Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 58 страниц)
– Именно так, – согласился Александр, куря и глядя на нее бронзовыми глазами. – И то и другое.
Татьяне пришлось попятиться и ухватиться за перила террасы позади нее.
– Поздно уже, – тихо сказала она, глядя в пол. Все это было таким бессмысленным… – Очень поздно, а я устала. Мне завтра работать. Я не могу обойтись без сна, а потом оставаться на ногах двенадцать часов. Почему бы не отложить все до выходных, а уж потом мы сможем еще поговорить обо всем.
Александр невесело хмыкнул:
– О, ты молодец. Показываешь мне, как сильно ты желаешь разрешить наши проблемы и потому просишь подождать до выходных?
– А какие проблемы ты хотел бы решить прямо сегодня? – утомленно спросила Татьяна.
– Да вот как раз то, что звучит в твоем голосе. Ты сейчас рядом со мной, и посмотри – ты уже думаешь о завтрашнем дне, о том, чтобы умчаться на работу; тебя уже нет здесь! Я стал чем-то раздражающим для тебя, тем, чем ты занимаешься, пока дождаться не можешь, когда займешься тем, что тебе действительно хочется делать! Я теперь Киров, а не Александр. Ты говоришь, что помнишь завод Кирова? Помнишь, как тащилась двенадцать проклятых часов, чтобы побыть со мной пять минут?
– Боже, да неужели ты не можешь хоть раз удержаться от того, чтобы не заговорить о самом гадком, о чем только ты можешь подумать?
– Я не говорю обо всем гадком, о чем я могу подумать.
Она отвернулась лицом к пустыне.
Она услышала, как он закуривает новую сигарету. Несколько минут они молчали. Потом Александр заговорил.
– Для кого ты надеваешь красное платье, Татьяна? – тихо спросил он, глубоко вдыхая никотин. – Я знаю, это не могу быть я.
Это заставило ее снова повернуться к нему. Он сидел, небрежно закинув ногу на ногу, его рука лежала на спинке скамьи, он курил, но его глаза смотрели совсем не расслабленно. Татьяна подошла к нему, умоляюще протягивая руки. Она уже не злилась на него, и она не боялась. Ей было все равно, что он сделал. Сняв его закинутую за колено ногу, она опустилась на колени, ее пышная юбка пышным парашютом легла на террасу.
– Муж мой, – зашептала она, – о чем ты говоришь?
Глядя в его мрачное лицо, Татьяна просунула руки под его куртку.
Александр продолжал курить, его вторая рука лежала на спинке скамьи. Он не прикоснулся к жене, но позволял ей прикасаться к нему.
– Что случилось с моей женой? Где ее руки, благословлявшие меня?
– Они здесь, милый, – прошептала она, лаская его. – Здесь они.
– Для кого ты надеваешь красное, Татьяна?
– Для тебя, Шура… только для тебя… О чем ты тревожишься?
– О той бурке, что скрыла бы тебя целиком. – Он глубоко вздохнул. – Ты наряжаешься для доктора Брэдли?
– Нет!
– Думаешь, я слепой? – Расслабленность внезапно исчезла, его тело напряглось. Рука упала со спинки скамьи. – Что я совершенно не представляю, что добрый доктор Ха-Ха-Брэдли думает, когда трогает твою спину? Когда целует тебе руку, делая вид, что это просто шутка… думаешь, я не понимаю, что он думает? Когда он стоит слишком близко к тебе и смотрит на твои красные губы, когда ты говоришь, когда его глаза вспыхивают при упоминании твоего имени? Он совсем одурел, думаешь, я этого не знаю? Это же я стоял часами, держа в руках шапку, ждал, когда ты выйдешь с завода. Думаешь, не вижу, что он хочет увести тебя от меня? Тебе хочется поставить Брэдли на колени?
Вот оно. Вырвалось. Лицо Александра потемнело, он схватил нежную руку Татьяны, оттолкнул ее с такой силой, что она упала на пол.
– Ладно, продолжай, малышка. Потому что я лично уже слишком долго стоял на коленях.
– Ох, Шура… – прошептала Татьяна, подползая к нему. – Умоляю тебя, остановись, пожалуйста! Пожалуйста! Ты сходишь с ума из-за ничего!
