить столько лет, ни разу не коснувшись вездесущего клевера.
– Мы жили в деревеньке в горах, пасли овец. Я не знаю, может, там и есть клевер.
– Вы пасли овец?
– Вроде того.
Снова эта неопределенность.
– Что это значит?
Сайка улыбнулась:
– Не думаю, что мы были очень хорошими пастухами. Мы то и дело загоняли овец прямо в волчьи пасти. – (Татьяна повернулась, чтобы лучше видеть Сайку, улыбнувшуюся при этих словах.) – Шучу. Это были не овцы, Таня. На самом деле мы пасли коз. – Она иронически фыркнула. – Я не хочу говорить об этом. Я ненавижу коз. Отвратительные грязные животные.
Татьяна ничего не сказала. Она никогда не задумывалась о козах, но она вдруг почуяла нечто, что заставило ее мягко отодвинуться от Сайки. Смутившись от собственной реакции – но снова этот запах! – Татьяна заставила себя сидеть спокойно, глядя на руки Сайки, странно грязные для раннего утра. Татьяне хотелось спросить о грязи под ногтями Сайки и о темных пятнах на коже, коричневых полосах на пальцах, но тут она перевела взгляд ниже и заметила такие же грязные ноги в сандалиях и попыталась понять, что могла делать Сайка в семь утра, чтобы так измараться. Потом Сайка заговорила, и дыхание, вырывавшееся из ее рта и долетавшее через летний луг до носа Татьяны, заставило Татьяну осознать, что именно вынудило ее отодвинуться, – это был неприятный запах.
Татьяна встала. Сайка пошла впереди, и тут до Татьяны долетел и запах ее тела. От Сайки пахло плесенью и аммиаком. Сбитая с толку Татьяна посмотрела на Сайку, закинувшую руки за голову и потянувшуюся. Но волосы Сайки блестели, как только что вымытые, и лицо грязным не было. Она не была немытой, она просто выглядела и пахла, как давно не мытая.
Девочки остановились друг перед другом. На темноволосой было платье цвета индиго. Светловолосая надела светлое платье с цветочным рисунком. Сайка была на голову выше, ее ступни – вполовину больше, а когда Татьяна присмотрелась внимательнее, она заметила, что второй и третий пальцы на ногах Сайки росли в форме буквы V. Татьяна смотрела на них неприлично долго и наконец показала пальцем:
– Хм… Я такого никогда не видела. Что это такое?
Сайка посмотрела вниз:
– А, это… ну да. У меня сросшийся сустав. – Она пожала плечами. – Отец шутит, что у меня парнокопытные ноги.
– Парнокопытные ноги? – неловко повторила Татьяна. – Что он хочет этим сказать?
– Не знаю. Но ты определенно задаешь слишком много вопросов, девочка. Позволь и мне задать вопрос. Можем мы пойти поиграть с Пашей?
Они медленно пошли обратно к Луге.
– Расскажи мне о нем. Что вы все здесь делаете, чтобы развлечься?
– Что вообще делают дети летом? Ничего, – ответила Татьяна. Сайка засмеялась, и Татьяна продолжила: – Нет, правда. Ничего. На прошлой неделе, например, мы два дня провели, выясняя, насколько длинную веревку мы можем сплести из черники. Получилось около десяти метров. Еще мы ловим рыбу. Плаваем, спорим.
– Спорите о чем?
– В основном о Европе. О Гитлере. О Германии. Я не знаю.
– Да ладно. Вы должны еще чем-то заниматься, кроме споров о Гитлере и плавания. – Сайка вскинула брови.
«Чем же?» – хотелось спросить Татьяне. И что означают эти вскинутые брови?
– Вообще-то, нет, – медленно произнесла она.
– Ну, мы постараемся это изменить, да? – сказала Сайка.
Татьяна слегка покашливала, когда они подошли к реке, к другим детям, пытаясь разобраться в их разговоре о рыбной ловле, сборе ягод или летнем безделье.
Как бессмысленно дети проводят летние дни
Антон Игленко был лучшим другом Татьяны, он играл в футбол и постоянно выпрашивал у Татьяны ее маленькие ленинградские запасы шоколада. У Антона было три старших брата – Володя, Кирилл и Алексей, и все они дружили с Пашей, и все подчинялись непререкаемому приказу Паши держаться подальше от Татьяны – все, кроме друга Володи Миши, который не отходил от Татьяны и ненавидел Антона. Еще был Олег, который никогда ни во что не играл.
