Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 58 страниц)
Que tengo miedo perderte, perderte después… [7]7
Потому что боюсь потерять, потерять тебя потом… (исп.)
[Закрыть]
Когда они вернулись к столу, Александр попросил счет, а Татьяна, извинившись, ушла в дамскую комнату. Аманда отправилась с ней. Девушки едва отошли на ярд от стола, когда Александр сказал:
– Стив, ненормальный ублюдок, ты что, говорил моей жене что-то непристойное, когда она занималась твоей рукой? Она ведет себя так, словно ты убил ее собаку!
Стив пожал плечами:
– Алекс, прости, приятель, я знаю, она говорит, что делала это, и уверен, что так оно и есть, но честно, я совершенно ее не помню.
– Хватит болтать чушь! Ты мне еще четыре месяца назад сказал, что кого-то увидел в госпитале, забыл? Это была она, так?
– Не думаю. – Стив понизил голос. – Я видел так много куколок…
– В госпитале? Сколько раз ты ходил в эту чертову больницу?
– Если я ей что-то сказал, приношу извинения. Я же не знал, что она твоя жена, иначе я и словечка бы не произнес! Ты сам знаешь, приятель. Ладно, позволь мне… За ужин заплачу я. Я настаиваю.
В следующую пятницу Александр вернулся в «Бобо», снова ожидая Татьяну, на этот раз с Викки и Рихтером. Они только что прибыли; Александр встретил их в аэропорту Скай-Харбор, отвез домой, оставил Энта с Франческой, и теперь они все ждали. Когда Татьяна наконец явилась, опоздав всего на четыре минуты («Ох, ради Викки ты почти вовремя пришла!»), именно Викки, не Бобо, вскочила и завизжала, обнимая Татьяну.
Следующие четыре часа они провели спокойно, расслабленно, не слишком стараясь соблюдать манеры; ели, пили, курили, ругались, танцевали, даже отпускали грубоватые шуточки.
Викки и Рихтер были красивой парой, молодые и высокие, влюбленные и радостные. Почти весь разговор за столом вертелся вокруг Кореи. Викки и Татьяна и слова вставить не могли.
– Вообще-то, тебе и не разрешено говорить, – заявил Рихтер Викки. – Я знаю, тебе хочется пожаловаться на меня, но я не собираюсь позволять тебе испортить прекрасный вечер и разговор мужчин о войне.
– Ну, если ты не будешь слишком многое делать неправильно, Том, у меня не будет повода жаловаться на тебя.
Рихтер был в ужасе оттого, что военные части Соединенных Штатов только что получили приказ уйти из Южной Кореи, поскольку коммунистический Север явно намеревался пересечь тридцать восьмую параллель. Пять месяцев назад, в июле сорок девятого, Оуэн Латтимор, чиновник Государственного департамента, заявил, что единственно возможный выход – позволить Южной Корее пасть, но чтобы это не выглядело так, словно к падению ее подтолкнули Соединенные Штаты. Ставя под вопрос лояльность и приоритеты Латтимора, Александр желал понять, какое послание он направляет северным корейцам и Советам, вооружавшим и тренировавшим их.
– Я тебе скажу, что это за послание, – сказал Рихтер. – Приходите когда угодно, берите что хотите. Берите, как будто это ваше. Воссоединение? Пожалуйста. Мы не будем вас останавливать, и, что куда важнее, мы не хотим вас останавливать.
Александр как раз недавно прочитал донесение военной разведки от генерала Чарльза Уиллоуби: тот сообщал, что Северная Корея, несмотря на решительное отрицание, уже собирает силы у тридцать восьмой параллели.
– Мы выводим наши войска, а они вооружаются в демилитаризованной зоне? – сказал Рихтер. – Ты не видишь в этом маленькой проблемки?
Александр видел.
– Они намерены вторгнуться весной, – сказал Рихтер. – Через месяц дойти до Сеула, а потом мы уже не сможем их остановить, даже если захотим.
– Если наши части уйдут, Том, может, нам и не придется туда ехать? – с надеждой произнесла Викки, беря его за руку.
– Прикуси язык, женщина, – ответил Рихтер, отдергивая руку. – Мы поплывем в Сеул, даже если мы с тобой и Уиллоуби останемся единственными американцами на Корейском полуострове.
