Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 58 страниц)
– А я буду делать оружие, как папа, Энт! Тебе бы посмотреть на копье, которым я убил ящерицу!
Татьяна чуть не заплакала, вспомнив, как Энтони гонялся за ящерицами на их пустынной земле, когда ему было четыре года.
– Ты дурак! – заявил Паша, протягивая руку через Александра и дергая брата за волосы. – Ты просто дурак! Папа не делает оружие. Кроме деревянных копий, но они не в счет.
– Мамуля, я проголодался! – сообщил Гарри.
– Я тоже, мамуля! – поддержал его Паша.
Откуда-то из глубины дома до них донесся требовательный писк малышки.
– Знаешь что, Энт? – громко сказал Александр. – Дело ведь не в Паше и даже не в нас с тобой. Все дело в тебе.
– Это ты верно понял, – так же громко ответил Энтони.
Паша и Гарри удивленно уставились на отца, на брата, а потом на мать, и та беззвучно приказала: «Быстро убирайтесь отсюда! Сейчас же!»
Мрачный Александр, все еще державший сыновей, постарался смягчить голос:
– Ребята, слышите, как Джейн зовет? Бегите повидать сестру, ладно? Я тоже сейчас приду. Мы ее приоденем, а потом мамочка нас всех накормит.
Мальчики спрыгнули на пол и попутно хлопнули ладонями Энтони.
– Энт, – сказал Гарри, – пойдем с нами. Я хочу тебе показать свое копье.
– Попозже, дружок. И я тоже покажу тебе свое копье. – Его рука скользнула по голове Гарри.
– Энт, – вмешался Паша, – ты обещал, что сыграешь нам «Ду-ва дидди».
– Верно. Когда я вернусь.
Они выкатились из кухни и умчались по коридору, напевая «Ду-ва дидди, дидди…».
– Ты думаешь, ты умно поступаешь? – спросил Александр у сына, когда младшие исчезли. Татьяне хотелось коснуться его, но она не могла.
– Ты ничего нам не сказал, когда решил отправиться в Вест-Пойнт, и ты знаешь, как была расстроена твоя мать…
– Я думал, вы постараетесь меня отговорить, – возразил Энтони, – и ведь я был прав, так? Посмотрите на себя сейчас!
– А теперь ты не хочешь с нами говорить перед тем, как собираешься отправиться на войну? Какого черта, Энтони! Ты думаешь, ты просто делаешь все вопреки тому, чего хочу я или чего хочет твоя мать? Тебе уже не пятнадцать, когда ты слишком поздно возвращался домой всем назло. И это не попытка доказать что-то мне. Это уже необратимый жизненный путь. – Александр глубоко вздохнул. – Почему ты на этот раз не подумал в первую очередь о себе самом, а не о том, как бы расстроить меня?
– О боже, да при чем тут ты! – закричал Энтони.
Татьяна прикусила губу и закрыла глаза, потому что дальше…
– Не повышай на меня свой чертов голос в моем доме! – рявкнул Александр, делая шаг вперед.
Энтони отступил. И не произнес больше ни слова.
– И зачем вообще было нам что-то говорить? – спросил Александр. – Почему бы просто не прислать письмо из Контума? Угадайте, где я теперь, ребята. Хотя в общем ты сейчас именно это и делаешь. Зачем вообще было приезжать сюда? – Александр взмахнул руками. – Валяй… на поезд в Юму! Твоя мать обещает, что пришлет тебе гуманитарную помощь. Она тебе отправит ее в Юму, отправит посылку в Сайгон. – Александр повернулся, взял Татьяну за руку. – Пойдем.
Глядя на Энтони и пытаясь оторвать от себя пальцы Александра, Татьяна сказала:
– Я сейчас, милый. Дай мне минутку.
Александр потянул ее:
– Нет, Татьяна. Идем. Хватит с ним разговаривать. Ты что, не видишь, что это бесполезно?
Она посмотрела на него, положила ладонь ему на грудь:
– Просто… всего минутку, Шура. Пожалуйста.
Он отпустил ее руку, выскочил из кухни, и не успел он исчезнуть, как Татьяна стремительно повернулась к Энтони.
– Да что с тобой такое? – яростно спросила она.
