Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 58 страниц)
После мрачной паузы Ранкин сказал:
– По размышлении у меня больше нет вопросов к капитану Баррингтону.
Задумчиво глядя на Александра, он закрыл свой блокнот.
Берк не мог сдержать улыбку:
– Есть ли у кого-то еще вопросы sua sponte к капитану Баррингтону? Ни у кого? Тогда желает ли советник подвести итог?
Ливайн пару минут изучал свои записи, затем встал:
– Да. Мы исходили из того, что капитан Александр Баррингтон – тот человек, который уехал в Советский Союз в детстве, сменил имя ради спасения жизни, вступил в Красную армию, потому что у него не было выбора, и теперь вернулся домой как американский гражданин. Двухлетняя неявка на опрос хотя и беспокоит, недостаточна все же для обвинения его в шпионской деятельности или симпатии к коммунистам. А поскольку других свидетельств против него нет, я предлагаю, чтобы это слушание завершилось и с моего клиента были сняты все обвинения. – Он сел.
Ранкин предложил перейти в другое помещение, и семеро мужчин вышли из зала.
– А о чем Ранкин спрашивал Буллита в прошлом году? – поинтересовался Александр. – Каким был второй вопрос?
– Ранкин спросил посла, правда ли, что в России люди подобны рабам. Конечно, Буллит ответил отрицательно.
Александр помолчал. Потом спросил:
– Как вы думаете, как все прошло?
– Хорошо, насколько можно было ожидать, – ответил Ливайн, складывая свои записи. – Но возможно, нам следовало использовать план А.
– Я и сам уже начал так думать.
– Рихтеру вы понравились. Это по-солдатски, да? Голос Сэма у вас есть. Уже два. Вам нужны еще два. Возможно, Берк будет против. А вот молчаливый полковник? Тогда уже три. А Ранкин? Думаю, он был бы бесконечно счастлив, если бы вы ему сказали под протокол, что матери радостно поедали своих младенцев в той чудовищной рабской яме, Советском Союзе. Но вы этого не сделали.
– Да. Но вы отлично поработали, советник. Никто не сделал бы дело лучше. Спасибо вам.
– Спасибо вам, капитан. Большое спасибо.
Ливайн, сияя, вышел, чтобы принести Александру сигареты.
Пока Александр сидел один в зале слушания, ожидая возвращения семерых, решавших его жизнь, он старался сосредоточиться на вещах, в которых находил поддержку в подобные моменты: воскресные дни в Нантакете на лодках, где он вдыхал запах океана, собирал ракушки, играл с друзьями. Воспоминания о себе – счастливом американском мальчишке, лишь несколькими годами старше, чем сейчас Энт. Но он не мог сейчас вызвать эти воспоминания, вдохнуть то солнечное тепло, в котором нуждался, нервно стуча пальцами по столу.
Вернулся Ливайн с сигаретами, попросил его перестать барабанить; Александр отошел к открытому окну, сел на подоконник и закурил. Он вдыхал глубоко, задерживал дым в горле, и никотин звенел в его легких.
Если рассматривать все в целом, жаловаться ему не приходилось. Много раз он испытывал превратности жизни, и они оборачивались в его пользу. Когда он на ходу выпрыгнул из поезда в Волгу, он не ударился о камень и не размозжил голову. Его выигрыш. Когда он подхватил тиф, он не умер. Его выигрыш. Когда прямо над его спиной взорвался снаряд, над ним пролетел некий ангел… Его польза.
Но Александр не думал о своих выигрышах. Ночь от них не становилась светлее.
Он думал о другом счете.
Он думал о брате Татьяны, Паше, о том, как три дня нес его на спине, и Паша был таким горячим, что Александру трудно было дышать.
Он прикладывал снег к голове Паши, перевязывал воспаленную рану на его ноге, умолял, молился, не верил. Я же не для того нашел его в горах Святого Креста, чтобы видеть, как он умирает. Нашел его, спас его, сделал трахеотомию…
– Паша… ты слышишь меня?
– Слышу…
– Что не так? Где болит? Я очистил твою рану. В чем дело?
– Я весь горю.
– Нет, ты в порядке.
– Александр, я же не… не умираю, нет?
– Нет, ты в порядке.