– Ну, это просто прекрасно, муж-лейтенант, – разочарованно произнесла Викки. – Просто черт знает как замечательно.
Наливая ей вина и поднося зажигалку к ее сигарете, Рихтер сказал:
– Перестань дуться. – Он развернул ее лицом к себе. – Это приказ, Виктория!
– «Это приказ, Виктория!» – передразнила его она.
А потом они целовались добрых пять минут, держа в руках бокалы, прямо тут, за столом, и Александр вежливо отводил взгляд от Татьяны, которая и не думала отворачиваться; она смотрела на друзей нежно и внимательно. Александру даже не пришлось спрашивать, одобряет ли она Тома Рихтера, – все было ясно с первой минуты их встречи.
– Рихтер может поиметь твою Викки прямо за столом, – прошептал он на ухо Татьяне, прижавшись лбом к ее виску, – и для тебя это было бы то что надо, а вот мой бедный дружок Стив рассказывает одну дурную историю и не получает ничего, кроме презрения.
Во время десерта Викки наконец умудрилась высказать жалобу:
– В прошлом месяце была наша первая годовщина. И знаете, что мне купил мой молодой влюбленный муж? Кухонный комбайн! Мне – кухонный комбайн!
– Это был намек, Виктория.
Викки театрально закатила глаза. Рихтер тоже.
Стараясь не улыбаться, Александр посмотрел на Татьяну, которая наслаждалась шоколадным тортом и вряд ли обратила на это внимание. Она всем сердцем обожала электрические приборы для кухни. Не было такой электрической открывалки для консервов, или блендера, или кофеварки, которые не приводили ее в дикий восторг. Она каждую субботу посещала хозяйственные магазины, читала инструкции, а потом вечером потчевала Александра их техническими особенностями, как будто эти инструкции были стихами Пушкина.
– Таня, милая, лучшая моя подруга, – сказала Викки, – пожалуйста, скажи, что ты согласна! Тебе не кажется, что кухонный комбайн – крайне неромантическая вещь?
Осторожно подумав с набитым ртом, Татьяна спросила:
– А какой именно комбайн?
На Рождество Александр купил Татьяне кухонный комбайн «Китчен айд», лучший из всего, что имелось на рынке. А внутри она нашла золотое ожерелье. Несмотря на набитый людьми дом и Энтони, спавшего на диване на террасе, они с Александром в рождественскую ночь занимались любовью при свечах, и на Татьяне не было ничего, кроме этого ожерелья, и она сидела на нем, и ее мягкие шелковистые волосы развевались, как грива, и ее теплая грудь покачивалась.
Кровельщик
Она принарядилась в желтое легкое платье с коротким жакетом; волосы были заплетены в свободную косу. Она принесла Александру обед, но не нашла его на строительной площадке: там были только кровельщики, трудившиеся на чердаке нового строения. Она стояла около машины и, пока ждала, думала о своей дорогой Викки, только что уехавшей, и о том, как неудобно было Энтони всю ту неделю, пока у них гостили Викки и Том. К тому же Викки была не такой, как всегда. Она вышла за Рихтера год назад, после стремительного романа, а теперь он собирался уехать в Корею, а ей туда не хотелось, но что делать молодой замужней красотке, пока ее муж на другом конце света? Викки прекрасно знала, как жилось Татьяне в одиночестве в Нью-Йорке.
– Я не хочу жить, как Таня, – как проклятая вдова! – жаловалась Викки всем, даже Александру.
– Расскажи мне, – попросил он Викки, – как именно она страдала? Только избавь от мрачных подробностей.
Викки была ошарашена, и Татьяне пришлось спасать подругу, утащив мужа прочь и покончив с этим разговором.
Мысли Татьяны были прерваны кровельщиками, прекратившими работу и уставившимися на нее. Смутившись, она вернулась в машину, но едва успела сесть, как…
– Привет, Таня. – В окно постучал Стив Бэлкман и открыл дверцу. – Александра здесь нет. Он, должно быть, забыл, что ты придешь.
– Вряд ли, – ответила Татьяна, неохотно выходя из машины.