Она снова встала между его ногами, тянулась к нему, цеплялась за его кожаную куртку, за его шею, заглядывала ему в лицо, в глаза, тянула к себе, к своим мягким, дрожащим губам. Они поцеловались, ее руки обнимали его, сигарета упала. Его руки обхватили ее лицо, он склонился к ней, беспомощно целуя, а она стояла перед ним на коленях, в красном платье-болеро.
– Ладно… пусть твои волосы падают на его лицо, Таня, – шептал Александр. – Как прежде падали на мое. Может, он безупречен. Не то что я. Я чертовски изранен и внутри, и снаружи.
– Да! – гневно воскликнула Татьяна, вырываясь из его рук. – И главное – в твоем чертовом сердце! – Толкнув его в грудь, она резко поднялась. Она задыхалась. – Я знаю, что это такое. Это твоя глупость, твоя намеренная жестокость. Здесь наша жизнь, наша настоящая жизнь, в ней происходят реальные события. Я знаю, это не завод Кирова и не Лазарево. Да что бы ни было… – У нее сорвался голос. – Что бы ни было! Я знаю, ты хочешь, чтобы это вернулось, но это ушло, Александр! Это ушло, и этого никогда больше не будет, как бы ты этого ни хотел!
Александр встал.
– Ты думаешь, я хочу от тебя возвращения в Лазарево? – изумленно спросил он.
– Да! – громко ответила Татьяна, отступая на полшага назад. – Ты хочешь, чтобы вернулась та юная девушка. Посмотри, как она была прекрасна, как молода и как она любила!
– Нет! – Татьяна видела, что Александр старается удержаться от того, чтобы не шагнуть к ней. – Мне не нужно, чтобы ты любила меня, как в твои восемнадцать лет… Я могу в любую минуту воскресить эту любовь. – Он изо всех сил старался сохранять спокойствие. – Мне даже глаза закрывать не нужно… – Он умолк, чтобы перевести дыхание.
– Ох, Шура…
– Меня бы устроили наши первые месяцы здесь, в Скотсдейле. Меня бы устроила неделька в Кокосовой Роще, один часок на Бетель-Айленде. Меня бы устроило что угодно, кроме того, что я получаю от тебя в последнее время. Потому что теперь это чертово ничто!
– О боже, я действительно не понимаю, в чем ты меня обвиняешь, – прошептала она, не в силах посмотреть на него, опустив голову.
Она прижала руки к груди. Александр опустил руки вниз. Он замер с одной стороны у перил террасы, она – с другой, между ними стояли горшки с желтой опунцией. Оба стиснули кулаки и сжали губы.
Темное молчание тяжело повисло между ними.
– Тебе грустно, что у нас нет малыша! – заговорила Татьяна, и у нее срывался голос. – Но ты прав. Я не хочу бросать работу. Бросить работу – и что? Целыми днями смотреть на стены? – Она сжала руки, пытаясь удержать готовые вырваться слезы. – Шура, мы уже проходили через это и то… Когда я…
Она не смогла продолжить.
– Верно, так что довольно, пожалуй, – сказал он, качая головой. – Слова так дешевы. Но тебе не кажется ироничным то, – без намека на иронию в голосе продолжил он, – что мы зачали Энтони в Ленинграде? В полном отчаянии, когда вокруг падали бомбы, когда мы стояли на пороге смерти, в осажденном и голодном Ленинграде мы создали наше единственное дитя? – Он замолчал, глядя в пол террасы, и отступил еще дальше от Татьяны. – Ты не желаешь этого слышать. Ты никогда не хотела этого слышать, но я снова тебе скажу. Все потому, что ты постоянно ставишь то место между нами в постели – с твоими дрожащими пальцами и постоянным видением смерти, – и ты ставишь его между нами и нашей надеждой вообще иметь другого ребенка – да! И нечего качать головой!
– То, что ты говоришь, – неправда! – воскликнула Татьяна, подавляя желание зажать ладонями уши.
– Ох, это правда, и ты это знаешь! В тебе ничего не осталось для ребенка, ничего! Все, что ты имеешь, уходит в этот долбаный госпиталь!
– Пожалуйста, не надо, пожалуйста! – прошептала она. – Умоляю тебя…
Александр замолчал. А когда заговорил снова, каждое его дыхание вырывалось с ядовитой алкогольной тоской:
– Я не примирюсь с этим. Я знаю, ты этого хочешь, но я не могу и не хочу. Я знаю, ты думаешь, мы уже неплохо с этим справились, но очень скоро Энт вырастет и уедет – и что потом?