Александр прямо посмотрел на него. Не моргая. Если он мог смотреть прямо, храбро и спокойно в лицо беременной Татьяны и лгать, отсылая ее прочь навсегда, давая ей лишь один смутный шанс на то, чтобы выжить, он может найти в себе силы смотреть на ее брата, прежде чем тот уйдет навсегда. Хотя он должен признать, что не чувствует себя настолько сильным. Паша полусидел-полулежал на земле, опираясь на Александра.
– А почему я чувствую себя так, словно умираю? – говорит Паша, и его дыхание становится тихим, неглубоким.
Он хрипит. Александр уже слышал такой хрип тысячу раз, неровный хрип умирающего. Но это же Паша! Он не может умереть!
– Не умираешь, все будет в порядке.
Паша шепчет:
– Ты мне врешь, ублюдок!
– Не вру.
– Александр, – хрипит Паша. – Я вижу ее!
– Кого? – Александр чуть не роняет Пашу на землю.
По лицу Паши текут слезы.
– Таню! – вскрикивает он, протягивая руку. – Таня! Иди сюда, поплаваем вместе еще разок! Всего еще раз через Лугу. Пробежимся вместе по лугу к реке, как тебе нравилось в нашем детстве. Ты моя сестра…
Он тянет руку к чему-то рядом с Александром, а тот и сам словно призрак, потрясенный и бледный. Он действительно оборачивается, чтобы посмотреть. Паша улыбается.
– Мы в лодке на озере Ильмень. Она сидит рядом со мной… – шепчет он.
И тогда Александр понимает – невозможное случилось.
Он еще день несет на спине мертвого Пашу по зимней Германии, отказываясь поверить в то, во что поверить нельзя, отказываясь похоронить его в мерзлой земле.
Теперь, сидя на подоконнике в старом здании исполнительной власти, Александр признает, что мир, в котором исчезнувший брат Татьяны мог умереть из-за того, что наступил на ржавый гвоздь, был миром, где армейские силы иногда не помогают выиграть.
Вдыхая никотин, Александр закрыл глаза. Он не видел ее рядом с собой – по крайней мере, это уже было что-то. Татьяны, которая всегда сидела с умирающими, сейчас с ним не было.
В Катовице умер один надзиратель, и его похоронили в гробу! Кое-кто проявлял недовольство, включая Успенского, включая Пашу. Александр копал одну или две братские могилы в день за последние несколько недель, а тут одного человека похоронили самого по себе в гробу! Ворча над своей миской овсянки и вареных морковных очистков, Паша сказал Александру, что, может быть, им следовало бы пожаловаться.
– Ну да, валяй, – ответил Александр. – Но вот что я тебе скажу: ты недостаточно усердно работаешь. Тот человек пробыл здесь три года. Он был уважаемым надсмотрщиком и любимцем всех тюремных начальников, потому что облегчал их работу.
В тот вечер Паша написал от руки двадцать листовок – о похороненном в гробу человеке. «ПОМНИТЕ! ТРУДИТЕСЬ УСЕРДНО! Если будете работать хорошо, вас тоже могут похоронить в деревянном гробу!»
– Ну что, разве это не обнадеживает? – с широкой ухмылкой сказал Паша, раздав самодельные листовки.
И Александр с ним согласился, тоже с улыбкой.
Семеро вернулись. Александр встал по стойке смирно.
Голоса разделились три к четырем, после того как Ранкин подал решающий голос, – и с Александра Баррингтона были сняты все подозрения.
Александру это стоило семи часов с двумя перерывами, чтобы наконец отпраздновать свободу.
Сэм, подойдя к нему, выглядел чуть ли не счастливее Александра.
– Джон Ранкин, председатель Комитета по антиамериканской деятельности, проголосовал за то, чтобы снять с тебя обвинение в коммунистических склонностях! – воскликнул он. – Разве Тане это не покажется фантастичным?
– Скорее ироничным. – Александр сам не замечал сильного напряжения в собственных плечах, пока не выдохнул при ударе молотка председателя. Он пожал руку Сэму.
– Клянусь, если Ранкин задаст еще хоть один вопрос о твоих родителях, я сам стану коммунистом, просто чтобы разозлить его, – заявил Ливайн.