– Ему пришлось поехать в контору, взять какие-то бланки для чертовых инспекторов. У меня оказались неправильные. Он скоро вернется.
Татьяна сомневалась, стоит ли ждать.
Стив откашлялся.
– Пожалуйста. Чем меньше слов, тем лучше.
– Если я тогда обидел тебя в госпитале, приношу извинения.
– Никаких обид.
Который час?
– Ты знаешь, я бы и слова тебе не сказал, зная об Александре.
Скажи это прежнему бригадиру и его девушке.
– Я просто дурака валял. Я очень счастлив с Амандой.
«Человек может быть счастлив с любой женщиной, пока он ее не любит», – подумала Татьяна, вспомнив бессмертного Оскара Уайльда. Но промолчала, просто отступила на шаг. Ей не нравилось, как таращились на нее кровельщики. Они бы не вели себя так, будь здесь Александр.
Стив улыбнулся.
– Ты сегодня чудесно выглядишь, – сказал он, окидывая ее взглядом. – Пойдем, познакомлю тебя с нашими людьми.
Качая головой, Татьяна сказала:
– Я не королева, Стив. Я жена Александра. Так что сделай одолжение, не знакомь меня с другими людьми.
Улыбка Стива слегка дрогнула.
– О, но мы здесь все друзья. Поверь мне, твой муж отлично это знает.
– Нет, – холодно произнесла Татьяна. – Не думаю, что он в этом уверен.
Когда Александр вернулся, на лице Стива застыла улыбка, и они с Татьяной уже оставили тему понимающей натуры Александра. Александр отдал Стиву подписанные бланки, забрал Татьяну и корзинку с ланчем к своему грузовику, и там они пообедали в стороне от всех.
– Ты чудесно одета, Таня, – сказал Александр. – Мне это не нужно, а уж тем животным тем более.
Ей не хотелось говорить то, что она думала: почему бы ей не нарядиться, чтобы те люди проявили к тебе чуточку больше уважения?
Он наклонился к ней:
– Они все просто задницы, не обращай на них внимания. Ладно, мне пора возвращаться. Поцелуй меня.
У нее чуть припухли губы и немного растрепались волосы от его рук, заодно забравшихся и под трусики, когда они вернулись на площадку. Когда Александр провожал Татьяну к ее машине, кто-то пронзительно засвистел.
Александр посмотрел на кровельщиков, заканчивавших обед:
– Вы что, не в своем уме?
Никто не принял это на свой счет.
Татьяна уехала без комментариев.
Александр собрался уйти без комментариев.
Но не успел еще отойти, как старший кровельщик одарил его понимающей улыбкой.
Где только Бэлкман набирал этих людей? Рабочие явно были из страны, где не ведали древних правил поведения мужчины. Этот кровельщик, вскинув брови, посмотрел на дорогу, на которой исчез седан, и сказал:
– Она что-то особенное, да. Должна тебя возбуждать, как…
– Да ты что, издеваешься? – бросил Александр.
Кровельщик также не имел ни малейшего представления о сдержанности. Он снова открыл рот, чтобы заговорить. Александр схватил его за рубаху и швырнул на землю. С обиженным вздохом (чувствовал себя обиженным!) кровельщик ушел с площадки и увел всю бригаду.
Бэлкман этому не обрадовался:
– Ты работаешь на меня. Ты представляешь мою компанию. Это плохо отразится на бизнесе, люди же постоянно переходят с места на место! И ты знаешь, что они ничего такого не имели в виду. Просто мужская болтовня.
– Черта с два. Я много где побывал, я служил в армии, и, черт побери, нигде мужчины не говорили так о чьей-то жене – если только не хотели лишиться зубов.
– Ох, да ладно, это просто старые пустые шутки. Аманда, Маргарет, еще кто-то – им все равно.
Маргарет была подругой Билла. Александр подчеркнуто произнес:
– Таня – моя жена. Ее защищает брак. – Хотя, возможно, не в Советском Союзе, где ее брак стал смертным приговором. Но теперь-то они были не в Советском Союзе. – Она вне их шуток. И говорить тут не о чем. Билл, у нас возникнет серьезная проблема, если мне придется снова это объяснять… – Александр обжег Бэлкмана взглядом. – Кому угодно.