Татьяна видела, что ее огорчение – это слишком для него. Забавно, он ведь легко принимал отцовский гнев, но она… Одно сердитое слово – и он неуверенно затих.
– Мам, эта страна воюет. Я знаю, это не называют войной; конфликт, несогласие, что угодно. Но это война! В любую минуту может случиться призыв. Если я сейчас не подам просьбу о назначении, Рихтер вскоре уже просто не сможет принять меня во вторую военно-воздушную…
Татьяна подошла поближе к нему. Энтони был выше ее на полторы головы, вдвое шире в плечах, но, когда она оказалась рядом, он опустился на стул, так что теперь она стояла над ним.
– Энтони, пожалуйста. Тебя не призовут, если ты будешь работать на главу Разведуправления. Папа ведь обещал.
– Мам, я же пошел учиться в Вест-Пойнт, а не в Гарвард. Мое будущее – в армии Соединенных Штатов. Я иду туда, где нужен. В разведке обойдутся без меня. Я нужен во Вьетнаме.
Она взяла его руки и прижала их к себе, опираясь на край кухонного стола.
– Энт, ты знаешь, через что прошел твой отец, знаешь это лучше других именно ты! Ты знаешь, где побывали твои папа и мама. Война, Энтони. Мы не читали о войне. Мы прожили ее, и ты тоже. Ты знаешь, что парни погибают на войне, да? И им еще везет. А невезучие возвращаются такими, как Ник Мур. Помнишь его? Или они остаются где-то в промежутке, как твой отец. Ты же знаешь своего отца? Ты хочешь именно этого?
Не отбирая у нее рук, Энтони сказал:
– Прежде всего, я не он.
Оттолкнув его, Татьяна отступила назад.
– Знаешь что? – холодно произнесла она. – Тебе бы стремиться стать хоть вполовину таким мужчиной, как твой отец. Почему ты не учишься жить с таким же милосердием и мужеством?
– А, да, конечно, – ответил Энтони, кивая. – Как я мог забыть? Если бы я только мог жить по его невероятным стандартам. – Он бросил на мать многозначительный взгляд. – А у него они определенно высоки.
– Ну, ты ведь не поэтому подписался на Вьетнам, нет? – воскликнула она. – Что ты этим доказываешь?
– Я знаю, тебе трудно будет в это поверить, мам, – сказал Энтони, качая головой, – но это действительно не имеет отношения к тебе. Или к нему.
Татьяна просто смотрела на него без выражения.
Тряхнув головой, он заявил:
– Не имеет! Разве ты не видишь, это моя жизнь, я ее выбрал!
– Что это за бунт? – огрызнулась она. – Идешь по стопам отца?
– По твоему мнению, явно никто не может идти по его стопам.
– Ну уж не так, нет. – Она снова подошла к нему, коснулась, обняла. Ей было так грустно, и он положил ладони на ее руки, почти как бы защищаясь.
– Он всегда говорил мне – ты сам выбираешь, кем хочешь быть. Ну вот я и выбрал. Это то, чего я хочу. – Энтони моргнул.
– Твой отец, – шепотом заговорила Татьяна, – не хотел воевать. Но у него не было выбора. Ты думаешь, он прошел через то, через что прошел, спас нас, спасся сам, для того чтобы его первенец отправился сражаться с Вьетконгом?
Татьяна была так расстроена, что уже не могла стоять перед ним; она повернулась, чтобы выйти из кухни. Ей не хотелось, чтобы Энтони видел, как она плачет из-за него.
Взяв ее за руку, Энтони не дал ей уйти. Развернув ее обратно, он посмотрел на нее с раскаянием:
– Мне жаль, мам. Не огорчайся из-за меня, пожалуйста. Вест-Пойнт был моим выбором, это верно, но это не все. Теперь я должен идти дальше. Как должен был он, так должен и я. Не знаю, почему папа сейчас зря тратит время, сопротивляясь неизбежному.
Ваша миссия остается неизменной, определенной, непоколебимой. Побеждать в наших войнах. Вы гладиаторы этой нации на арене сражений.
Где-то в доме шумели дети. Даже Александр не мог надолго утихомирить двух мальчишек. В какой-то момент он гулко прикрикнул на Гарри:
– Угомонись!
А Гарри, подражая ему, таким же гулким голосом закричал:
– Угомонюсь, когда помру!