– О да, это бы его разозлило, – согласился Сэм. – Он ведь живет ради этого. Знаешь, что он сказал, Александр? Что для него все решил вопрос о каннибализме.
– Ты серьезно? – Это выглядело удивительным.
Сэм покачал головой:
– Я так и говорил. Ранкин же сам сказал – язык произносит то, что говорит сердце.
Сэм познакомил Тома Рихтера с Александром. Рихтер отсалютовал ему. Лейтенант был высоким, атлетичным и светловолосым на американский манер, хорошо сложенным, уверенным. Он крепко пожимал руку, а в холле засмеялся.
– Так что вы думаете? Ситуация напряженная, да? Вам пришлось заглянуть в логово волков?
– Ну да, черт побери.
– Чего вы не знаете, – сказал Рихтер, – так это того, что элегантный седеющий южный джентльмен Джон Ранкин лишь немного уступает в известности дьяволу среди членов министерства. Ведь так, мистер Гулотта? – говорил он громко и бесцеремонно.
– Не совсем так, лейтенант Рихтер, – возразил Сэм лишь немного тише. – Дьявол намного популярнее.
Можно было сказать, что Сэм и Рихтер – друзья.
Четверо мужчин стояли в холле и не спеша, с удовольствием курили. Рихтеру было тридцать, он был на год старше Александра. Он был с Макартуром в Японии во время войны и, похоже, снова должен был присоединиться к нему теперь, когда нарастали неприятности на тридцать восьмой параллели, между Северной и Южной Кореями.
Рихтер сказал, что он пришел на слушания только потому, что много слышал об Александре от Сэма.
– Взаимоотношения в иерархии Красной армии очень интересны, и ваше офицерство там, и знание и понимание действий Советов. – Он улыбнулся. – И вы очень ловко сумели промолчать о своей жене.
– Да. Я не говорю о жене с ее врагами.
– Ладно, но та история Заксенхаузена была весьма примечательна даже и без нее. Думаю, если бы вы упомянули о беззащитной малышке Долли, вашей супруге, которая пряталась вместе с вами и помогала вам сбежать, у этих джентльменов мог случиться сердечный приступ.
Александр рассмеялся; ему было спокойно рядом с Рихтером.
– Вы можете ничего не знать о нас, – продолжил Рихтер, – но в Министерстве обороны о вас знают много.
Он спросил, не заинтересует ли Александра получение допуска к секретной работе, чтобы он мог проводить некоторые ограниченные анализы разведданных для армии Соединенных Штатов.
– Очень редко удается найти человека, свободно говорящего на двух языках.
Еще Рихтер сказал, что продолжается грозящая пожаром международная деятельность – коммунистические бунты в Греции, в Югославии, – и идут готовые сорваться переговоры с Мао в Китае, и всплыли секретные документы из СССР относительно их ядерной программы, и что периодический анализ исходных данных таким человеком, как Александр, мог бы принести немалую пользу и Комитету по делам вооруженных сил, и военной разведке Штатов.
– Принимая во внимание последние восемь часов вашего интервью, – усмехнулся Рихтер.
Александр не был уверен, что из этого что-то выйдет. Он осторожно сказал, что снова оказываться втянутым в военную службу едва ли отвечает его интересам. Татьяна просто с ума сойдет.
– А кто говорит о военной службе? – спокойно произнес Рихтер. – Вы можете стать офицером запаса. Всего пара дней в месяц. Раньше в этом году президент подписал закон о плате резервистам. Вы только должны будете получить официальный допуск. Это нелегко, конечно, – слова «Красная армия» нынче звучат опасно, как вы и сами только что видели. Но я вам помогу. Я действительно думаю, что вы должны этим заняться. Вы где живете?
Александр ответил, что в данный момент нигде, они все еще пытаются…
– Ну, это не важно, – отмахнулся Рихтер. – Где бы вы ни находились в Штатах, вы можете добраться до любой армейской базы, изучить последние данные, присланные нами, и подготовить для нас информативный отчет. Это будет спорадическая работа, но она более чем удовлетворит требования закона об оплате и даст вам заодно другие возможности. Вы можете обучать других, например.
Сэм Гулотта считал, что для Александра это прекрасная возможность. Рихтер сказал, что положение Александра может быть и усилено, если это послужит его интересам. Если он захочет жить в Вашингтоне, он мог бы работать в армейской разведке прямо здесь и время от времени получать работу от Министерства обороны.