– Успокойся, успокойся, – быстро произнес Бэлкман. – Конечно, ты прав. Он позволил себе лишнее. И я рад, что он ушел. Он все равно был ужасен. Но пока что – что нам делать без кровельщика, даже ужасного?
Александр нанял несколько новых парней и провел весну, таская тяжелые застекленные блоки и цемент и грунтуя под жарким солнцем основание крыши, а потом укладывая на него черепицу, как показал ему Бэлкман. Он был усерден, трудолюбив, быстр.
– Хорошая работа, приятель! – кричал ему снизу Бэлкман, так чтобы слышал Стив, и повысил Александру жалованье.
Оттого, что он день за днем перетаскивал сотни фунтов черепицы и мешки с цементом, руки и грудь Александра стали похожи на высеченные из камня римскими скульпторами. Он раздался. Рубашки и куртки стали ему малы; пришлось все покупать заново.
Летом Татьяна устроила свою первую рекламную вечеринку «Тапервер». Она сделала это для своей подруги Кэролайн Камински, которая постоянно подрабатывала чем-то вне госпиталя. Татьяна пригласила нескольких сиделок, Франческу (которая отказалась, поскольку недавно родила) и – неохотно, лишь по просьбе Александра, – Аманду и Синди, девушку Джеффа. Несмотря на то что они встречались на ужинах, барбекю и дамских обедах, отношения Татьяны с Амандой не слишком продвигались вперед, как и восхваляемая будущая свадьба, которая так и не состоялась весной.
В воскресенье днем собрались двенадцать женщин. Энтони отправили к Сержио. Александр пообещал оставаться в своем рабочем сарае и не соваться в дом, пока женщины не уйдут.
Вечеринка имела успех. Татьяна приготовила русские пирожки и маленькие сэндвичи на домашнем хлебе. Они пили черный чай как русские. Дамы, никогда не упускавшие возможности покрасоваться, принарядились, и все были очень хорошенькими, в особенности Кэролайн с выщипанными бровями, высокой прической, надушенная, в пышной юбке, затянутая в грацию, в блузке с высоким воротником. В их кругу было делом обычным намазывать на глаза по полпинты туши. Только на Татьяне почти не было косметики; ее веснушки не скрывал тонкий слой пудры. Она надела платье, которое нравилось Александру, без нижней юбки, – из мягкого цветастого шелка, с бантами на коротких рукавах, и не стала надевать чулки (что тоже ему нравилось), а волосы заплела в косу и уложила в узел, чтобы не выделяться среди других женщин.
Они уже почти собирались разойтись и обсуждали, какой из пластиковых контейнеров заказать. Болтали о последнем выпуске «Ледиз хоум» – о статьях «Замороженная еда, которая вызовет у вас мурашки», «Две истории о том, как использовать зеркала» и «Безупречная кожа», – и тут одна женщина посмотрела в окно и сказала:
– Таня, у тебя кто-то работает в воскресенье? Один из рабочих только что вошел в дом.
И все женщины выглянули наружу.
Татьяна прикусила губу. Он же должен был сидеть в своем сарае!
– О, это не рабочий, – сказала Аманда. – Это ее муж.
Все головы медленно повернулись к Татьяне.
Открылась задняя дверь кухни, и вошел Александр. Он был в рваных, поблекших джинсах «Ли» и больших коричневых рабочих ботинках, в которых казался еще выше. Он вспотел, а его огромные обнаженные руки были покрыты грязью и опилками. Короткие рукава черной футболки он закатал до самых плеч, и полосы серых шрамов и голубые татуировки были хорошо видны.
– Привет, дамы, – сказал он, останавливаясь в дверях, открывая в усмешке белые зубы, подчеркнутые черной щетиной на небритых щеках.
Он внес с собой наружную жару, сигаретный дым, запах пота – и вызвал у нарядных женщин неловкую растерянность.
– Привет, Кэролайн, как дела? Извините, что помешал. Таня, ты не дашь мне сигареты и что-нибудь выпить, а? Я измучился.
Татьяна быстро встала.
– Ты разве не собираешься нас познакомить? – спросила Мелисса натянутым тоном.
– Ох да, извините. Э-э-э… девушки, это Александр, мой муж.