– Шура, пожалуйста!
– Разве ты не видишь, – продолжил Александр, – что, если в этом доме не появится младенец, мы навсегда останемся на льду Ладоги с твоей мертвой сестрой и будем лежать под зимним деревом с твоим братом? Мы будем стоять у стены с моими матерью и отцом, с черными повязками на глазах, и я буду добывать уголь на Колыме. Младенец, – с болью прошептал он, – это уже Америка. Малыш в новом доме, в новой жизни. Малыш – это сила, которая зажигает звезды. Разве ты этого не понимаешь?
Его голова вздрагивала от отчаянной грусти, а Татьяна сжала ладони в удушающей молитве, застрявшей в ее горле.
Все, что у нее было, она отдала ему. Все – кроме того единственного, чего он отчаянно желал. Кроме того, в чем он отчаянно нуждался.
– Наш дом расходится в разные стороны, – сказал Александр.
Она качнула головой:
– Не говори так, пожалуйста. Боже, пожалуйста…
Отмахнувшись, Александр взял пивную банку и пепельницу.
– Нет смысла еще говорить об этом, – сказал он, проходя в дом мимо Татьяны. – Мы уже все сказали.
Их любовь этой ночью была короткой и невероятно молчаливой: ноги Татьяны лежали на спинке кресла в спальне, ее белый кринолин и алая пышная юбка распростерлись вокруг опущенной черной-черной головы Александра. И еще: Александр стоит, не прикасаясь к Татьяне, а она – на коленях на полу перед ним. И еще: Татьяна на четвереньках, все еще в красном платье-болеро, Александр позади нее. И наконец финал: он возвращается на террасу и сидит там, куря, а она одна в кресле, в своем алом платье-болеро. Короткие минуты, доли часа, четыре рифмованные строки. Никакого шепота, ни вскриков, ни слез, ни единого «ох, Шура…». Из ее горла вырывался лишь тяжелый хрип, словно она задыхалась.
На следующее утро Татьяна встала и умчалась на работу в красном «форде-тандерберд», который Александр купил ей, чтобы она любила его.
Святое Рождество
В тот день, в четверг, Татьяна и Брэдли сидели друг против друга за обедом. Татьяна поддерживала разговор о других сиделках, о пациентах, о сборе крови для Красного Креста, который они каждый год организовывали в Финиксе.
– А вы слышали о той женщине, которая отказалась от кесарева сечения, рожая близнецов? – спросила Татьяна.
– Это что, одна из ваших шуток? – усмехнулся Брэдли.
– Нет, это не шутка, – серьезно ответила Татьяна, которой и самой хотелось, чтобы это было не всерьез. – И один из младенцев родился мертвым.
Брэдли перестал улыбаться и кивнул:
– Да, знаю. Такое иногда случается с двойняшками. Но второй в порядке. Его уже усыновили.
– Да, – согласилась Татьяна. – Я сама была слишком маленькой из двойняшек, рожденных без кесарева. Но то было в советской деревне. А это происходит в вашем родильном отделении, Дэвид. Та женщина отказалась от кесарева, потому что сказала – доктор выглядел поддатым.
– Я не отвечаю за выбор, который делают в моей клинике женщины, отказавшиеся от кесарева.
– Мм… – протянула Татьяна. – Вы говорите о женщинах, а за доктора Калкина вы отвечаете?
Брэдли вытаращил глаза:
– К несчастью, да. Она сказала «поддатый»? Доктор Калкин, хирург-педиатр, пришел на работу пьяным?
Татьяна кивнула:
– Так что женщина, возможно, была права, выразив недоверие к его услугам, вам не кажется? Он мог по ошибке удалить ей легкие.
Они оба улыбнулись.
Татьяна отвела взгляд.
– Кстати, – сказал Брэдли, – вы вчера изумительно выглядели.
– Спасибо. – Она не смотрела на него.
– Вы были самой прекрасной женщиной в зале.
– Весьма сомнительно, однако спасибо.
Внезапно Брэдли протянул руку и накрыл ее ладонь. Это была не та рука, на которой она носила обручальное кольцо. Татьяна тут же отдернула ее. Он снова потянулся к ней, открыл было рот, но Татьяна покачала головой.
– Дэвид, – сказала она очень тихо, – не говорите ничего.