И хотя он никогда не повышал голос на отца, он и не успокаивался.
Татьяна наклонилась к Энтони, ее ладони коснулись его коротко стриженной головы.
– Не сердись на отца, милый, – прошептала она, целуя его в макушку. – Он лишь пытается спасти своего сына всеми способами, какие только знает.
Она выскочила из кухни, не в состоянии объяснить сыну, почему его отец всегда сопротивляется неизбежному.
Пусть другие обсуждают то, что разделяет человеческие умы. Но не вы. Пусть вы, солдаты Вест-Пойнта, всегда будете достойными того длинного ряда серых мундиров, что тянется уже два столетия до вас.
Татьяна не могла показать Энтони, как она боится, не видя ничего, кроме стаи черных воронов, летящих над головами всех тех, кто жил в ее любимом доме в пустыне.
Длинный ряд серых мундиров
Энтони провел лето дома, играя в отчаянную войну и купаясь с братьями, и в августе шестьдесят пятого уехал во Вьетнам. Паша, Гарри и Джейн скучали без него.
Каждый день Александр, возвращаясь домой и поцеловав Татьяну, первым делом спрашивал:
– Есть новости?
Это значило: «Есть ли письма? Телефонные звонки?»
Он мог даже позвонить в середине дня и спросить:
– Почта уже пришла?
И если почта приносила вести из Лачу, Лаоса, Дакто или Куангчи, Александр брал сигареты и курил в саду перед их спальней, в одиночестве читая письма сына.
Александр начал слегка седеть. Яростное солнце Аризоны сделало темным его лицо. У глаз появились морщины. Но мать-итальянка и отец-колонист передали ему хорошие гены. И все же он немного набрал вес. Александр слишком много работал и слишком много трудился в Юме, чтобы ощущать годы. Прямой, широкоплечий, настороженный, как всегда, он нес свое большое тело все с тем же невысказанным, но понятным выражением: «Даже не думайте связываться со мной». И любой безошибочно сразу же признавал в нем военного.
Как и во время корейской войны, его обязанности по поддержке военных действий возрастали. Он часто проводил в Юме куда больше семнадцати дней в году – ведь в мире появлялись все более мощные виды вооружений. В конце пятидесятых и начале шестидесятых, когда мальчики были еще младенцами, а Энтони мог помогать, Татьяна продолжала ездить с Александром раз в месяц, и их коляски стояли в ряду с другими перед общежитиями для женатых. Но когда мальчики стали слишком велики для колясок, а Энтони уехал в Вест-Пойнт, да еще родилась Джейни, просторная Юма стала слишком маленькой для их необузданных сыновей и их крохотной сестренки, которая считала себя мальчиком. Приходилось постоянно следить за ними, так что лучше им было оставаться дома с мамой, пока их отец в одиночестве переводил пачки свежих данных, поступавших от разведки в России, и руководил испытаниями новых дорогих видов вооружения.
И дети оставались дома.
В 1966 году, после подробного изучения перевода критических замечаний Советов в адрес первого поколения М-16 – американской версии винтовки Калашникова, имевшей склонность заедать, если ее не чистили, – Александру наконец дали звание майора, после того как двадцать лет он служил в чине капитана. Рихтер прислал телеграмму с поздравлениями из Сайгона, с такими словами: «ТЫ ПРОСТО НЕВЫНОСИМЫЙ УБЛЮДОК. А Я ВСЕ ЕЩЕ ПОДПОЛКОВНИК».
Александр телеграфировал в ответ. «ТЫ НЕСТЕРПИМЫЙ УБЛЮДОК. КОГДА МОЙ СЫН ВЕРНЕТСЯ ДОМОЙ?!»
После успешного срока службы во втором авиаполку Энтони подписался на второй срок и перешел к Рихтеру в особые силы центрального командования у Контума, в своеобразную и безопасную группу изучения и наблюдения. Он присоединился к сухопутному подразделению сил специального назначения, призванных вести войну «не по правилам», и возглавил группу разведки, занимавшейся поиском, обнаружением и уничтожением противника (ПОУП), – отряд спецназа «Томагавк». Так Энтони стал одним из «зеленых беретов». Остался на третий срок и пережил кровавый шестьдесят восьмой год, Тетское наступление, и остался еще на срок, выдержал весеннее наступление Вьетконга весной шестьдесят девятого. В одной из вылазок в начале июля шестьдесят девятого он захватил документы вьетконговцев, из которых стало ясно, что враг вооружен куда лучше, чем делало вид американское командование, и что американский военно-морской флот сильно преувеличивает количество жертв, заявляя о сорока пяти тысячах убитых во время весенней операции, когда реально их было 1718 против 24 361 убитых врагов. Его повысили в звании, он стал капитаном.