Единственной девочкой в этой компании была Наташа, с длинными каштановыми волосами, – книжный червь похуже Татьяны; она всегда пыталась втянуть Татьяну в разговор о том, который из писателей лучше – Дюма или Диккенс, Гоголь или Горький. Кузина Марина, не читательница, должна была приехать через две недели и увеличить количество девочек и уравнять счет.
Татьяна вежливо стояла в стороне, пока черноволосая девочка знакомилась с жаждавшими новых лиц, – сами они знали друг друга с рождения.
– Кто тот мальчик, что сидит под деревом? – шепотом спросила у нее Сайка, показывая в ту сторону. – Он не подошел, чтобы поздороваться со мной.
Татьяна оглянулась:
– Это Олег. Я тебе о нем рассказывала. Он не в настроении играть.
– А когда он будет в настроении?
– Когда Гитлер помрет, – беспечно ответила Татьяна. – Он слегка озабочен этим… ну, хочешь увидеть? Я тебе покажу. Олег! – окликнула она худого загорелого мальчика, устроившегося под березами.
Неохотно и как бы с огромным усилием Олег встал и подошел к ним. Он кивнул Сайке, не стал пожимать ей руку, а когда Татьяна, ткнув его в бок, спросила, не хочет ли он поиграть в прятки, ответил:
– Ох, отлично, играйте в ваши детские игры… Чехословакия вот-вот сдастся, но вы играйте себе.
И он снова ушел под деревья.
Татьяна смотрела на Сайку, взглядом спрашивая: «Ну что, видела?»
– Олег, – пояснила она, когда девочки пошли следом за ним к его убежищу, – не только страдает из-за любого кризиса в международных отношениях, но…
– Я страдаю только оттого, что у вас нет интереса к внешнему миру, – возразил Олег.
– Мы очень многим интересуемся! – сказала Татьяна. – Интересуемся рыбой в реке, и черникой в лесу, и количеством молока, которое дает нам корова, потому что от этого зависит, будет ли у нас сметана на следующей неделе.
– Вот и продолжайте. Веселитесь. Министр иностранных дел Масарик и я только и надеемся, что принесение в жертву его молодой страны окажется единственной ценой, которую придется заплатить за мир.
Сайка заявила, что считает Олега восхитительным. Татьяна ответила, что и все они частенько восхищаются Олегом, который какое-то время терпит их, а потом плюется и убегает подальше.
– Ну, не так уж далеко. Просто под те деревья.
– Он желает спасти наши бессмертные души, – улыбнулась Татьяна. – Но не может это сделать вдали от его дачи.
– Ох, бессмертная душа – это такая буржуазная идея! – отмахнулась Сайка. – Олег, – обратилась она к мальчику, – а чего ты боишься? Войны ведь не будет. Никто не ввяжется в войну ради маленькой Чехословакии.
– А насколько большой должна быть страна, чтобы другие вступили в войну, чтобы защитить ее от Гитлера? – спросил Олег.
Сайка засмеялась:
– Больше, чем Чехословакия.
– Но и за Австрию никто не вступится.
– Да с чего бы кому-то это захотелось? – сказала Сайка. – Австрийцы хотели, чтобы Германия к ним вторглась. Ты разве не видел результатов референдума, который они провели два месяца назад? Девяносто девять процентов австрийцев приветствовали Гитлера.
– Этот референдум был обманом, – возразил Олег.
Пожав плечами, Сайка продолжила:
– А теперь выборы в северо-западной части Греции, и немцы получили много голосов. Ты слышал, что сказал герр Гитлер, когда спорил об аннексии этих земель? «Нестерпимо думать о том, что немалая часть нашего народа беззащитна перед демократическими ордами, угрожающими нам». Герр Гитлер не терпит демократию, как и наш товарищ Ленин.
– Чехословакия – не его народ! – нахмурился Олег. – И «герр Гитлер», как ты его почтительно называешь, собирает военные части вдоль линии Мажино. Скажи, кто следующий после Австрии и Чехословакии?