– Таня…
– Нет. Прошу вас.
– Таня…
– Пожалуйста. – Она опустила взгляд.
Он наклонился к ней через узкий стол.
– Дэвид! – остановила она его слишком громко и тут же умоляюще понизила голос. – Пожалуйста…
– Таня, я должен вам сказать…
– Если вы скажете мне еще слово, хоть одно слово, я больше не смогу с вами обедать. Я не смогу больше с вами разговаривать или работать с вами. Вам это понятно?
Он замер, молча глядя на нее.
– Если вы нарушите молчаливый барьер между нами, вы уже не будете таким же, как все те, с кем вместе я могу обедать. Мы были хорошими друзьями, это не секрет. – Она моргнула. – Но если вы откроете рот, уже невозможно будет кого-либо одурачить. Потому что тогда я не смогу вернуться домой и сказать, глядя мужу в глаза, что мы просто коллеги.
– А вы именно это ему говорите, когда он спрашивает?
– Конечно.
– А он… спрашивает?
Татьяна снова моргнула, сглотнула набухший в горле ком.
– Да. Но даже тогда он мне не верит. Я не делаю ничего плохого, сидя за обедом с вами дважды в неделю, пока мы болтаем о разной ерунде. Но было бы неправильно, если бы я продолжала обедать с вами, услышав то, чего вы не могли бы сказать жене другого мужчины. – Татьяна видела, что Брэдли внутренне буквально разрывается. – Чего вы не могли бы сказать, – напряженно повторила она, – жене другого человека.
– Таня, если бы только вы знали…
– Теперь я знаю.
– Вы понятия не имеете…
– Теперь имею.
– Нет, Таня, – возразил Брэдли, грустно качая головой. – Вы действительно не понимаете.
– Мы были друзьями, – тихо произнесла она. – И мы по-прежнему друзья.
– Знали ли вы о моих чувствах?
– Я замужем, Дэвид. Венчалась в церкви, клялась перед Господом, отдала свою жизнь другому человеку.
Она поморщилась при этих словах. Ее Александр уже стал другим человеком? Татьяна опустила голову. Ей стало стыдно. Она сидела с Брэдли, потому что он был спокойным и не винил ее за бездонную грусть, с которой она не могла справиться, потому что он смешил ее; она сидела с ним, потому что он давал ей капельку счастья. Разве не это делают друзья? Так поступала Викки…
Но Татьяна действительно отлично понимала, что он чувствует.
– Таня, но если бы… – Брэдли сделал паузу. – Если бы вы не были замужем?
– Но я замужем.
– Но что, если… если бы он не вернулся с войны? Если бы вы и теперь были одна, как прежде, в Нью-Йорке? Когда были только вы и Энт?
– Уточните вопрос.
– Как насчет вас и меня, Таня? – Его голубые глаза были такими выразительными. – Если бы вы не были замужем?
– Но я замужем, – прошептала она.
– О боже… Неужели у нас нет шанса? Ни единого?
Потянувшись к нему, Татьяна коснулась его лица:
– Нет, Дэвид. Не в этой жизни.
Брэдли смотрел на нее. Какое-то время он молчал, а она не отводила ладонь. Потом он прошептал:
– Спасибо. Спасибо, что ответили. – Он поцеловал ее руку. – Вы очень хорошая жена, – добавил он. – И возможно, в другой жизни я смогу это узнать.
– Мне пора, – сказала Татьяна, поспешно вставая. – Пожалуйста, не возвращайтесь к этому снова.
И как можно более уверенно Татьяна ушла из кафетерия, оставив доктора Брэдли сидеть за столом.
Звон колокольчиков
Через день, вечером в пятницу, Татьяна работала. Энтони ночевал у Сержио, а Александр отправился к «Мэлони» с Шенноном, Скипом и Джонни. Последний доставал всех историями о том, как Эмили согласилась поужинать с ним на прошедшей неделе, как она согласилась пойти с ним в субботу в городской клуб и как решила пригласить его на Рождество, чтобы познакомить с родными.
– Но, видите ли, проблема в том, что она видит в этом ухаживание, хотя ухаживание – это последнее, что мне нужно. И почему я так долго добиваюсь от нее того, чего мне хочется?
– Неделя – это долго? – засмеялся Александр. – Ох, приятель. Для таких, как ты, Джонни, есть другие места. Особые слабоосвещенные места, где не нужно ухаживать.