Александр сказал:
– Я дам вам знать. Но вряд ли поселюсь в округе Колумбия.
– Что, миссис Командирша не любит Вашингтон? – спросил Рихтер.
– Она не любит войну. Она не будет счастлива, так или иначе соприкасаясь с ней.
– Привезите ее завтра в Пентагон. – Рихтер широко улыбнулся. – Я ее заставлю передумать. Я смогу ее убедить перебраться сюда. Увидите – я могу даже убедить ее переехать с вами в Корею!
– Ох, это уж слишком.
– Я могу дать портрет вашей русской жены, – сказал Рихтер, хлопнув Александра по спине. – Это женщина, которая в одиночку бросила вызов Красной армии в Германии ради вас, как некто, сложенный на манер вола, привык тащить плуг на колхозных полях России, пахать и жать ради пролетариата. – Он засмеялся.
– Ну, похоже на то, а, Александр?
– Примерно так. – Александр улыбнулся в ответ, докуривая сигарету.
Ему нужно было вернуться к сложенной, как вол, крепостной, которая, без сомнения, уже могла собирать народное ополчение, чтобы вырвать его из железных лап американского Министерства иностранных дел.
Когда они шли по коридору, из какого-то кабинета вышел Деннис Берк и остановил их. Он хотел знать, может ли он занять «всего минутку» времени Александра.
Рихтер попрощался и ушел. Сэм попытался увести Александра в сторону, Мэтт Ливайн хотел войти вместе с ним в кабинет, но Берк сказал:
– Нет-нет, вы его получите обратно через тридцать секунд и можете болтать хоть всю ночь. – Его кабинет был крошечным, и лишних стульев в нем не было. – А пока просто подождите снаружи, – любезным тоном произнес Берк. – Я оставлю дверь открытой, мы быстро поговорим.
Берк был старше чином, чем Сэм Гулотта. Сэму пришлось остаться в коридоре. Александр вошел в кабинет, еще меньший по размеру, чем кабинет Мэтта Ливайна. Берк предложил сесть, но Александр предпочел стоять. Берк начал с того, что одна из зон его ответственности в министерстве – служить связным с Интерполом. Александр вежливо и невнимательно слушал. Берк продолжал тем же любезным тоном:
– Я знаю, вы не хотели упоминать об этом при нашем комитете, но нам известно, конечно, что ваша жена также была советской гражданкой и бежала, оставив на границе с Финляндией дюжину убитых советских солдат.
Александр крепко сжал губы.
– Эти убитые солдаты никакого отношения к ней не имеют, – выговорил он. – А теперь моя жена американская гражданка. У вас что-то еще?
– О, я совсем не об этом хотел с вами поговорить, мистер Баррингтон. – На столе Берка лежала толстая папка – документы на Баррингтона начиная с 1917 года. – Позвольте пояснить. У меня есть информация о вашей матери.
Александру показалось, что он ослышался.
– Что вы сказали?
Берк уставился на папку:
– Вам говорили, что ваша мать была расстреляна в тридцать восьмом. Кто вам это сказал? – Он поднял голову.
– Я не понимаю, о чем вы говорите, мистер Берк.
Тот встал:
– Вы не против, если я закрою дверь, мистер Баррингтон, чтобы мы могли уединиться?
– Уединиться для чего?
Берк обошел Александра и закрыл дверь перед Сэмом и Ливайном.
Когда он снова сел за стол, он заговорил так тихо, что Александр слышал его с трудом.
– Теперь будьте внимательны. Ваш отец – да, он действительно был расстрелян, но… ваша мать до сих пор жива.
Александр окаменел, его лицо превратилось в неживую маску.
Берк продолжал:
– Это правда. Она жива до сих пор! Она находится в лагере Перми – тридцать пять. Вы знаете, где это?
Александр заговорил с трудом, но все более успокаивался, и все его чувства обострились, как в сражении.
– Я достоверно знаю, что моя мать убита, – безучастно произнес он. – Я это слышал несколько раз от разных людей.
– А теперь слышите от меня другое.
Кулаки Александра сжались, он старался сдерживаться.
– Я вам не верю.