Сообщения о семи наградах Энтони дошли до дома. Два «Пурпурных сердца» за ранение шрапнелью в плечо и ногу, две Серебряные звезды, две Бронзовые звезды и крест «За выдающиеся заслуги» – за героизм во время нападения в Лаосе на его особый взвод. После получения Энтони звания капитана Рихтер написал: «Звание имеет свои привилегии – по крайней мере теперь наш мальчик контролирует особые группы, а не ведет их сквозь засады на тропе Хо Ши Мина».
Что изумляло Александра все эти годы, так это то, что его жизнь продолжалась. Трое его светловолосых детей росли как молодые деревца, покупались рождественские елки, продолжали строиться дома, нанимались новые люди… Джонни уже дважды женился. Аманда бросила Шеннона и троих детей ради строителя из Вайоминга и исчезла за границей. Баррингтоны ездили на каникулы в Кокосовую Рощу, в Вейл, в Колорадо, чтобы дети увидели то, что называется «снегом».
Они отдыхали с друзьями, играли в карты, танцевали, плавали. В 1967 году они отпраздновали двадцать пятую годовщину, отправившись в семичасовое путешествие на мулах вдоль реки Колорадо к ранчо Фантом, но отметили его заранее супружеской любовью, его шепотом и ее слезами.
Каждый вечер он приходил домой, и в доме пахло теплым хлебом и ужином, и нарядная Таня с улыбкой шла навстречу, чтобы поцеловать его, и ее священные волосы падали ей на плечи, и он говорил: «Таня, я дома!» – а она смеялась так же, как когда ей было семнадцать, в Ленинграде, на Пятой Советской. Она заботилась о нем, о его детях, о его доме, как это было в Кокосовой Роще, как это было на Бетель-Айленде.
Они жили, а их первенец был в горах Дакто, в грязи… Они жили, когда он был в Камбодже и сражался с Вьетконгом у Кхешани. Они жили, а он воевал на Ароматной реке в Хюэ. Они жили и чувствовали себя виноватыми, отправляли посылки, чтобы чувствовать себя лучше; они слышали о нем и чувствовали себя еще лучше. За все эти годы он ни разу не возвращался в Штаты, но звонил на Рождество и разговаривал с матерью, а под конец тихо говорил: «Передай привет папе», а отец стоял у параллельной трубки, и слушал, и мог негромко сказать: «Я здесь, сынок». И они могли поговорить несколько кратких минут.
– И как там идут дела?
– О, неплохо, неплохо. То спешим, то выжидаем.
– Да, иногда такое бывает.
– Терпеть это не могу.
– Мне тоже такое не нравилось.
– Здесь ничего похожего на сражение у Вердена или танковые битвы при Курске. Мы постоянно в джунглях. И здесь чертовски сыро. Может, как на Русском Севере.
– На Русском Севере было чертовски холодно, – сказал Александр. – Ладно, береги себя.
– Буду, пап. И берегу, пап.
Гордону Паше было уже почти одиннадцать, Гарри девять, Джейни почти шесть. Татьяне уже стукнуло сорок пять, а Александру – пятьдесят.
Воскресным вечером двадцатого июля шестьдесят девятого года все они сидели перед телевизором. Татьяна думала о том, как бы ей хотелось, чтобы Энтони был с ними, а Паша сказал, словно прочитав ее мысли:
– Энту бы это понравилось.
И Татьяна спросила Александра:
– Который теперь час в Контуме?
А Александр ответил:
– В Контуме уже завтра.
И тут Нейл Армстронг сделал маленький для человека, но гигантский для человечества шаг и поставил ногу на Луну.
И зазвонил телефон.