Джонни отмахнулся от него. Он был упрямцем, полным нерастраченной энергии, байкером, трудягой.
– Я за это не плачу ни в коем случае! С чего ты взял такое?
Шеннон, Скип и Александр переглянулись и покачали женатыми головами. Александр сказал:
– Джонни, сколько ты уже потратил на ужин, выпивку, кино, цветы?
Он прекрасно видел, что Джонни никогда о таком не думал.
– Это не одно и то же, – возразил тот, допивая пиво. – Это охота, преследование – вот что интересно. Предварительный процесс.
– А, предварительный процесс, – передразнил его Шеннон. – Да ты просто задница!
Скип и Шеннон заговорили о своих новых детишках. Александр и Джонни продолжали говорить об Эмили и о том, стоит ли она дальнейшей погони.
– Тебе не кажется, – сказал Джонни, – что это уж слишком много усилий, чтобы поймать маленькую мушку?
Александр немного подумал.
– Зависит от того, насколько она тебе нравится, – ответил он наконец. – Если нравится, усилий не слишком много.
– Ну а откуда мне знать? Я же не…
– Если она тебе нравится, – продолжил Александр, – никакие усилия не будут лишними.
– Ты об этом кое-что знаешь?
– Да, я кое-что об этом знаю.
Чья-то рука легла на плечо Александра:
– Эй, привет!
Это были Кармен и Эмили. Они были принаряжены и надушены. Джонни учтиво чмокнул Эмили в щеку.
– Александр, мы должны прекратить вот так встречаться! – заявила Кармен. – Это ведь уже третий раз за неделю!
Вскоре Шеннон и Скип разошлись по домам, к своим ожидающим женам, которых очень заботило, в котором часу мужья вернутся домой.
Эмили, Джонни, Кармен и Александр остались в угловой кабинке и заказали еще выпивку. Кармен села на скамью рядом с Александром. Ее духи были незнакомыми, немного резкими, но не ужасными. Ее темные глаза горели, в ней ощущалась энергия. Она хорошо смеялась, была кокетливой и разговорчивой. Девушка не смущалась и не боялась. Во время разговора она коснулась ногой его ноги. И в час ночи Александр не отодвинулся.
– Итак, Александр, если меня не подводит память, ты тот самый Александр Баррингтон, который убил человека, вломившегося в твой дом поздно ночью, несколько лет назад? Я припоминаю, что читала что-то такое в газете.
– Он именно тот же самый, Кармен, – подтвердил Джонни. – Так что не буди в нем дурное.
– Ох как это пугает! – восторженно пискнула Кармен, придвигаясь еще на дюйм ближе к Александру. – Значит, у тебя есть темная сторона?
– Пожалуй, – согласился Александр.
– Насколько темная? – тихо спросила она.
Александр мог ничего не ответить. Он определенно и не должен был отвечать. Но была пятница, поздний вечер, он основательно выпил, голова у него кружилась, и потому он, вместо того чтобы промолчать, сказал:
– Очень, очень темная, Кармен.
И Кармен порозовела, и захихикала, и придвинулась к нему еще ближе.
Она сообщила, что с Кубертом они женаты два года, что они хотят дом побольше, потому что стараются завести ребенка. Но, по правде говоря, Куберт не бывает дома настолько часто, и ей нужно самой заняться строительством дома, потому что ей уже становится «ужасно скучно».
Джонни был занят разговором с Эмили, и потому Александр тихо сказал:
– Если он отсутствует так часто, может оказаться трудно завести ребенка.
Он не хотел добавлять, что и постоянная близость ничего не гарантирует.
Кармен засмеялась:
– Я как раз об этом и говорю – мы стараемся. Но безуспешно. Однако в этом месяце у меня задержка, так что посмотрим. – Она слегка смутилась, говоря это.
Александр прямо спросил:
– А ты… э-э-э… хочешь детей?
– О да, очень! Все мои подруги обзавелись детьми в девятнадцать, в двадцать. И я в двадцать четыре начинаю чувствовать себя старухой. – Она улыбнулась, вскинула брови. – Но я изо всех сил стараюсь сохранить молодость. – Кармен ущипнула его за руку. – А у тебя дети есть?
– Да, – кивнул Александр. – Сын. Ему четырнадцать.