– Франция! – радостно воскликнула Сайка. – Бельгия, Голландия. Испания скоро перейдет во власть Франко – он выигрывает эту глупую гражданскую войну с коммунистической фракцией!
– Теперь их дом разделился сам против себя, – сказала Татьяна.
Сайка снова пожала плечами:
– Никогда не слышала такого выражения, но звучит верно. Испания под властью Франко. Италия уже в кармане у Германии. Следующей будет Франция.
– Ты думаешь, Англия вступит в войну за Францию? – ядовитым тоном спросил Олег.
Сайка усмехнулась:
– Уж точно не за Францию.
– Верно. Франция падет. А потом?
– А потом что? – снисходительно произнесла Сайка.
– Думаешь, Гитлер будет смотреть на запад и дальше? А если он повернет на восток? На Советский Союз?
– О, он может повернуть на восток, – ответила Сайка, присаживаясь на корточки рядом с Олегом, который тут же осторожно отодвинулся. – И что?
– Когда он выстроит свои войска вдоль границ Украины и Белоруссии, ты все равно будешь говорить «ну и что»?
– Да, так и буду говорить. Он и шага не сделает через границу Советского Союза. Он боится Красной армии. Так что кого интересует, что происходит в остальном мире?
– Меня интересует, – сказал Олег, посмотрев на Татьяну. – Меня беспокоит, что Муссолини расстреливает иудеев, даже занимающих высокое положение в правительстве. Меня беспокоит, что Британия не держит обещания иудеям об убежище. Меня беспокоит, что Энтони Иден ушел в отставку из-за того, что счел Чемберлена слабым.
– Чемберлен не слаб, – возразила Сайка. – Ему просто все равно, как и мне. Он хочет, чтобы британские юноши оставались живыми ради их матерей. Он же видел Верден – там миллион молодых жизней были потеряны без всякого смысла. Он не хочет участвовать в другой войне. А ты хочешь? Ты хочешь остаться в живых ради твоей матери, Олег?
– Мать Олега умерла в прошлом году, – пробормотала Татьяна за ее спиной.
– Это и объясняет все. – Сайка встала. – Идем, Олег. Сбрось тяжкий груз со своих плеч. Пошли поплаваем. Ты думаешь, из-за твоей тревоги генералы начнут вести себя по-другому?
– Никуда я не пойду. Я не хочу заниматься бессмыслицей, когда мир погрузился в хаос. Когда на кону стоит будущее всего мира.
Татьяна утащила Сайку прочь и, когда они возвращались на берег реки, сказала, выразительно присвистнув:
– Откуда ты так много знаешь?
Наклонившись к ней, Сайка сказала:
– Я сделала это своим занятием, Таня: знать всё.
И почему от этих слов в жаркий день по спине Татьяны пробежал холодок?
Состязание на скорость
Ленивый день прошел в поисках осиных гнезд и в игре в «колыбель для кошки»; еще состоялись два футбольных матча и одно падение с дерева. Еще было чтение Блока («В последний раз – опомнись, старый мир!»[4]4
Из стихотворения «Скифы».
[Закрыть]) и дневная дрема. Ели чернику, играли в войну в лесу, а потом день подошел к концу. Мальчики боролись, пока девочки друг друга причесывали. Еще мальчики ловили рыбу самодельными удочками. Олег и Сайка снова начали жаркий спор о том, может ли плановая экономика – вроде национал-социализма в Германии или коммунизма в Советском Союзе – проявить себя так же хорошо во время мира, как это может быть во время войны (Сайка была уверена, что определенно может и проявит).
А Паша предложил:
– Таня, давай соревноваться.
– Не хочется.
Татьяна сидела на земле, скрестив ноги, и играла с Наташей в «колыбель для кошки».
– А Татьяна вообще умеет плавать? – поддразнила ее Сайка, оставив Олега в покое.
Татьяне не хотелось объяснять. У нее не было купальника, и она не хотела плавать в трусах и майке на глазах у Сайки – что выглядело иронично, потому что она никогда об этом не задумывалась, раздеваясь перед Антоном, или Мишей, или Олегом.