– Это моя работа – знать. И это правда. Это объективно проверенная информация. Она была в трудовом лагере на Урале в последние одиннадцать лет. Она стара и не слишком крепкого здоровья, но все же жива. Ее имя – в тюремных списках.
У Александра задрожали руки.
– Хотите посмотреть? – Берк начал перелистывать толстую пачку бумаг, которые он вынул из папки.
Отступив назад, Александр наткнулся на стул.
Берк воскликнул шипящим шепотом:
– Вы можете помочь вашей матери! Все зависит от вас. Вы можете вернуть ее домой.
Александру нужно было сесть. Но он стоял. И молчал. Если бы он спросил, как это сделать, это означало бы, что он поверил Берку, решил бы, что это правда и его мать жива.
– После войны многие, в особенности женщины, были освобождены и реабилитированы. Вы увидите, Советы нам помогут. А ваша мать нездорова.
– С чего бы им вас слушать?
– Мое внешнеполитическое ведомство находится в постоянном контакте с советским атташе. Я также хорошо знаком с наркомом внутренних дел, он часто отменяет приговоры заключенным по нашей рекомендации.
– Нарком внутренних дел? Вы имеете в виду Лаврентия Берию?
Берк, не ответив, продолжил:
– Мы можем на следующей неделе отправиться в Турцию. Из Стамбула мы полетим через Черное море в Ялту, а потом – с позволения Советов, конечно, – поедем со специальным сопровождением на север через всю страну к лагерю на Волге. Тем временем я начну переговоры о ее освобождении.
Александр сделал еще шаг назад.
– У меня есть возможность повлиять на них. Времена нынче трудные. Мы часто взаимно пользуемся влиянием…
Стул опрокинулся и упал у книжных стеллажей.
– Мистер Баррингтон, погодите!
Александр уже выскочил в коридор, резко распахнув дверь.
– Пошли, – коротко бросил он Сэму и Ливайну. – Скорее!
Они быстро ушли, почти убежали, по коридору и на лестницу.
– Что он сказал? – снова и снова спрашивал Ливайн. – Что он сказал?
Сэм молчал.
Александр не отвечал; он мрачно попрощался с Ливайном, а потом сел в машину Сэма и молчал всю дорогу до Силвер-Спринг, и его сердце рыдало.
* * *
Они добрались до «номада» уже после десяти вечера. Татьяна сидела снаружи, на маленьких ступеньках дома на колесах, держа на коленях спящего Энтони. Александр долго не мог сказать ей ни слова, а она стояла в его объятиях и рыдала, уткнувшись ему в грудь. Энтони, в пижаме, внезапно разбуженный, дергал ее за юбку:
– Мам, ну перестань, пойдем… мам, отойди от него…
Сэм увел мальчика в сторонку, давая им немножко времени.
– Как вообще твоя мама сегодня? – спросил он, поднимая Энтони на руки.
– Ужасно. Она твердила себе, что она просто катастрофа, а не мать. Надеюсь, завтра будет лучше.
– Именно так, Энт, думаю, ей будет лучше. Вообще все будет хорошо. И завтра твой папа отвезет тебя в одно особенное место, где работают военные. Оно называется Пентагон.
Энтони просиял.
В пяти ярдах от них, стоя перед дверью «номада», Татьяна шептала, уткнувшись в грудь Александра:
– Милый, прости, я не могу не плакать…
Он стоял напряженно, обняв ее.
– Ведь все будет хорошо? Пройдет хорошо?
– Все пройдет хорошо.
Татьяна что-то услышала, уловила, посмотрела на него снизу вверх влажными глазами.
– Что? – спросила она, вытирая мокрое лицо. – Что случилось?
– Ничего. Я тебе потом расскажу.
Наконец он отстранил ее ослабевшее тело, и Энтони прыгнул к папе. Сэм сказал, что должен идти. Его собственная жена его просто убьет за такое позднее возвращение. Но Александр, несмотря на то что был совершенно измотан, не хотел его отпускать, просил остаться, возможно, даже поужинать вместе.
– Да, – сказала Татьяна, собравшись с силами. – Пожалуйста, останься, Сэм. Я что-нибудь наскоро приготовлю.