– Четырнадцать! – воскликнула Кармен. – Да он уже почти взрослый. Он похож на тебя?
– Немножко.
– Он счастливчик, – заявила Кармен, окидывая его рассеянным взглядом, – если похож на тебя.
Александр глотнул еще спиртного и глубоко затянулся дымом сигареты.
– Кармен, – сказал он, – как ты вообще умудрилась связаться с Кубертом?
Он хотел сказать, что считает Куберта слишком бледным и мелким для живой Кармен, и она, должно быть, поняла его, потому что засмеялась, откинув голову.
– Ну, спасибо, Александр! Такие слова от тебя – это просто комплимент, ты уж слишком немногословен!
– Я не немногословен. Я задумчив, – улыбнулся Александр.
– О, а есть разница? – Она хихикнула. – Куберт, хотя и не красавчик, обладает тем, что мне по-настоящему понравилось, когда мы встречались.
– И что же это?
– Хочешь быть гадким и оскорбительным, Александр? Восхитительно!
– Ничего подобного. – Он сделал серьезное лицо. – Я вежливо задал вопрос.
– Ну, прежде всего, он не на шутку в меня влюблен.
– А что еще?
– Он сильно в меня влюблен.
Когда она смеялась, ее грудь подпрыгивала. И чем больше Александр пил, тем больше он замечал эту грудь.
– Так скажи мне, – сказала Кармен, – как может женатый человек сидеть тут до такого часа ночью в пятницу? Мой Куберт в отъезде, но где твоя жена?
– Моя жена тоже в отъезде. Она работает ночами в пятницу.
Глаза Кармен расширились.
– Тот факт, что твоя жена работает, уже поражает. Но ночью? Бога ради, почему?
– Ты не единственная, кто задает этот вопрос, Кармен.
Она засмеялась. Села ближе, смеялась над каждым его глупым словом. Когда он поджег ее сигарету, как галантный мужчина, она прикрыла ладонью его руку, посмотрела на него, вздохнула.
– Спасибо.
На мгновение их взгляды встретились.
И Александр внезапно мысленно перенесся на годы назад, он был в мундире, в «Садко», в другое время, в другой жизни, как другой человек, и этот другой сказал Кармен:
– А вы, девушки, приехали в одной машине?
Хотя в «Садко» он должен был сказать что-то другое. Он бы сказал: «Хочешь прогуляться?» Прогуляться по набережным, покурить в аллее?
– Да, – гортанно ответила Кармен. – На машине Эмили.
– Мне пора домой, – сказала в этот момент Эмили. – Родители меня убьют за то, что я засиделась тут допоздна. Это просто ужасно…
Кармен сжала руку Александра:
– Как ты думаешь, ты сможешь меня подвезти, чтобы Эмили могла сейчас вернуться домой? Я живу в получасе езды отсюда, к югу, в Чандлере.
Александр посмотрел на Джонни; тот таращился на него с выражением, говорившим: «Не понимаю, какого черта ты делаешь?»
Он и сам не понимал. Но даже в два ночи в пятницу, после пяти часов пьянки, он знал одно: никакая женщина, кроме его жены, не сядет в его грузовик. Другая женщина не может сидеть там, где сидела Татьяна, где сидел его сын, в том самом грузовике, в котором он возил свою семью. Даже будучи нетрезв, даже по-юношески заинтересовавшись привлекательной, отлично сложенной молодой женщиной, готовой к большему, такого тридцативосьмилетний Александр сделать не мог. И еще он не мог объяснить этого Кармен.
– Я не могу тебя отвезти. Я должен ехать домой. Сын ждет.
– Вот как? Да он, скорее всего, уже спит. Ты можешь высадить меня по пути.
– Мне не по пути с чем бы то ни было. А вот Эмили – да, и она уходит. Ты отлично можешь поехать с ней.
Кармен неохотно встала, и, пока Александр расплачивался, отстав от всех, остальные трое были готовы уйти.
– Ты не идешь?
– Через минуту. Спокойной ночи.
Кармен прогнала Джонни и Эмили и снова села:
– Я подожду, пока ты допьешь.
Он уставился на нее, гадая, стоит ли она того. Она не казалась умной, хотя это почему-то было не важно.
– Кармен, – сказал он наконец, когда прошли минуты, но она ничего не поняла, – я прихожу в этот бар каждую пятницу. Это мое постоянное место. Люди здесь меня знают. Я прихожу сюда с друзьями, с людьми, с которыми я работаю. Я прихожу сюда с женой. Ты понимаешь, почему я не могу выйти из этого бара с тобой?