Но Паша продолжал ее уговаривать, и Сайка тоже, и Миша, который не считал, что она сегодня выиграет, и все они тихо посмеивались, кроме Сайки, которая громко хохотала. И потому Татьяна, никогда не уклонявшаяся от вызовов Паши, все же разделась до трусов и майки. Показалось ли ей, или по лицу Сайки действительно проскользнула самодовольная ухмылка? В воздухе пахло прохладной водой, взгляд радовали белые цветы вишни, солнце неохотно ползло вверх по небу.
Татьяна и Паша спустились вниз по берегу. Они должны были прыгнуть в реку по счету «три» и проплыть пятьдесят метров до противоположного берега.
А потом обратно.
Татьяна отсалютовала Паше, стоя перед рекой:
– Увидимся на той стороне, братец!
Он отсалютовал ей:
– Да, я оглянусь назад, чтобы посмотреть, где ты.
– Раз-два-три!
Паша, ох, Паша, маленький, сильный, быстрый, до смешного любящий соревноваться, всегда старался обмануть свою маленькую и более слабую сестру. Она не была такой сильной, не так хорошо плавала. Ноги у нее были не такими мускулистыми. У нее были стройные девичьи бедра; она была крошечным худым жеребенком.
Они весело прыгнули в воду, поплыли так быстро, как могли, колотя по воде руками и ногами. Дневное течение было быстрым и сильным, река была наполнена водой.
Паша проплыл уже двадцать метров, но упрямая Татьяна, на несколько метров отстававшая от него, закричала:
– Не забывай дышать, Паша!
– Не забывай отставать, Таня! – крикнул он в ответ, выигрывая еще полметра.
Но после тридцати метров он замедлил скорость. Татьяна даже не увеличила темпа. Стараясь не глотать воду, она продолжала двигаться. Паша поплыл еще медленнее; его ноги, взбивавшие воду, уже были вровень с головой Татьяны – нарочно, она знала. После сорока пяти метров она, глубоко вздохнув, рванулась мимо него, коснулась ногами дна и выбежала на берег, радостно подпрыгивая, мокрая, задыхающаяся; волосы прилипли к ее восторженному лицу.
Паша не торжествовал.
– Даже сказать не могу, как ты меня раздражаешь, – заявил он, отряхиваясь.
– Признай, что проиграл!
Татьяна прыгнула на него, и они упали в воду. Паша со смехом сказал:
– Отвяжись от меня! Я дышать не могу!
Она отодвинулась:
– Плывем вперегонки обратно?
– Забудь!
– Ладно, в следующий раз.
– Именно. В следующий раз, Таня.
Они медленно поплыли назад, лежа на спине, работая только ногами. Татьяна смотрела в безоблачное небо и на далекое, бледное июньское солнце. Выйдя на берег, она схватила Пашу за руку.
– Что?
– Нет, ничего.
Она хотела отвести руку. Он не сразу ее отпустил.
Их друзья собрались на гальке у воды. Сайка сказала:
– Отлично, Таня. А теперь я буду с тобой соревноваться.
– Да, Таня! – поддержал ее Олег. – Давай! Схватка девушек. Вроде как Бельгия против Франции. Даже мне хочется посмотреть. Наташа никогда не соревнуется.
– Я читатель, а не соревнователь, – с гордостью заявила Наташа, крепко сжимая книгу Гоголя («Мертвые души»). – Кроме того, девочкам Таню не победить.
– А вот посмотрим.
С этими словами Сайка сняла платье. А потом лифчик. А потом трусики. А потом оказалась голой.
Ребята на мгновение замерли. Даже Наташа отвлеклась от затеи Чичикова с душами покойных крестьян. Татьяна быстро отвела взгляд, но успела заметить отличную фигуру Сайки, крупную грудь, темные соски, выдающийся холмик густых черных волос, широкие бедра. У Сайки были волосы под мышками, и Татьяна успела подумать, что Сайка в пятнадцать лет выглядит такой же зрелой, как Даша в двадцать один, – но тут Сайка повернулась и пошла к воде, а мальчики и девочки дружно испустили глубокий вздох.
Спина Сайки была изуродована выпуклыми белыми шрамами, переплетавшимися, как змеи, от лопаток до поясницы.