Он коснулся полей воображаемой шляпы; Татьяна поспешила найти то, что было ему нужно.
Кэролайн сказала:
– Александр, а почему бы вам не посидеть здесь и не выпить с нами? Мы почти закончили, да, девушки?
– О да! Там так жарко, посидите! А мы все равно уже почти уходим.
– Ой да. Раз уж так, да, да, останьтесь.
Но он напился прямо из кувшина, не останавливаясь, пока не исчезла половина лимонада, и сказал:
– Там действительно жарко. Ну, рад был повидать вас, девушки.
Он взял у Татьяны сигареты, подмигнул и ушел. Когда дверь закрылась, Кэролайн улыбнулась:
– Таня, где ты такого нашла?
– Подобрала на улице, – ответила Татьяна, начиная убирать со стола.
– И где он до сих пор пропадал? И откуда у него эти шрамы на руках и татуировки?
– Да, шрамы, откуда они? – спросила Мелисса.
– Шрамы и тату – с войны и от работы на крышах. – Татьяна делала вид, что занята уборкой.
– Он кровельщик? Но у него тату в виде креста. Он религиозен?
– У него и другая есть, вроде молотка. Это тоже связано с работой?
Ох, чтоб им… Как будто железный занавес и не опускался над Европой…
– А когда вы поженились?
– В сорок втором.
К счастью, женщины не связали сорок второй год с разгаром некой нелепой войны. Время и вправду стирает многое.
Аманда сказала:
– Он работает у моего жениха, Стива, в «Домостроительной компании Бэлкмана». Это бизнес Стива и его отца. Мы со Стивом тоже скоро поженимся. А они с Алексом – лучшие друзья.
Синди, маленькая девушка с короткими темными волосами, сказала:
– Он и с моим женихом, Джеффом, тоже работает. И мы тоже скоро поженимся.
Сиделки вежливо выслушали их и повернулись к Татьяне.
– Расскажи нам, что он за муж? – предложила Мелисса. – Ворчливый? Угрюмый? Требовательный?
Татьяна изо всех сил старалась не поджимать губы. Да, все это было в ее муже, но не только.
– Он из тех, кто прыгает в машину сразу, как заканчивается смена, – заявила Кэролайн, подталкивая Татьяну.
– Она и сама такая, – сказала Эрин. Она работала в приемной. – Она даже не будет ждать, пока придет следующая смена. Одна минута восьмого – и она уже в машине.
– Девушки, может, хватит? – сказала Татьяна, и Кэролайн с Эрин засмеялись.
Им хотелось знать, как он зарабатывает на жизнь, сколько часов работает, переодевается ли, идя на работу, или целыми днями вот так выглядит, усталым ли возвращается домой. Он был солдатом, а как долго? И какое у него звание? Он и теперь капитан? Как долго он был на фронте? Привез ли домой что-нибудь с войны? Вопросы сопровождались хихиканьем.
– Он принес домой всю войну, – без улыбки ответила Татьяна.
Она выдержала еще полчаса бесконечного любопытства, на которое в основном не отвечала, и наконец распрощалась с последней гостьей и пошла на заднюю террасу, где нашла Александра, сидевшего на перилах и курившего. От жары он снял футболку.
– С чего это ты вдруг явился, да еще в таком виде? – спросила Татьяна, поднимаясь на террасу. – Ты же обещал держаться подальше. Они все остальное время болтали только о тебе!
– О? – Он усмехнулся. – И что они хотели узнать?
Татьяна покачала головой и засмеялась.
– И что ты им рассказала? – Он улыбался от уха до уха. – Что-то хорошее?
– Прекрати. Иди вымойся. Скоро Энт вернется.
– Но ты хотя бы сказала им, – спросил он, понизив голос, – как я тебе нравлюсь в таком вот виде?
Он был невозможен. Но когда она видела его вот таким… сидит на перилах, ноги в ее любимых джинсах болтаются, зубы сверкают белизной на фоне щетины, черные волосы встрепаны, потрясающе мускулистые руки и грудь блестят от пота… Ей пришлось схватиться за спинку стула, потому что она не хотела, чтобы он заметил: у нее задрожали ноги. Но Александр так широко ей улыбался, должно быть, он уже все понял. Он отставил лимонад, загасил сигарету и спрыгнул с перил.