– Последнее, что вам сейчас нужно, так это мое присутствие, – возразил Сэм. – Отдыхайте. Завтра я всех вас приглашу на обед. И мы все равно должны ехать в Пентагон. Таня, завтра ты встретишься с новыми боссами твоего мужа и его новым адвокатом. Думаю, я позвоню твоей подруге Викки, узнаю, не захочет ли она сесть на поезд и приехать, чтобы присоединиться к нам.
– Нет-нет! Только не Викки! – воскликнул Энтони, прижимаясь к матери.
– У моего мужа будет начальник и адвокат? – спросила Татьяна, беря Энтони на руки.
Они стояли в пыльном дворе у автозаправки, и Сэм рассказал ей о слушании. Александр, полностью исчерпав свой дар речи, молчал.
– Спасибо, Сэм, – сказала Татьяна. – Ты снова был так добр ко мне.
Легонько похлопав ее по плечу, Сэм сказал с подчеркнутым упреком:
– Твой муж сам все сделал. Его благодари. А из-за тебя, миссис, я чуть не потерял работу. И все потому, что ты не могла мне довериться. Ты же знала, что я помогу, если сумею.
– Прости. Я была так испугана…
Говоря это, она не смотрела на Александра.
Когда Сэм ушел, Татьяна захлопотала над мужем. Он был разбит и просто не мог вести дом на колесах в поисках какой-нибудь специальной стоянки. Они просто остановились у дороги, где не было возможности поставить палатку, уединиться, но деваться было некуда. Татьяна нагрела немного воды на их маленьком примусе, чтобы Александр мог умыться, накормила его консервами, хлебом с огурцами, налила пива. Энтони заснул прямо на полу фургона.
Уложив Энта в постель, Татьяна вышла наружу и встала перед Александром. Он был не в силах смотреть на нее.
– Таня, я просто не могу больше говорить. Завтра все расскажу.
– Нет, милый, расскажи сегодня.
Последовало долгое молчание, пока Александр курил. А потом он рассказал ей о Деннисе Берке.
Татьяна, сидя на его колене, прижимала Александра к себе, стараясь успокоить его бешено бившееся сердце, но теперь уже она сама дрожала, заразившись его неистовством.
– Муж мой, это неправда!
Он тут же ударился в защиту. Отодвинул ее и повысил голос:
– Откуда тебе знать?
– Александр, неужели ты можешь поверить, что твоя мать выдержала одиннадцать лет в худшей из построенных Советами тюрем!
– Эта не самая худшая. Там нет такого лютого холода. Ты разве не помнишь? Это же рядом с Лазаревом… – У него сорвался голос.
– Шура! – Она вцепилась в него, прижала к себе, обняла. – Это неправда! Ее там нет! Ее нет в той тюрьме! – Глаза Татьяны пылали. – Разве ты не понимаешь, зачем Берк все это тебе говорил? Чтобы ты вернулся обратно вместе с ним! А как только ты окажешься на их территории, с обеспеченным Советами сопровождением, тебя самого тут же отправят в Пермь – тридцать пять! Это конвой для тебя. Это уловка, это обман, это ложь! Только для того, чтобы захватить тебя!
– Да, – кивнул Александр, чувствуя себя уже захваченным. – Я понимаю, что все это не похоже на правду. Но, Таня… а вдруг это так?
– Милый, – прошептала она, умоляюще глядя на него. – Это неправда!
– Но это же моя мать!
– Это неправда!
В доме на колесах, лежа на спине на своей койке рядом со спящим Энтони, Александр тихо сказал:
– Может, ты и права… Берку доверять не следует. Но не думаешь ли ты, что есть шанс на то, что он мог сказать правду?
– Нет.
Она была совершенно уверена. Как можно было быть такой уверенной?
– Тебе четыре человека говорили, что она умерла. И одним из них был Слонько. Разве тебе не кажется, что этот урод Слонько, когда был наедине с тобой в тюремной камере, заставляя тебя признаться, что ты был Александром Баррингтоном, не сказал бы, что твоя мать жива? «Признайся, что ты тот самый американец, которого мы ищем, и я лично позволю тебе повидаться с матерью»? Разве он не сказал бы так?
– Это просто пустые слова. – Александр закрыл лицо ладонью.