Когда он зазвонил, Татьяна и Александр отвернулись от телевизора и посмотрели друг на друга. Их глаза потемнели. Это не мог быть кто-то из Соединенных Штатов. Потому что в Соединенных Штатах все наблюдали за Нейлом Армстронгом.
Татьяна не смогла встать и подойти к телефону; подошел Александр.
Он вернулся с посеревшим лицом.
Что могли бы дети вспомнить о своей матери в тот день, двадцатого июля шестьдесят девятого?
Она с трудом поднялась с дивана и подошла к Александру. Открыла рот, чтобы заговорить, но ничего не произнесла. «Что? – хотела она спросить. – Что?»
– Энт пропал, – беззвучно ответил он.
Ей пришлось закрыть лицо от детей, ей пришлось его закрыть прежде всего от Александра. Она не хотела, чтобы он видел ее такой. Татьяна знала, что ее бесконечная слабость может испугать ее мужа. Потеряв веру, он мог просто рухнуть, как деревенские домики под бомбежкой. Но разве она могла скрыть от него, что пушкинская пиковая дама, предвестница беды, вошла в их дом? Ее ослепили черные вороны, их острые клювы дотянулись до ее глаз…
Татьяна хотела попросить мужа не прикасаться к ней, но он, верный себе, и не пытался к ней подойти.
Татьяна провела ужасные пятнадцать минут в спальне, в одиночестве. А может, двадцать. Потом распахнула дверь спальни.
– Что ты имел в виду, что значит «пропал»? – спросила она, найдя Александра на террасе. – Пропал где?
Александр, еще менее способный куда-то скрыться, просто сидел на террасе и наблюдал за сыновьями в освещенном вечернем бассейне. Джейни стояла перед ним, прилаживая маску и ласты. Татьяна умолкла, пока муж не закончил помогать девочке. Никого больше не интересовал человек на Луне.
Когда Джейн с бульканьем упала в воду, Александр повернулся к Татьяне.
После нескольких успешных вылазок ранее в этом месяце, Энтони дали отдохнуть семь дней. Предполагалось, что он вернется к исполнению долга восемнадцатого июля. Но он не вернулся.
– Возможно, он просто забыл, когда нужно вернуться, – сказала Татьяна.
– Да. Возможно.
– Они его ищут?
– Конечно, они его ищут, Татьяна.
– И сколько уже дней?
– Три.
Вместе с Энтони исчезли его оружие и специальный пропуск, позволявший ему беспрепятственно передвигаться по всем дорогам и городам Южного Вьетнама. Ему только и нужно было, что предъявить этот пропуск, и он мог сесть в любой самолет, в любой грузовик, в любую лодку, и его доставили бы туда, куда ему было нужно. Этот пропуск нельзя было подделать; с ним можно было пройти куда угодно; с ним нигде не могли задержать владельца.
– А с кем он там жил?
– Один. Он сообщил, что отправится в Плейку.
Плейку был городом в пятидесяти километрах от базы в Контуме. Лейтенант Дан Элкинс, друг Энтони и командир разведгруппы, сказал Рихтеру, что единственно странным, если подумать, было то, что Энтони собирался поехать туда один. Он много раз ездил туда за последний год. Но обычно Дан с Энтом, друзья с шестьдесят шестого года, отправлялись в увольнительную вместе, чтобы расслабиться; они бродили по Вунгтау, заглядывали в бары, в офицерские клубы, развлекались.
Другой странностью по размышлении было то, что Энтони до сих пор не подписал контракт на следующий срок службы. Его нынешний заканчивался в августе, но он пока не говорил, что хочет его продлить.
Татьяна и Александр молчали, глядя на купавшихся детей.
– И что думает Рихтер?
– Не знаю. Я ведь не Рихтер, да?
– Александр!
– Чего ради ты на меня кричишь? – Он показал на детей.
Она понизила голос:
– А ты чего ради огрызаешься? Что думает Рихтер, что могло случиться?
– Я не знаю!
– Теперь с чего ты кричишь? – Татьяна глубоко вздохнула. – Они его записали как пропавшего без вести?
Александр на какое-то время застыл, но наконец покачал головой:
– Он был в увольнении.
Они уставились друг на друга.
– И где же он? – чуть слышно спросил Александр. – Разве ты не знаешь ответы на все вопросы?