Почему ей вроде бы это очень понравилось? Она ушла, а Александр выждал еще немного и тоже ушел.
Она ждала его на парковке и подошла, чтобы попрощаться:
– Значит, ты здесь будешь во вторник?
– Нет, не обязательно.
– А как насчет следующей пятницы?
Он пожал плечами:
– Возможно.
– Значит, я могу снова тебя увидеть. – Кармен улыбнулась. – У тебя бывают какие-то отмены в расписании, чтобы мы могли повидаться как-нибудь вечером, поужинать, возможно, поговорить о нашем доме?
– Мне нужно выяснить. Может, и случится отмена.
– Надеюсь. – Она запечатлела на его щеке медленный влажный поцелуй. – Ладно, спокойной ночи. – Ее грудь прижалась к его рубашке.
Когда она уехала, Александр сел в грузовик, положил руки на руль.
И не поехал домой.
Он поехал в госпиталь.
Александр ехал и ехал, выжимая сцепление, стараясь вести грузовик прямо, а припарковавшись – кое-как, – потащился в приемное отделение. За столом там никого не было, дежурная сестра отсутствовала, никто его не встретил. Он пошел в комнату ожидания, где с полдюжины человек развалились на стульях как мешки. Одним из них был Чарли. Александр упал на стул через один от него:
– Осмотр уже был?
– Нет пока, – ответил Чарли. – Значит, скоро будет.
Они ждали.
И наконец она появилась. Маленькая, круглолицая, веснушчатая, бледная, с ненакрашенными губами и никаких духов, никакого винного дыхания, а волосы собраны в узел под белой шапочкой, а ноги в белых чулках – стройные и скромные. Татьяна пришла, и ее губы все равно были пухлыми и мягкими, а грудь покачивалась, и Александр это видел и ощущал ее тепло. Она точно так же могла стоять перед ним обнаженной или лежать перед ним нагой – так отчетливо он видел ее всю, видел, ощущал ее запах, вкус…
Ее белый халат слегка помялся за время дежурства, высокий лоб блестел, веснушки зимой побледнели, зеленые глаза посмотрели на Александра грустно и подавленно. Сев между Александром и Чарли, она взяла обоих за руки:
– Ну, Чарли. Ну, Александр? Я твердила и твердила, чтобы вы не пили слишком много. Это не доведет до добра. Это вас приведет в плохое место. Приведет вас во тьму. – Она посмотрела на одного, на другого, а они кивали. – Вы оба дали мне обещание. Чарли, ты поклялся, что в эту пятницу не напьешься.
– А что обещал я, Татьяна? – спросил Александр, едва ворочая языком.
Она повернулась к нему и промолчала. По ее щеке сползла слезинка. Она отпустила руку Чарли, но руку Александра продолжала держать.
– Я принесу вам кофе и немного льда для головы. Подождите здесь.
Как будто кому-то из них было куда уйти.
Она вернулась с двумя стаканчиками кофе. Чарли сказал, что ему бы хотелось добавить в кофе виски. Александр поставил свой стаканчик на пол и, поймав Татьяну за руку, привлек к себе, поставил между своими ногами.
– Ты понюхай, чем от меня пахнет, – хрипло пробормотал он, дыша на нее. – Так здорово, правда? – Александр обхватил ее своими огромными пьяными руками. – Детка, поехали домой, – буркнул он. – Поехали домой, и я… – Ему все еще хватало рассудка говорить тихо, почти шепотом. – И я тебе дам глоток настоящей любви, которая так тебе нравится.
Глядя на него сверху вниз, Татьяна отвела волосы с его лба и, наклонившись, поцеловала.
– Эта пьяная любовь иной раз грубовата для твоей жены, – тихо сказала она. – Выпей кофе, приложи лед к голове, чуть-чуть протрезвей и отправляйся домой. Энтони там один.
– Энт у Сержио, – возразил Александр. – Его дома нет.
Она мягко вывернулась из его рук:
– У меня там сломанные кости, проблемы со срединной артерией, перфорация желудка и аритмия. Мне нужно идти.
Уходя, Татьяна обернулась:
– Когда придешь в следующий раз, Александр, сначала сотри помаду со своего лица.