Должно быть, ускорившееся дыхание Татьяны выдало ее. Сайка остановилась и оглянулась:
– Что?
Потрясенное нервное молчание нарушил Паша:
– Что это случилось с твоей спиной, Сайка?
– Что? А, это… Ничего.
– Должно быть, что-то очень плохое, – сказал Олег.
– Должно быть. Таня, ты будешь стоять там и таращиться или поплывем?
Татьяна бросила на брата тревожный взгляд, а потом спустилась к воде. Она уже не думала о своих трусах и майке или о том, что она меньше Сайки. Соревнование вдруг показалось ей оскорбительным.
– Сайка, может, лучше в другой день?
– Почему? В другой день на моей спине будут те же самые шрамы.
В ее голосе не прозвучало никаких эмоций.
Татьяна оглянулась на Пашу, Антона, Олега, Мишу, Кирилла, Володю… Никто не знал, что и думать. Все были смущены, чувствовали себя неловко. Татьяна нахмурилась.
– Если ты не готова… – протянула Сайка.
– Нет-нет, я всегда готова. На счет «три»?
– На счет «три».
Но это оказалось не ровно три. Скорее два с половиной. Прежде чем Татьяна произнесла «три», Сайка уже вбежала в воду.
Татьяна бросилась вдогонку и нырнула головой вперед, буквально пролетев мимо Сайки, которая тут же остановилась и заявила:
– Погоди, это нечестно.
Татьяна неохотно остановилась.
– Я же не знала, что ты можешь вот так прыгать.
– А я не знала, что «три» означает «до трех», – возразила Татьяна, возвращаясь. – Но я ведь не стала жаловаться.
– Ну, если тебе это не понравилось, надо было пожаловаться.
– Это не важно.
– Это нечестно, – повторила Сайка, потирая мокрую грудь.
– Хорошо. Начнем сначала.
Они начали сначала. На этот раз Сайка рванула вперед почти на счет «три», а Татьяна не стала делать прыжок.
Сайка была сильной, и она была быстрой. Но она также была и тяжелее Татьяны, и, должно быть, вес тянул ее вниз, потому что через двадцать метров Татьяне пришлось притормозить, а потом через тридцать, и к тому времени, когда они проплыли сорок метров, Татьяна плыла так медленно, что, пожалуй, на спине продвигалась бы вперед быстрее, чем Сайка, задыхавшаяся, сопевшая. Татьяна перестала работать руками. Потом и ногами тоже. Дыхание у нее было немного быстрее нормального. Наконец она позволила Сайке выбраться из воды первой и упасть на берег.
– Тяжелая победа, – выдохнула Сайка. – Но хорошее состязание.
Не выходя из воды, Татьяна изогнулась назад и погрузила в волны голову, чтобы волосы пригладились, а потом уже вышла на берег и села рядом с Сайкой.
Сайка сказала:
– А ты неплохо поработала для такой малышки. – Она еще не восстановила дыхание.
– Спасибо, – тихо ответила Татьяна.
– Когда будешь готова, поплывем обратно.
– Тогда прямо сейчас?
– Давай подождем секунду. – Сайка все еще задыхалась.
Им понадобилось много времени, чтобы добраться назад. Сайка едва шевелила ногами, и ее сносило течением.
– Сайка, если не будешь осторожна, окажешься в Балтийском море. Посмотри, как мы уже далеко от остальных. Поплывем немного быстрее.
Но Сайка не могла плыть немного быстрее.
Когда они наконец вышли на берег, Паша тут же сказал:
– Таня, что с тобой случилось? Ты так выглядела, словно умираешь там.
Сайка резко повернулась и бросила на Татьяну ледяной взгляд. Потом всякое выражение исчезло с ее лица, но Татьяна запомнила.
– Оденься, Сайка, – сказала она, отворачиваясь. – Мне пора домой.
Кое-что о Татьяне
По дороге от реки домой, мокрые, голодные и усталые, они встретились с группой женщин в длинных юбках, с Библиями в руках. Лица женщин осветились при виде Татьяны, а она улыбнулась, тихонько вздохнула и спряталась за Пашу.
– Что не так? – спросила Сайка, но, прежде чем она успела сказать что-нибудь еще, старые женщины уже были рядом.