Татьяна развела руками:
– Милый, давай просто подождем. Может быть…
– Да, – решил Александр, резко вставая. – Может быть…
Больше они не могли говорить об этом.
К счастью для троих мокрых малышей в бассейне, к счастью для их непреодолимых, непререкаемых потребностей.
Но позже, когда дети уже заснули, они стали перебирать письма Энтони. Они сидели на полу своей спальни и как одержимые читали и перечитывали каждое, ища подсказок, какого-то единственного слова.
Ситуация здесь хуже, чем мы представляли… Коммунисты будут стоять на своем… Действия Штатов не отпугнут вьетнамцев… большинство туземцев с гор, хмонгов, не понимают английского… хорошие ребята, но ни слова по-английски! Кроме одного, и из-за этого я всегда с ним. Ха Сай знает английский лучше меня. Папе он бы понравился; он настоящий воин… Опустошающие грозы… Проливные дожди… Давящая влажная жара… Одиночество в джунглях… Иногда я мечтаю о люпинах в пустыне. Это, должно быть, какая-то путаница. Я же никогда не видел их в Аризоне. Где мы тогда были, мам, где я мог видеть поля пурпурных люпинов?!
Энтони спрашивал о братьях и сестре, немного рассказывал о товарищах Дане Элкинсе, Чарли Мерсере, хвалил Тома Рихтера за то, что тот хороший командир. О девушках не писал. Никогда не упоминал о девушках ни в письмах из Вьетнама, ни в разговорах о Вест-Пойнте. Он ни разу не приводил домой ни одну, начиная со старших классов школы. Он не говорил о своих вылазках, или о схватках, или о тех, кого потерял или спас. Это они узнавали от Рихтера и из копий приказов о награждении.
Не нашлось ничего, что взбодрило бы онемевшую Татьяну.
– Он появится в любую секунду, – сказала она наконец Александру. – Вот увидишь.
Александр промолчал, продолжая держать в руках письма, мрачный, бледный. Татьяна привлекла его к себе, и они сидели на полу, а перед ними лежали письма Энтони. Татьяна обнимала его и шептала: «Тсс… все будет в порядке» и «Есть какое-то простое объяснение…».
Но он был так разбит, что она замолчала.
Они ждали вестей.
Прошел день.
Потом другой.
Люди Рихтера прочесывали леса и дороги, рисовые поля в долине между Плейку и Контумом, обыскивали лачуги, берега рек, болота, ища хоть какой-нибудь след Энтони или его оружия, что-нибудь. «Должно быть, он наступил на мину», – наконец неохотно сказал Рихтер Александру. Или попал в засаду. Грязная дорога между Плейку и Контумом была относительно безопасна, все американские военные ездили по ней, но, возможно, он по какой-то причине отклонился от курса, возможно…
Но командование, не имея никаких свидетельств, не могло ничего утверждать.
Татьяна непрерывно молилась о том, чтобы они не нашли следов Энтони.
– Он не пропал без вести, – сказала она Александру еще спустя три дня. – Так как же они его называют?
Она вышла за мужем в сарай и теперь стояла рядом, глядя на него.
– Никак. Просто пропавший. – Он не смотрел на нее, глядя на свой рабочий стол.
– Пропавший? Это такое обозначение?
– Да.
– И какое официальное название для этого?
Последовала долгая пауза.
– Находящийся в самовольной отлучке.
Татьяна, пошатываясь, вышла из сарая, перестав задавать вопросы.
Дни превратились в неделю.
Неделя превратилась в две.
Татьяна стала вспоминать примеры, перешагивать через камни, грызть все прутики, что попадались ей на пути, причитать над ними, хвалить, изучать, как будто, роясь в закоулках памяти, она могла бы найти то, что сломало бы и починило все, может быть, исцелило бы или разрушило все, делала все так, словно 20 июля 1969 года Том Рихтер мог и не позвонить им из Вьетнама. Может, если бы она умерла в блокаду… Может быть, если бы она умерла на Ладоге или на Волге или от туберкулеза, от коллапса легких… Может быть, если бы она не поддалась на чертову ложь Александра… «Оставь, Татьяна. Оставь меня мертвым и иди дальше… Ох, и помни Орбели». Может, если бы она осталась в Стокгольме, будучи на седьмом месяце… Она бы теперь была гражданкой Швеции. Энтони был бы гражданином Швеции. Никакого Вьетнама для шведов. Она понимала, что не должна так думать, связывая себя узлом изнутри. Если бы, если бы, если бы…
Пока Татьяна была занята самоистязанием, Александр сидел на телефоне. Он говорил с командиром в Юме, с командиром Форт-Хуачуки, с директором Разведуправления. Он говорил с председателем Комитета начальников штабов и представителем аппарата министра обороны. Почти каждый день разговаривал с Томом Рихтером. Последний, из Контума руководивший Командованием военной помощи Вьетнаму, допросил три сотни людей, знавших Энтони, видевших его там, здесь, где угодно. У него были на связи четыре группы, искавшие Энтони от Вунгтау до Кхешани. Никто его не видел.