Татьяна отвела его руку, наклонилась к нему:
– Один человек говорит другому о его матери! Скажите нам, кто вы такой, майор Белов, и мы позволим вашей матери жить. Пустые слова?
– Да. – Александр не владел собой. Он оттолкнул ее. Она снова прижалась к нему.
– Берк хочет, чтобы ты знал: его слова могут оказаться правдой. Он хочет сказать тебе, что такое возможно, а потом сразу ухватится за твои слова. Он готов продать тебе все, во что ты поверишь. И ты вернулся бы в Советский Союз. Ты разве не помнишь Германовского в Заксенхаузене? Пожалуйста… Ты ведь не хочешь отдать им это, мы с ними покончили.
– Так ли?
– А разве нет?
Ему хотелось отвернуться от нее, но она ему не позволяла.
И они смотрели друг на друга в темноте.
Наконец Александр едва слышно заговорил:
– Если я вернусь туда, как я смогу ей помочь?
– Никак. Ты просто погибнешь. Но ты должен успокоить себя, понять, что он тебе лжет.
– Я не могу успокоиться. А ты не все знаешь. Ты не знаешь. Ты не была бы такой бесцеремонной, будь это твоя мать.
– Я не бесцеремонна. Не обижай меня. Я никогда не бываю бесцеремонна.
У Александра защипало в глазах. Ему хотелось извиниться, но он не мог.
Татьяна прошептала:
– Из всех моих родных мне ближе всего был Паша, не мать. И скажу тебе вот что: если бы Берк мне сказал, что Паша все еще жив и находится с врагами в польских лесах, я бы послала его к черту. Я не отправила бы тебя искать его.
– Это хорошо, потому что, как ты понимаешь, я бы послал все это.
– Не послал бы, милый, – прошептала Татьяна. – Ты бы сделал все, что мог, чтобы схватиться с судьбой. Как я делала все, чтобы спасти Мэтью Сайерза. Но каждый раз это было бесполезно, – продолжила она едва слышно. – К несчастью, иногда того, что мы делаем, просто достаточно.
Они замолчали; заснуть оба были не в силах.
Матери Александра, Джине Боргезе, было семнадцать, когда она уехала из Италии в Америку, чтобы начать новую жизнь современной, прогрессивной молодой женщины. Там она познакомилась с Гарольдом Баррингтоном, американцем из семьи первых колонистов; они полюбили друг друга – очаровательная итальянка и американский радикал, – они поженились, что было уж очень не прогрессивно. Она сменила имя, стала Джейн Баррингтон. Они изменились. Она оставила свой изначальный католицизм. Оба стали коммунистами. Им это казалось таким правильным. Ей было тридцать пять, когда она наконец родила Александра, ведь ей так отчаянно хотелось ребенка; казалось даже нехорошо так желать чего-то для себя лично. Ей было сорок шесть, когда они перебрались в Советский Союз. Ей было пятьдесят два, когда ее арестовали. Теперь ей было бы шестьдесят четыре. Могла ли она прожить двенадцать лет в Перми-35, феминистка, коммунистка, алкоголичка, жена, мать Александра? В снах Александр видел отца. Видел Татьяну. Но никогда не видел мать, даже как легкий призрак, не слышал ее голоса. Ее нет, твоей матери. Она никогда не вернется. Он думал, что она глубоко похоронена в его сердце, и все же одно слово потертого маленького человечка вроде Берка выдернуло ее из могилы.
Посреди ночи Татьяна вдруг сказала:
– Ты так неровно дышишь, Александр. Не терзай себя. Разве ты не можешь видеть сквозь ложь?
– Не могу, – прошептал он. – Потому что мне отчаянно хочется, чтобы это оказалось правдой.
– Нет, не хочется. Ох, Шура…
– Ты должна понимать это лучше, чем кто-либо. Ты ведь оставила нашего единственного ребенка, чтобы поехать искать меня, когда подумала, что я, возможно, жив, потому что тебе отчаянно хотелось, чтобы это оказалось правдой. Ты не бросила меня в немецких лесах.
Ее глаза блестели.
– Но это действительно было так. Ты прислал мне весточку.
– Ох, да ладно! Орбели? Ты мне говорила, что ты думала об Орбели.
Ее пальцы сжали плечи Александра.