Придите все верные
В следующую пятницу у «Мэлони» Джонни радостно и неожиданно признался, что он больше не гоняется за Эмили. Судя по всему, на прошлой неделе, в субботу, на рождественской вечеринке, Эмили, хорошенько выпив и расслабившись, дала ему немного бесплатного молока в спальне наверху, и, утолив так свою жажду, Джонни там же познакомился с другой девушкой и теперь «ухаживал» за ней.
– Значит, незачем говорить, что Эмили сегодня не придет? – спросил Александр, обхватывая пальцами стакан с пивом.
И все они с веселым смехом согласились, что, пожалуй, не придет.
В полночь Шеннон и Скип ушли; в час ушел Джонни.
Александр еще дважды заказал выпивку в одиночестве, а потом тоже ушел.
Он уже собрался сесть в грузовик, когда его окликнули:
– Александр!
Это была Кармен. Она вышла из седана, стоявшего рядом с его грузовиком. На ней были пышная юбка, блузка на пуговицах и кардиган. Волосы тщательно причесаны. Губы накрашены. Александр вспомнил о ее помаде на своей щеке на прошлой неделе.
И что-то его укололо.
Но не сильно.
– А, привет! – Он улыбнулся. – А ты что здесь делаешь?
Она радостно улыбнулась в ответ:
– Как ты сам наверняка заметил, твой тощий дружок Джонни не слишком хорошо поступил с моей милой подругой Эмили, так что мы с ней не можем теперь приходить сюда. А у меня нет других свободных подруг, которых я могу привести в бар, пока мой муж в одном из своих маленьких путешествий. Так что…
– Так что… – Александр окинул ее взглядом с головы до ног. – Мне нравится твоя блузка, – сообщил он.
– Вот как? Ну, спасибо… – Она тоже бросила на него оценивающий взгляд. – Ты на сегодня уже закончил? Должен уйти?
Александр пожевал губу.
– Потому что я прихватила с собой немного вина и пива, – быстро добавила Кармен. – И у меня есть стаканы. Мы можем выпить в твоем грузовике, если хочешь. Послушать музыку… – Она улыбнулась.
– Я тебе вот что скажу, – произнес Александр, подходя ближе к ней. – Почему бы нам не выпить в твоей машине, ведь вино там?
– О, конечно. Ты не хочешь садиться в грузовик? Там беспорядок?
Она заглянула в кабину. Там было безупречно чисто. Александр не стал трудиться отвечать ей, просто снял свою кожаную куртку и бросил ее в грузовик. Он не хотел, чтобы на ней появились незнакомые запахи, которых он не смог бы объяснить.
Они устроились на передних сиденьях машины Кармен, включили мотор, включили радио. Александр налил ей вина, себе пива. Они чокнулись.
– За что мы пьем? – спросила она.
– За вечера в пятницу.
– Аминь, – бодро откликнулась Кармен. – Трудновато приходится, когда супруги отсутствуют, а?
– Гм… – Он прикурил сигареты для себя и для нее.
– Но знаешь что, – заговорила Кармен, – я так привыкла, что Куберта дома нет, что, когда он здесь, я почти не знаю, что делать. Мы вечно ссоримся из-за чего-нибудь. А у вас с женой тоже так?
– Нет.
– О? А как?
– Кармен, ты сидишь в машине со мной, пьешь, ты отлично причесана, и губы накрашены. И ты не можешь придумать тему для разговора, кроме моей жены?
– Ох, хорошо, когда ты вот так все поворачиваешь… – Она хихикнула. – А чего ты хочешь, поговорить о девушках?
– Не знаю. Я не говорю с женой о других девушках.
Кармен смеялась.
Музыка играла: «Зимняя сказка… Святой младенец…»
Они сидели в ее машине, оба курили, он пил, она пила, она пьянела и с каждым небольшим глотком вина придвигалась ближе к нему, касалась рукава его рубашки, обтянутой джинсами ноги, его руки…
– Значит… а хочешь поговорить о твоей жене?
– Я могу, – сказал Александр, – но потом мне придется уйти.
Она явно была не слишком умна. Но пахло от нее хорошо. И грудь у нее была огромной.
– Я тебе рассказала о Куберте. Скажи хотя бы, какие у меня проблемы? Как ее зовут?
Какие у нее проблемы? Что она имела в виду? Александр не ответил.