Отчасти трудности создавало то, что солдаты специальных оперативных групп выполняли секретные миссии, у них не было личных жетонов, нашивок или погон, ничего такого, что позволило бы идентифицировать личность; они сражались и погибали в полной анонимности. Но Энтони не был на секретном задании. Он был в официальном увольнении. А теперь отсутствовал.
Александр сидел на полу гостиной, вытянув ноги. Джейни устроилась на его колене. Гарри сидел по одну сторону от него, Паша – по другую. Татьяна лежала позади них на диване, на боку, ее рука легонько поглаживала голову и шею Александра, пока все они смотрели «Миссия невыполнима». Восхищенные дети не сводили глаз с экрана, пока не начался перерыв на рекламу, и тогда Джейни встала на голову, Паша закинул одну ногу Александра на другую и постукивал молоточком по колену, чтобы увидеть, подпрыгнет ли нога. А Гарри залез на спину отца, закрыл ему лицо ладонями и спросил, поможет ли ему папа соорудить таймер для надувной водяной бомбы.
– Сделать таймер? – переспросил Александр. – Ты имел в виду – приспособить таймер?
– Нет, пап, я сначала хочу сделать особый таймер, а уж потом его приладить.
– Пап, посмотри, я стою на голове! Меня мамуля научила! Как у меня получается?
– Пап, ты что-то чувствуешь в колене?
– Да, Паша, я чувствую металлический молоток.
Александр откинул голову назад. Татьяна смотрела на него. Она наклонилась и поцеловала его в лоб.
– Почему в лоб? Это что, Олений остров?
Реклама закончилась – и тут зазвонил телефон. В две секунды, стряхнув детей, Александр был в коридоре, ответил, тихо заговорил, очень тихо, забыв обо всем.
– Не понимаю, – сказала Татьяна Александру позже тем вечером. – Почему ты разговаривал с директором военной разведки? Что он может знать об Энтони?
– Я просто проверяю все возможности. Делаю все, что могу.
– Это хорошо, но зачем ты звонил командиру военной базы в Аризоне? С чего бы этот милый человек, который тридцать лет не покидал свою базу, мог узнать что-то об Энтони в Плейку?
– Я просто проверяю все возможности, Таня, – повторил Александр, поворачиваясь к ней спиной.
И Татьяна тоже повернулась спиной к нему, спиной к той крепости, которую они возвели вокруг себя, крепости, что была обнесена широким рвом, и ворота которой были заперты, и никто не мог туда войти, кроме них. Там было все, что держало их вместе, – никто не знал их историй, только они их знали, да еще Энтони, мальчик, который жил с ними на Оленьем острове, который пережил сиротство ради Берлина… Их следующие дети, их более поздние друзья – никто ничего не знал. Их истории провалились в глубокие, заросшие лесом овраги прошлого.
Шли недели.
– Пожалуйста… давай просто подождем, – твердила Татьяна пустые слова своему все более подавленному мужу.
Она сидела рядом с ним каждый лихорадочный вечер, никогда не зная покоя – ни когда готовила еду, или читала детям, или когда лежала в постели рядом с ним. Какая-то часть ее постоянно была в движении, изо всех сил поддерживая чувство собственного достоинства.
– Давай просто… мы же ничего не знаем. Давай просто ждать, пока они не найдут его.
– Найдут где?
Александр сидел на террасе, курил. Он не метался.
– Давай просто увидим, ладно? – сказала она, шагая взад-вперед перед ним.