Татьяна вскинула руки.
– Шура, пожалуйста… – хрипло пробормотала она.
– Хорошо, – мурлыкнул он. – Раз уж ты так мило просишь…
Подхватив ее на руки, он унес ее в свой рабочий сарай, пинком закрыл за собой дверь и поставил ее на пол.
Внутри жара обжигала. В сарае все было в порядке и чисто, но пахло опилками, деревом, и металлом, и смазкой больших мощных инструментов.
Александр сбросил одну лямку ее сарафана, потом вторую. Стянул платье, расстегнул бюстгальтер, стащил трусики и поставил ее перед собой нагую.
Она старалась сдерживать ускорявшееся дыхание, когда стояла вот так под его мужским взглядом, и не позволяла ногам дрожать, а соскам – твердеть. Но ничего у нее не получилось.
Александр наконец заговорил:
– Таня… – Его руки гладили ее талию, прижимали ее бедра к его джинсам и пряжке ремня. – Я не намерен раздеваться. Я останусь в джинсах и ботинках, но ты будешь нагой… – Он поднял ее и посадил на свой рабочий стол. – На этом рабочем столе, который я для тебя соорудил.
Стоя между ее ногами, он гладил ее повлажневшую грудь и невероятно твердые соски. На этот раз ничто не могло сдержать ее стон. Она откинулась назад на ослабевших руках. Он терся щетиной о ее губы, шею, грудь.
– Тебе такое немножко нравится, – прошептал он уже не так спокойно. – Ты об этом рассказывала своим подружкам по «Тапервер»? – Он прижал ее сосок. – А?
Она в ответ застонала в его губы. Они жарко поцеловались. Ее руки обхватили шею Александра. Его руки обняли ее за спину.
– Конечно нет, – решил он, расстегивая ремень и джинсы. – Ты с ними строгая и правильная, застегнутая на все пуговки.
Он положил ее на рабочую поверхность стола, придвинув бедра к самому краю. Она вцепилась в стол.
– Что мне теперь сделать, Таня? – спросил он, нависая над ней и сжимая ее бедра. – Чего ты хочешь? Скажи.
Она не смогла даже выдохнуть «Ох, Шура…».
И дошла до пика сразу, как только он вошел в нее.
Воскресенье у бассейна
Лето здесь обжигало, тут и говорить было не о чем.
Но зимой в Скотсдейле, стараясь жить обычной жизнью, они носили рубашки с длинными рукавами и легкие куртки, сидели на террасе, пили чай и курили, глядя на долину, и горы, и на закаты над пустыней. После их первой весны на горе Александр заявил, что, возможно, Татьяна права, возможно, нет ничего подобного пустыне Сонора, покрытой цветущими желтыми кустами, как подсолнухами, и красными цветами окотильо, и белыми цветами кактусов, и бледно-розовыми цветами пало-де-фьерро, отражавшими неослабевающее солнечное сияние.
Здесь не бывало дождей, кроме короткого сезона муссонов, каждый день был солнечным, каждая ночь теплой, всегда светили звезды. Здесь не было снега. «Хорошо, что снега здесь нет», – время от времени говорили они друг другу. Тетя Эстер во время снежной бури в 1951 году подхватила ужасную простуду и едва выжила. Татьяна гадала, бывает ли снег в Корее, куда отправились Викки и Рихтер. Северная Корея в июне пятидесятого пересекла тридцать восьмую параллель, как и предсказывал Рихтер, и несколько недель держала в окружении Сеул в Южной Корее, и прошло еще два месяца, прежде чем в ООН наконец договорились и разрешили Макартуру ответить.