– Ты сказал «Орбели», но это значило «вера». Я поехала, потому что верила. Но от твоей матери нет даже какого-то смутного слова. Это ложные слова лакея, предавшего свою страну.
Александр в отчаянии обнял ее:
– Я просто уже не могу ни в чем видеть правду.
– Я тоже иногда не могу. – Татьяна всмотрелась в его лицо. – Ты и твое лживое лицо, и твой проклятый Орбели, – прошептала она.
Александр отодвинул ее от себя, лег на нее, вжался в нее… Энтони был прямо здесь, но ему было плевать, он пытался вдохнуть Татьяну, пытался растворить ее в себе.
– Все это время ты стояла передо мной, Таня. И теперь я наконец понял. Ты восемь месяцев прятала меня на Бетель-Айленде. Два года прятала меня и обманывала – чтобы спасти меня. Я такой идиот! – шептал он. – Несчастная или нет, опустошенная или нет, в панцире или нет, ты постоянно была рядом, стояла передо мной, демонстрируя немому изувеченному незнакомцу свою храбрость и невозмутимость.
Ее глаза закрылись, руки сжались на его спине.
– Этот незнакомец – вся моя жизнь, – тихо ответила она.
Они отползли от Энтони, со своей постели на одеяло на полу, спрятались за столом и стульями.
– Ты оставила нашего мальчика, чтобы найти меня, и вот что ты нашла… – бормотал Александр, лежа на ней, врываясь в нее, ища покоя.
Вскрикивая под ним, Татьяна цеплялась за его плечи.
– Это ты привезла из Заксенхаузена… – Его движения были напряженными, глубокими, необходимыми. О боже… Наконец-то успокоение… – Ты думала, что привозишь обратно его, но, Таня, ты привезла меня…
– Шура, ты должен… Ты должен… – Ее пальцы замерли на его шрамах.
– В тебе ответы на все вопросы, – сказал Александр, наклоняясь к ее полуоткрытым губам, наслаждаясь их вкусом.
Все реки впадают в море, но море никогда не переполняется.
Александр не стал связываться с Берком. На следующий день они встретились с Томом Рихтером, который не скрыл изумления, когда пожимал тонкую руку могучей жены Александра, – его стройной, гибкой, скромной, мягкой и улыбчивой жены.
– Я тебе говорил, – тихо сказал Рихтеру Сэм. – Не то, чего ты ожидал.
– Но это невозможно! Она выглядит так, словно испугается мышонка! И посмотри на нее… Она же размером с арахис!
– Джентльмены! – заговорил Александр за их спинами и опустил руки им на плечи. – Вы что, шепчетесь о моей жене?
Возможно, Татьяна и была размером с орех арахиса и определенно боялась мышей, но обещание, которое она выбила из Тома Рихтера, было размером с пирамиду Гиза: ее муж может присоединиться к резервистам, отправиться на тихую армейскую базу и переводить специальные документы; военная разведка за надежно закрытыми дверями ее устраивала, и в случае необходимости поддержка военных аналитиков, и, возможно, небольшая тренировка, но не при любых обстоятельствах и не по любой причине, и никогда он не должен быть вовлечен в активные действия. Она заявила, что раны, которые они оба получили за десять лет его войны, делают ее неспособной принять его активные боевые действия.
Рихтер согласился, и Александр провел месяц в Форт-Миде, в штате Мэриленд: его расспрашивали, испытывали и классифицировали, тренировали, прежде чем наконец выдать документы резервиста. В итоге он получил доступ к секретной работе и звание капитана запаса армии Соединенных Штатов. Рихтер даже умудрился раздобыть блестящую копию медали конгресса для Энтони, к которому искренне привязался, – а еще большие симпатии он испытывал к фантастической Викки, приехавшей повидать Татьяну и ее малыша.
Они подолгу ужинали с Сэмом и Мэттом Ливайном и их женами, ездили в Чесапик с Рихтером и Викки. Они говорили об Уиттекере Чемберсе и Элджере Хиссе. А Деннис Берк тихо и бесследно исчез из федерального правительства.
После двух месяцев, проведенных с Рихтером, Татьяна и Александр отправились своим путем – в Висконсин, Южную Дакоту, Монтану, в леса Орегона – через край люпинов и лотосов, чтобы найти свою настоящую дорогу.