– Ты говоришь «увидим», как будто найдут хоть что-то от него? Давай увидим, наступил ли он на мину, или в него угодила граната? – Александр говорил громко. – Или он угодил в ловушку, когда возвращался в Контум? Ну, я не стану этого ждать! А ты этого ждешь?
– Перестань, – прошептала Татьяна. У нее дрожал голос. – Я просто говорю тебе, чтобы ты не терял веры, солдат. Немножко веры, вот и все. – Татьяна нервно сжимала руки перед собой.
Александр помолчал.
– Как мне вернуть веру, – прошептал он наконец, – если, похоже, для веры так мало причин?
Татьяна зарыдала бы, видя его в таком отчаянии, нуждающимся в утешении. Лишь одно удерживало ее от того, чтобы рассыпаться прямо на месте, превратиться в пепел.
– Пожалуйста, – неубедительным тоном шептала Татьяна, – может, они правы, может, он в незаконной отлучке…
– Да, будем на это надеяться. Незаконная отлучка. А может, он подсел на наркотики. Может, его призрачная подружка заполнила его голову, и теперь он с ней в Уральских горах.
– Я бы предпочла отлучку смерти!
– Если он просто загулял, его отправят под трибунал, – сказал Александр. – Прошло тридцать дней, теперь нет разницы между самоволкой и дезертирством. Ты действительно хочешь, чтобы Энта отдали под трибунал за дезертирство в военное время?
И тут ее слезы прорвались наружу. Никакого утешения для Александра. Он вскочил и ушел в дом. Татьяна осталась одна на террасе.
Прошло тридцать дней.
Их жизнь остановилась.
Они сидели и наблюдали за Пашей, Гарри и Джейн, которые были детьми и ничем не могли помочь. Родители сидели с застывшими улыбками на лицах, пока младшие плескались в бассейне, или гонялись друг за другом, или смотрели «Миссия невыполнима». Дети делали все, что могли, чтобы поддержать мать и отца. Паше никогда не надоедало читать и разговаривать о прочитанном. Джейн постоянно пекла вместе с Татьяной, готовила меренги и слоеные пирожки, которые, как она знала, любил отец. Гарри постоянно казалось, что он должен стараться больше всех, потому что он – третий сын. (Гордон Паша – философ, не воин – объяснял младшему брату, с которым они были неразлучны: «Энтони, конечно, первый, но это я был самым желанным. Мама с папой пятнадцать лет ждали меня. А ты, Гарри-бой, ты появился очень скоро. И вообще тебе полагалось быть Джейн».) Поэтому Гарри старался. Он делал все, что, как он думал, может доставить больше удовольствия его неулыбчивому, но обожаемому отцу. Из чего угодно: из дерева, камня, кусков льда, веток, кактусов и железа – Гарри изготовлял оружие, вырезая, сгибая, вытачивая. Он сделал пистолет из мыла, делал ножи из палок, танк из папье-маше. Десятки его отличных ледяных гранат лежали во всех трех морозильниках. Как-то вечером родители обнаружили его перед гардеробом Александра – он пристраивал в петли на портупее отца ледяные гранаты, и те залили водой весь ковер в спальне.
Сорок дней.
Они не могли спать. Метались, поворачивались с боку на бок, иногда кое-как занимались любовью, молясь о забвении, которое не могло прийти.
– Я должна знать, что ты думаешь, – сказала наконец Татьяна после долгих часов одной из таких невыносимых ночей. – Я не хочу знать. Но я должна знать. Потому что ты не можешь нести это в одиночку. Посмотри на себя. Гарри сегодня сделал для тебя прекрасную копию шотландского меча – по крайней мере, я так думаю, – а ты даже спасибо не сказал. Просто скажи мне, сделай это. Не говори, что думает Рихтер или что думает Дан Элкинс. Скажи мне, что думаешь ты сам. Ты единственный, к кому я прислушаюсь.
Татьяна села в постели.
Александр лежал на спине, закрыв глаза.
– Перестань смотреть на меня, – сказал он. – Я без сил.
– Шура, чего ты боишься? Скажи мне. Посмотри на меня.
Она знала, что он не станет на нее смотреть, потому что не хочет, чтобы она заглянула в него. И Татьяна позволяла ему отворачиваться, поскольку сама не хотела ничего увидеть.