Александр и Татьяна по крайней мере раз в месяц ездили на выходные в Тусон, ради его работы в разведцентре в Форт-Хуачуке. Пока Александр разбирался в грудах бумаг на русском языке, со сверхсекретными данными об оружии и спутниках и деятельности разведок – в космосе и по всему миру, – Татьяна с Энтони гуляли и осматривали достопримечательности. А он также читал много донесений генерала Уиллоуби. Испытательную станцию в Юме снова открыли в ходе войны, и Александра опять направили туда; дополнительно семнадцать дней в году он испытывал и тренировал других молодых резервистов, занимаясь новым наземным оружием – артиллерийским, а также бронированными машинами. Юма была куда больше по размерам, чем Род-Айленд. Там испытывалось оружие для всех четырех ответвлений американских вооруженных сил, и в итоге Александр стал ездить только в Юму. Татьяну это не обрадовало. Тусон был местом прекрасным, историческим, здесь имелось множество католических миссий, куда они с Энтони могли заглянуть, а Юма находилась посреди пустоты, и там не было ничего, кроме Александра. Но Татьяна лишь слегка ворчала. Она просто ехала куда нужно. Энтони вообще не ворчал. Это как раз было его любимым временем, потому что, когда его отец не был занят работой, он катал Энтони на бронированном джипе времен Второй мировой войны.
А дома Татьяна развлекалась на кухне. Благодаря Франческе она теперь знала, как готовить кукурузные пирожки тако, и лепешки с острой начинкой – энчилада, и фахитас, буррито, и тостада, и коктейль с пивом. Время от времени она готовила что-нибудь русское – пирожки, блинчики, куриный суп, оливье. Ей хотелось бы приготовить борщ, но в борще должна быть капуста. Вся русская кухня что-то для них значила, как и русский язык. Они все еще говорили по-русски за ужином, так что Энтони продолжал знакомиться с этим языком, но они теперь были американцами; им пришлось привыкнуть говорить на английском в присутствии других людей, так что теперь они даже в постели иногда говорили на нем. По крайней мере то, что Александр шептал ей в самые горячие моменты ночи, было на английском.
Но Татьяна слышала, как Александр напевает советские военные песни, работая вокруг дома. Он напевал их тихо, чтобы она не слышала, но она слышала. И в те дни, когда слышала, говорила с ним по-русски, в знак понимания, – и он отвечал на русском. Но это причиняло боль обоим. Он старался перестать напевать, они продолжали английскую жизнь – вот только некоторые остатки прошлого они не могли сжечь.
Татьяна готовила хлебное тесто в те дни, когда не работала, так что его всегда было в достатке; Александру только и нужно было, что поставить его в духовку. «Даже ты способен включить плиту, ведь так, командир батальона?» Невозможно было отговорить ее от домашнего хлеба, так что Александр уже и не пытался и даже помогал ей теперь, видя, что с его помощью дело идет быстрее. Вымешивая тесто, они тихо разговаривали. Говорили о работе – о его работе, не ее, – и она рассказывала ему анекдоты, и говорили о воскресеньях – они всегда были вместе в воскресенья – и о делах Энтони в школе, о том, как он справляется, и чем занимается, и какие у него появились друзья. Говорили об архитектурных курсах Александра, о больших объемах его работы, и нужен ли ему диплом, и стоит ли продолжать – казалось, нагрузки слишком велики: работа, колледж, дела резервиста… Он как-то спросил ее, стоит ли ему выйти из резерва, когда закончится его нынешний договор, а она посмотрела на него и ответила, что он не от резерва должен отказываться. А от нового договора.
Иногда они пытались уладить их немногие мелкие разногласия: Татьяна считала, что он работает слишком много и допоздна и куда-то ходит со Стивом, что ей всегда не нравилось. Александр и слышать этого не хотел. Он говорил, что согласен с тем, что есть люди, которые ей не нравятся, но его они устраивают. Однако из-за ее молчаливой антипатии к людям, с которыми он работал, то, что должно было быть легко, становилось немного труднее: вечеринки, праздники на ярмарках, встречи на строительных площадках. Ее мрачное, едва скрываемое неодобрение приводило к взаимной невозможности говорить с его друзьями по стройке или с ее подругами из госпиталя о многом: ухаживаниях, помолвках, семьях на свадьбах, – обо всем том, что для других было делом обычным. Они даже друг другу не признавались в том, что им немного трудно плавать в водах простых жизненных опросов в журналах, что прочим вокруг них, казалось, давалось легко. Они старались как могли – ходили на вечеринки, общались, – а потом возвращались домой, готовили, и убирали, и играли с Энтони, и делали карамель (она из жженого сахара, он из концентрированного молока), и иногда даже играли в прятки между кактусами.