Они оттащили Татьяну от Паши, их морщинистые руки гладили ее волосы, крестили ее, целовали ей руки.
– Танечка, – ворковали они. – Как сегодня наша милая?
– Ваша милая в порядке, – ответил за Татьяну Паша, дергая ее обратно.
Татьяна представила им Сайку. Женщины кивали, но не стали пожимать девушке руку, да и Сайка руки им не протянула. Они неловко стояли, Татьяна все так же в центре.
Паша объяснил Сайке, что эти женщины крестили его и Таню в двадцать четвертом году.
– Крещение – это так провинциально, дамы, – заявила женщинам Сайка. – Наш новый закон двадцать девятого года четко заявляет: никаких религиозных наставлений детям, пока они не станут взрослыми. Неужели вы до сих пор крестите детей, которые пока не могут ничего решить сами? – (Все затихли.) – Крестите? – повторила она, не испугавшись их молчания.
– Ну, нет, нет, уже нет, – ответила одна из женщин.
После неловкого молчания Татьяна спросила:
– А тебя крестили, Сайка?
– Нет, я не принадлежу к культу Христа. Мои предки принадлежали к езидам. У нас не крестят.
Женщины разинули рот.
– Только не езиды!
– А, образованные деревенские женщины! – сказала Сайка. – Ладно-ладно. Да, но я, вообще-то, больше к ним не принадлежу, дамы. Я первопроходец.
– Ты – воинствующий атеист? – улыбнулся Паша. – Или принадлежишь к молодым безбожникам?
– Нет, но, когда мне исполнится восемнадцать, я вступлю в комсомол – это энергичная, свободомыслящая часть нового мира.
Сверх меры заинтересованная, Татьяна отошла в сторону и позвала Сайку, которая окинула женщин суровым взглядом и лишь потом присоединилась к Метановым; дальше они шли молча, и Сайка взбивала пыль на дороге старыми коричневыми сандалиями.
– В чем дело, Таня? – спросила она наконец. – Почему эти старухи так тебя обожают? Эта ваша Берта утром просто рук не могла оторвать от тебя, почему?
– Объясни ей, Таня.
– Паша, заткнись.
– Все старые люди в Луге думают, что Таня может спасти их от смерти.
– Паша, заткнись!
Паша, как всегда, не обратил на нее внимания:
– Сайка, семь лет назад случился пожар в одном из деревенских домов. Бланка Давидовна, самая старая в деревне, была там одна. Ее дочь Берта, которую ты сегодня видела, была в Ленинграде. И наша Таня вбежала в тот дом и вывела Бланку, когда дом уже пылал. Конечно, когда наша мать об этом узнала, она чуть не убила Таню за то, что она туда полезла. – Паша засмеялся. – Пожалуй, это было бы забавно, а, Танечка?
Паша наклонился к сестре и пощекотал ее мокрую шею.
– Паша, не мог бы ты помолчать? – сурово произнесла Татьяна.
– Как ты умудрилась ее вывести, Таня? – спросила Сайка.
– Не знаю. Я не помню. Мне было всего семь.
– Но прежде всего – почему ты туда полезла?
– Не знаю. Я не помню. Мне было всего семь. Мне показалось, я слышу, как она зовет.
– Ну да… с другой стороны деревни! – снова засмеялся Паша. – А тебе, Сайка, послушать бы, как Бланка Давидовна рассказывает эту историю! – Паша вытаращил глаза, изображая старую женщину. – Ох, наша Та-а-анечка, она просто схватила меня за руку и повела меня – повела меня, говорю же вам, прочь из горящего дома! Погоди, увидишь Бланку с Таней…
– Паша, клянусь, если ты не замолчишь…
То, что Сайка услышала о том событии, вызвало у Татьяны непонятную тревогу. Тайна того пожара и то, как она, семилетняя, вбежала в тот дом, казалось странным и ей самой, учитывая то, как легко она пугалась всяких бесконтрольных событий. Ей не нравилось говорить об этом, ей не нравилось об этом думать, и, уж конечно, ей не понравилось то, как пристально Сайка смотрела на нее. Татьяна испытывала уверенное чувство, что ей не хочется, чтобы Сайка знала о ней что-то такое, чего Татьяна не могла понять или объяснить даже себе самой.