Биллу Бэлкману нравился Александр, и Александр это знал, и ему это было нужно, и Билл был главной причиной того, что Татьяна куда меньше, чем ей хотелось бы, говорила о хищных лобстерах, среди которых приходится жить ее идеальному мужу. Александр никогда не пользовался отношением к нему Билла. Он готов был отвечать почти за все стадии строительства, от заливки фундамента до благоустройства территории. Он работал так быстро и знал так много, что Бэлкман даже начал выплачивать ему небольшие суммы вперед. Но когда Александр этому радовался, Татьяне хотелось подчеркнуть, что суммы невелики, – хотя, конечно, она этого не делала.
Александр с Татьяной обсуждали Трумэна, Маккарти, Сэма Гулотту, который подумывал о преждевременном уходе в отставку, говорили о Корее и Рихтере, о борьбе французов в Индокитае со сталинскими диверсантами и о том, что, скорее всего, следующей остановкой в жизни Рихтера может стать Юго-Восточная Азия. Они говорили о многом.
Но о чем они не говорили никогда, так это об их жизни в соответствии с «Ледиз хоум» – о матерях и отцах, сестрах и братьях. О реках, по которым они плыли и которые пересекали, об их кровавом следе, протянувшемся через континенты. Сестры с теплыми руками. Дедушки в гамаках. Липы в Германии. И замерзшие озера с прорубями.
* * *
В начале весны пятьдесят первого года Александр предложил Татьяне:
– Давай построим бассейн.
Она отказалась:
– Мы можем ходить в общественный бассейн.
– Ну да, чтобы матери и малыши смотрели на мое тело. Я хочу такой бассейн, где я могу плавать в любое время. Голый, с тобой.
– И сколько он стоит?
– Три тысячи долларов.
– Так дорого! Весь наш трейлер стоит столько же.
– Это не трейлер, это мобильный дом. Сколько раз тебе повторять?
– Но мы же копим на дом!
Пришел момент закурить новую сигарету и несколько секунд смотреть на нее невидящим взглядом.
– Таня, – сказал он наконец, – давай построим этот чертов бассейн!
Это было нечто. Бассейн двенадцать футов в ширину и пятьдесят в длину, с трамплином и ванной с горячей водой на приподнятой платформе. На его сооружение ушло семь недель, и попутно обнаружились некие дополнительные расходы на разные мелочи, вроде большого каменного патио рядом, кованой ограды, благоустройство площадки вокруг и декоративного освещения. И еще на подогрев воды до восьмидесяти градусов по Фаренгейту круглый год. В итоге расход превысил шесть тысяч долларов. Александр просто тратил деньги из бонусов Билла, ничего не говоря Татьяне.
В начале мая Билл Бэлкман, его подруга Маргарет, Стив и Аманда приехали на воскресный прием в честь бассейна. Солнце, как всегда, палило; было больше восьмидесяти градусов, отличное воскресенье. Татьяна купила новый модный купальник бикини, желтый в горошек, но Александр, едва глянув на него, запретил его надевать.
Стив, однако, вообще не смотрел в ее сторону. На щеке у него красовался порез с тремя швами. Он не приходил в Мемориальный госпиталь, а поскольку других больниц в городе не было, Татьяна гадала, куда же теперь Билл Бэлкман отвозит сына, чтобы наложить швы, чтобы Татьяна не узнала, что случилось. Необычайно молчаливый Стив ничего не объяснил, и никто его не спрашивал. Он не плавал, почти не ел, не сыпал шутками, едва разговаривал с отцом, а его отец почти не говорил с ним. Однако Билл без передышки говорил с Александром.
– Отлично вы здесь устроились, – сказал он, когда они, наплававшись, уселись в патио. – Но я не понимаю, почему ты не строишь себе настоящий дом? Я слышал, ты знаешь одного хорошего строителя. – Билл хихикнул. – Зачем жить в хижине?
Александр избегал взгляда Татьяны, потому что боялся, что другие могут понять, что он мысленно видит: маленький домик среди сосен на берегу реки, в которой мальки осетра плыли навстречу новой жизни в Каспийское море… Или… яма в лесу, оружие лежит рядом, он ждет, когда с рассветом появятся враги… Все это он вложил в короткий ответ Биллу:
