Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 58 страниц)
Александр кивнул, прикуривая сигарету.
– И она умеет готовить все! Она нам подавала испанское фахитас, и лазанью, и что-то русское… Ох, ну да, блинчики, они были невероятны!
– Да, блинчики – это ее русская фишка, – согласился Александр. – Она их готовит лишь по особым случаям. Но как насчет невероятного сладкого картофеля с ромом и грибами? Она это приготовила на последний День благодарения! О, и не забудем зеленые бананы! Когда мы жили в Кокосовой Роще, она только и подавала мне что бананы. Каждый день бананы, и ничего другого, месяцы подряд! – Александр улыбнулся. И со счастливым видом глубоко затянулся дымом. – И еще она умеет печь всякое.
– Да, она пекла потрясающие булочки со сливками, и лимонные меренги, и пирожные с кремом…
– Шеннон, перестань думать о кухне моей жены!
Оба уставились в стаканы с пивом.
– Наверное, я просто проголодался, – сказал Шеннон. – Мы много выпили, но ничего не ели. Хочешь заказать что-нибудь из еды?
Они посмотрели вокруг. За столиками сидело всего несколько посетителей, в основном мужчины.
– Я лучше потерплю до дома, – сказал Александр, возвращаясь к выпивке. – Я знаю, она мне оставила что-нибудь в морозилке, пока сама работает.
Шеннон уставился на него:
– Эй, приятель. А почему ты просто не скажешь ей, что не хочешь, чтобы она работала? Это же так легко.
Не сводя глаз со стакана, Александр долго не отвечал.
– Шеннон, – наконец сказал он, – алгоритм «разделяй и властвуй» чертовски сложен, я после шести порций пива не могу объяснить, почему Татьяна продолжает работать. Давай не будем об этом.
– Ну… да, пожалуй, так будет лучше, – пробормотал плохо соображающий Шеннон.
В то воскресенье, когда в их доме собрались гости на барбекю, Татьяна вынесла к патио у бассейна поднос с едой и спросила:
– Шеннон, чего бы тебе хотелось? Я приготовила вырезку, но есть и чизбургеры на гриле, если хочешь.
Полные ужаса глаза Шеннона уставились на Татьяну, потом на Александра, который крепко сжал губы, чтобы не засмеяться. Его лицо оставалось бесстрастным.
Александр пошел за Татьяной к грилю и прошептал, наклонившись к ее шее:
– Ты очень плохая девочка! Он больше никогда ничего мне не расскажет!
Татьяна повернулась к нему, протянула поднос с чизбургерами и жареными булочками:
– Я очень хорошая девочка. Скажи ему, что, когда ты голоден, я тебя кормлю.
Шеннон насыщается
Несколько месяцев спустя Аманда позвонила Татьяне в госпиталь и предложила встретиться. Татьяна хотела отказаться: она была слишком занята на работе для пустой болтовни, а сорок пять минут дневного перерыва оставляла для одиночества или же для общения с другими сиделками или дежурными врачами. Но голос Аманды звучал так горестно, что Татьяна не смогла увернуться. Они встретились в маленьком кафе в Бакае. С Амандой был спящий младенец. А малыш постарше остался с бабушкой. Аманда заказала только кофе. Татьяна – сэндвич с беконом, латуком и томатами; она всмотрелась в опухшие глаза Аманды, ее ненакрашенное лицо, кое-как причесанные волосы.
– Если я тебе скажу, ты можешь не поверить…
– Но ты скажи.
– У Шеннона кто-то есть. – Аманда заплакала.
– Нет, только не Шеннон!
– Я нашла в кармане его штанов квитанцию из какого-то отеля, когда забирала их в стирку. Днем, Татьяна? Ты понимаешь?
Татьяна затихла:
– Ты занимаешься стиркой днем?
– В рабочее время. Он должен был быть на стройплощадке, а вместо того… посмотри!
Аманда бросила на стол чек из «Вестворд Хо».
– Этот «Хо» нехорош, – сказала Татьяна, качая головой. – Я тебе что говорила? Я так думала с самого начала. Там поселились злые духи.
– Ты бы подумала, что ему следует быть поосторожнее, – фыркнула Аманда. – Но я думаю, он хотел, чтобы я это нашла, я действительно так думаю. Хотел, чтобы я знала.
Татьяна взяла Аманду за руку.
Аманда ничего не ела. Татьяна проголодалась, но Аманда так хныкала! И Татьяне казалось, что будет невежливо впиться в этот аппетитный сэндвич, когда у ее подруги такой кризис. И она просто бормотала: «Ну-ну, ну…» – не сводя глаз с бекона, латука и помидоров на белом хлебе.
– Не знаю, что и делать, – сказала Аманда, вытирая лицо. – Ты что бы сделала?
– А чего хочет Шеннон? – уклончиво произнесла Татьяна. Она не думала, что Аманда всерьез хочет знать, что сделала бы Татьяна. – Что он сказал, когда ты…
– Ты не поверишь. Он спросил, не думала ли я в последнее время о нашем браке. Сказал, что я его принимаю как должное, никогда не наряжаюсь, не крашусь больше и что мне никогда не хочется… ну, ты понимаешь… мне больше этого не хочется, а когда я соглашаюсь, ничего хорошего не жди.
– О боже! – изумилась Татьяна. – Не мог он такого сказать! Ладно, ты ему ответила, что это неправда?
– Нет! – всхлипнула Аманда. – Потому что это правда! Я не наряжаюсь и не крашусь. Я больше не хочу секса! Я устала, я занята, я хочу почитать книгу, а мне нужно сделать тысячу вещей… Но он-то постоянно хочет секса – и уж точно каждые выходные! Каждые! Бога ради, Таня, я же не шлюха. Я не могу заниматься этим каждые выходные! На мне теперь большая ответственность! Я мать, я жена. Мне нужно следить за домом, убираться, растить двух детей. Я ему говорила, что он неразумен и слишком требователен. А он мне говорит, что это я виновата в том, что он пошел в «Хо», потому что я в постель надеваю пижаму. Можешь ты в такое поверить?
– Не могу, – согласилась Татьяна. – Ты на ночь надеваешь пижаму?
– Мне нужно, чтобы ты сказала… Вы с Александром… у вас идеальный брак. Ведь Шеннон безрассуден?
Татьяна закашлялась:
– Послушай, я уже говорила тебе прежде, взаимоотношения у всех разные. То, что хорошо для одного, не подходит другому. Ты должна найти собственную зону комфорта.
– Шеннон говорит, что секс – часть брачного договора. Он говорит, я обязана… Это глупо с его стороны или нет?
Татьяна не ответила.
– Таня?
Татьяна слегка ушла в сторону.
– Ты сейчас расстроена. Подумай обо всем не спеша, посмотри, как ты можешь справиться… – Она помолчала. – Но, Аманда… Шеннон прав. Как много, или как часто, или когда, в этом вы должны разобраться, но брак безусловно должен давать то, чего больше нигде не получишь.
– Ты уверена? – Аманда скептически нахмурилась.
– Это даже не обсуждается.
– Ох… Но каждую чертову неделю!
– Как я сказала, ты должна определить, что будет разумным.
– Но что вообще ты думаешь? Разумно ли с его стороны быть таким требовательным?
– Я просто не знаю, Манд, честно, – ответила Татьяна. – И не обманывай себя, мой брак вовсе не идеален. Так уж оно есть. Как сама жизнь. Да, конечно, моя чаша полна. Но это бывает и очень горько. – Она на мгновение отвела взгляд. – Но так уж вышло, что мы отлично договариваемся во многом.
– А один раз в неделю – это не слишком много?
Татьяна, глядя в сторону, сказала:
– Не знаю, что и сказать. Для тебя явно много.
Раз в неделю! Татьяна буквально слышала в голове голос Александра: «Пижама в постели и раз в неделю?! Да какой смертный такое выдержит?»
– Но ясно и то, что Шеннону этого мало.
Татьяна и Аманда замолчали на несколько минут.
– И что мне делать, Таня? – тихо спросила Аманда. – Я не хочу терять семью. Я так долго не могла выйти замуж…
– Это я знаю. Наверное… решать надо постепенно…
– И что мне делать, как ты думаешь?
– Я бы не стала надевать на ночь пижаму, Манд.
О крещении
Шеннон не ушел от Аманды. Как-то они во всем разобрались, она стала надевать ночные рубашки вместо пижам, тут же забеременела и родила еще одного ребенка.
Татьяну, Александра и Энтони пригласили на крестины в июне пятьдесят седьмого года. Энтони, к его недовольству, поручили присматривать за семью детишками, которым не было еще и пяти. Отец посоветовал ему держать их в узде.
Аманда спросила Александра, не хочет ли он подержать ее только что крещенную дочку, которой был месяц от роду. Он вежливо отказался.
– Не бойся, – сказала Аманда. – Она не сломается.
Коснувшись головы крохи, Александр снова отказался.
Татьяна поспешила вмешаться, отвела его в сторону, привлекла внимание к какой-то закуске на буфете. Аманда не могла знать, что муж Татьяны ни разу в жизни не держал на руках младенца.
После ужина взрослые сидели в столовой Шеннона, пили кофе с пирожными, когда жена Скипа, Карен, заметила:
– Представляете, я не знаю ни одной женщины, кроме нашей Тани, которая работала бы вне дома!
Женщины за столом откликнулись тихим бормотанием. Мужчины посмотрели на Александра, потом на свои вилки. Татьяна уставилась на мужа, сидевшего напротив нее, а он посмотрел на нее, взглядом спрашивая: «Хочешь с ней разобраться?»
Все в порядке, Шура, я разберусь…
– Ну, видишь ли, Карен, – заговорила она, откладывая вилку и складывая вместе ладони. – Знаю, что я, вообще-то, не единственная сиделка в нашем госпитале. Есть еще сто девяносто четыре, все женщины. И учителя в школе Энтони – женщины. И библиотекари – женщины. Ох, и те леди, что продают тебе косметику в «Мэйси», – тоже женщины! Может быть, ты незнакома с работающими женщинами потому, что они очень много работают?
Гости неловко затихли. Каждый делал вид, что отламывает вилкой кусочек пирожного, – включая Александра!
– Да, но многие из них незамужние в отличие от тебя.
– Да, пожалуй, – согласилась Татьяна, глядя на мужа. – Это верно, большинство работающих женщин или вдовы, или не вышли замуж. Одни из них постарше. Другие моложе. Но, Карен, но все равно все они женщины.
– Ох, я знаю, но я бы ни за что не захотела стать сиделкой. Это выглядит так… неприятно. – На лице и в голосе Карен отразилось отвращение. – Ты в приемном отделении или в сортировке?
– Я в отделении для тяжелых.
Александр не поднимал головы. «Ведь так, Шура, – хотелось сказать Татьяне. – Ты ведь помнишь, да, что, когда я была военной медсестрой, я выбежала на лед Невы прямо под обстрелом, во время сражения за Ленинград, чтобы вытащить на берег твое тело? А потом я стала твоей бессменной сиделкой?»
– Ты, должно быть, видела очень много плохого, – сказала Карен.
– За свою жизнь мне приходилось видеть много такого, что я не хотела бы видеть. – Она посмотрела на свои руки, лежавшие на столе.
– И сколько часов ты работаешь?
– Пятьдесят.
– Пятьдесят! – (Никто за столом не мог в это поверить.) – Представить не могу, где ты берешь время для всего остального? – сказала Карен. – Кто вам готовит еду?
– Я готовлю.
– А уборкой кто занимается?
– Я.
– А стиркой?
– Тоже я.
Кто-то из девушек присвистнул. Все замолчали.
А потом Аманда сказала:
– Да, но что делать тем, у кого есть дети, Таня?
Татьяна промолчала. Она посмотрела на Александра, а тот уставился на собственные руки.
Тут возник Энтони; он ворвался в столовую и громко, нервно воскликнул:
– Оставьте в покое мою маму! Она работает больше всех вас! И пока вы развлекаетесь за ланчем, она помогает больным и умирающим! Вот что она делает, пока вы хлебаете крем-соду и судите ее! Вот такая она – медсестра в тяжелом отделении, и еще она мать!
Татьяна показала на Энтони:
– Аманда, вот мое дитя. Ты ведь его помнишь, да?
Энтони бросился к отцу:
– И если бы она не была сестрой Красного Креста, ты, – он ткнул в Александра дрожащим пальцем, – ты знаешь, где мог бы оказаться!
– Энтони! Довольно! – воскликнула Татьяна.
– Нет, не довольно!
Александр встал из-за стола и остановил Энтони таким мрачным и суровым взглядом, что мальчик тут же молча покинул комнату. Татьяна извинилась, и они вскоре ушли.
В грузовике они тоже хранили молчание, но дома Энтони молчать не стал. Они едва успели войти в дверь, еще топтались перед кухней, там, где был застрелен Дадли, когда Энтони сказал, стараясь сдерживаться:
– Папа, я просто не понимаю, как ты мог сидеть там и ничего не сказать!
– Энтони! – прикрикнула Татьяна. – Иди в свою комнату!
– Нет! – гаркнул в ответ Энтони.
Александр ударил ладонью по губам сына:
– Никогда больше не повышай голоса на мать!
– Да почему… Ты же так делаешь!
Встав между ними, Татьяна схватила Александра за руку и очень тихо сказала:
– Нет. Сейчас же прекрати.
– Ты мне велишь прекратить? – возмутился Александр. – Да ты слышишь его?
И вдруг из-за спины Татьяны набравшийся храбрости Энтони вставил:
– Это ты виновата, мама. Это потому, что все, что он делает, тебя устраивает – всё! Он на тебя кричит – хорошо. Он не произносит ни слова, когда люди на тебя нападают, – тоже хорошо!
– Энтони! – взревел Александр.
Татьяна впилась ногтями в его руку, понимая, что он может оторвать ее от себя только силой, и надеясь, что он сдержится на глазах сына.
И он сдержался. Напряжение в его теле слегка ослабело. Александр вскинул вверх руки и отступил от нее, взял ее за плечи, заглянул в лицо и негромко сказал:
– Он так говорит потому, что ты ему потакаешь. Ты ему все спускаешь с рук. Но я не собираюсь идти этим путем. А теперь оставь меня.
Энтони стоял на месте, тяжело дыша.
– Что с тобой, черт побери? – спросил Александр сына. – Сколько раз твоя мать говорила тебе – не лезь в наши дела! Хочешь ссориться со мной – отлично, ты недоволен мной – ладно, но о чем ты вообще думаешь, говоря так со своей матерью?
Со слезами оскорбленной гордости на глазах Энтони ответил еще тише:
– Ох, теперь я понял: это от меня нужно защищать маму!
На сей раз Татьяна не стала сдерживать Александра. Она бросилась на Энтони.
– Твой отец прав, ты совершенно ничего не понимаешь! – воскликнула она и вытолкала сына в коридор, а потом отвела в его комнату, шепча: – Прекрати! – прежде чем захлопнула дверь.
Энтони не слышал ссоры родителей. Он был уверен, что до него донесутся громкие голоса, крик, но ничего такого не было. Полчаса спустя он молча вышел из своей комнаты. Дверь их спальни была открыта. Он тихонько подошел к задней двери и увидел, что его отец сидит на террасе. Мать, устроившись на его коленях, обнимала его. Их лица прижимались друг к другу. Они слегка раскачивались. Энтони кашлянул. Отец перестал раскачиваться; мать, сидевшая спиной к Энтони, поправила блузку. Энтони начал говорить о том, что ему нужно подписанное разрешение для школьной поездки.
– Твоя мать сейчас придет. Уходи.
Александр даже не повернул головы, говоря это. Энтони вернулся в дом.
Вскоре дверь его комнаты открылась. Энтони ждал – он надеялся увидеть мать, но вошел отец. Он подписал разрешение, а потом сел на край кровати. Энтони скривил губы. Он не мог с ним говорить. Он вообще почти не в силах был говорить об этом с матерью, но с ней он мог хотя бы поплакать, накричать на нее, нагрубить… С ней он мог делать что угодно. Но с отцом такое было невозможно. И тем не менее Энтони был крайне расстроен и зол.
– Что с тобой происходит? – спросил Александр. – Давай. Выкладывай!
Стараясь говорить ровным голосом, Энтони сказал:
– Я не понимаю, как ты можешь не защищать ее, папа. Они вели себя с ней просто подло. Разве Аманда не считается маминой подругой?
– Она подруга по настроению. Мама не ждет от нее слишком многого, так что Аманда ее не разочаровывает. – Он немного помолчал. – Но, Энт… Ты знаешь, что наша жизнь – это не демонстрация перед знакомыми за десертом. Ты это знаешь! Ты мой сын, но тебе всего четырнадцать. А нам с мамой гораздо больше. И мы справляемся со взрослыми проблемами и ничего не собираемся объяснять ни случайным знакомым, ни тебе. – Александр наклонился к сыну и тихо добавил: – Но знай, когда твоя мать действительно будет нуждаться в защите, за нее заступится муж.
Энтони уставился на отца:
– Мне казалось, что сегодня вечером был как раз такой случай.
Александр взъерошил ему волосы.
– Нет, – сказал он. – Сегодня вечером львица отлично справилась сама. Так что перестань психовать. Ты мальчик, и ты сын солдата. Держи эмоции в узде, приятель.
Но потом к Энтони заглянула мать. И он закрыл глаза, прижался к ней, когда она, присев у его кровати и обхватив ладонями его голову, что-то зашептала, – он почти не мог расслышать, да это и не нужно было. «Ты хороший мальчик, Человек-муравей, ты всегда был милым, справедливым, открытым, замечательным…» Он плакал в ее объятиях, и она ничего не имела против.
После Татьяна снова села на колени к Александру, поцелуями прогоняя события вечера.
Александр баюкал ее, курил, вдыхал ночной воздух.
– Позволь спросить, – сказал он наконец, стараясь не дать голосу сорваться. – Можешь объяснить мне так, чтобы я понял, почему именно ты и я изо всех людей в мире, после всей нашей любви не можем смастерить одного маленького ребеночка?
Татьяна застонала, отвела в сторону взгляд, ее тело съежилось.
– Шура, милый… – пробормотала она убитым голосом. – Мне так жаль… Должно быть, что-то у нас не так.
– Это как раз понятно, – сказал он, тоже отводя глаза.
Татьяна посмотрела на него. А потом слезла с его коленей.
Взрыв рождаемости в Советском Союзе
Наступил вечер пятницы.
И этим вечером не было покера, или выпивки с приятелями, или похода в центр города с Тайроном и Джонни. Александр и Энтони остались дома. Они играли в баскетбол, ели жаркое в горшочках, оставленное для них Татьяной, сходили в кино, поели мороженого, сыграли в домино, чтобы отточить мастерство. Потом Энтони наконец заснул.
Было три часа ночи.
В черной нижней рубашке, Александр сидел на диване в темной гостиной, вытянув длинные ноги почти до телевизора, откинув назад голову и опустив руки вдоль тела; в пальцах он зажал погасшую сигарету, глаза смотрели в потолок.
У них не было ребенка потому, что их обоих не было здесь. Александра Белова не было в Америке, он погибал там, где они не могли иметь детей после той войны, что убила миллионы.
В Соединенных Штатах в сорок шестом году родилось два миллиона малышей. Три миллиона в сорок седьмом и сорок восьмом и по четыре миллиона каждый год с сорок восьмого по пятьдесят шестой. Стоило чихнуть на женщину, и она беременела. Но не советская женщина Александра. Потому что ее муж был советским человеком и он рубил лес в Сибири, куда его и два миллиона других репатриантов отправили после того, как их вернули союзники. Солдаты, не убитые на войне, были высланы на Колыму, в Пермь-35, в Архангельск. А кому еще было восстанавливать Советский Союз?
Поэтому пока в послевоенное десятилетие Англия, Франция, Германия, Япония, Италия, Австрия и в первую очередь Соединенные Штаты наслаждались взрывом рождаемости, невиданным в истории, население Советского Союза сокращалось. Как такое могло быть? Куда подевались мужчины?
Ну, молодые и старые, здоровые и больные были в Магадане. Двадцать пять процентов всего мужского советского населения томились в лагерях. Искалеченные умирали. В отличие от Соединенных Штатов, где ветеран без рук мог вернуться домой и по-прежнему производить детей, большинство одноруких советских ветеранов лежали в земле, потому что не хватало пенициллина, чтобы их спасти.
Чтобы повысить рождаемость, советское правительство периодически объявляло амнистию мужчинам из ГУЛАГа. Когда этого оказалось недостаточно, запретили аборты. Но каких-то надежных форм предохранения для женщин в Советской России не было; и без абортов, которые можно было делать каждый день с трех до пяти в каждой больнице в каждом городе, наверняка начался бы беби-бум.
Но его не случилось. Тогда прекратили производство презервативов. На черном рынке презервативы тут же стали невероятно дорогими. А за их покупку и продажу можно было угодить в тюрьму. Когда и это не помогло, правительство практически отменило законный брак. Один мужчина и одна женщина – это явно не работало в Советском Союзе. Мужчин просто не осталось для христианского брака.
Замужним женщинам, чьи мужья болтались неведомо где – ну да! – давали мгновенный, без вопросов, развод, чтобы они не тратили драгоценное время, ожидая исчезающих супругов. Женщины становились разведенными с потрясающей легкостью, а потом им еще и давали разные льготы, призы, медали, отпуска, денежные премии – за то, что рожали и растили детей в одиночестве. Доказательство родительских прав стало ненужным. Законный брак перестал иметь значение – и не поощрялся. Даже совместное проживание стало необязательным и не приветствовалось. Не только не поощрялось, даже было невозможным. Женатым парам негде было жить. Женщины жили группами в коммунальных квартирах. Одного амнистированного мужчину из ГУЛАГа селили в такую квартиру, и тут появлялся шанс на увеличение рождаемости. Сделав свое дело, мужчина мог перебраться в другую такую же квартиру. Это выглядело вполне надежно: оба пола получали то, чего больше всего хотели. Мужчины получали полную сексуальную свободу, а женщины – финансовую безопасность.
Но даже такой соблазнительный стимул не помог, и через десять лет после войны прирост населения свелся к нулю. Хуже чем к нулю: в пятьдесят пятом году населения в России было меньше, чем в сорок пятом. Умирало больше, чем рождалось. Почему? Секс не запрещали; так где же были дети?
Вина лежала на женщинах. Да, у них был секс, но они не были идиотками. Они работали целыми днями, жили в тесных квартирках с другими женщинами, и те, кому не повезло, кто забеременел, шли к докторам и платили большие деньги за подпольные аборты. Когда это обнаружилось, и врачей, и женщин стали отправлять на десять лет в лагеря. Чтобы спасти свою шкуру, врачи стали отказываться делать аборты. Женщины, в полном отчаянии, занялись этим сами. Женская смертность взлетела до небес. Даже на поздних стадиях, при пяти, шести, семи месяцах, детей удаляли разные повитухи прямо в коммунальных квартирах и выбрасывали в мусорные баки.
Советское правительство торжественно заявило, что рост населения остановился из-за возросшей детской смертности.
Женщины умирали, младенцы умирали, а тем временем умирающие мужчины были там, где был сейчас Николай Успенский, где следовало быть Александру, – за пять тысяч километров отсюда, в тундре, в лесу от рассвета до заката, строить укрепления и заборы, рубить сосны. Именно там находился его дух, но его сильное, здоровое тело было в Аризоне, строило по дому за каждый из тех домов, которые он разрушил, командуя танками, будучи в штрафном батальоне, ведя искалеченных людей, которые сжигали те города, которые покоряли, сжигали мосты, и дома, и рынки… Никаких больше яблок или капусты, никаких больше часов или домов терпимости. Александр разрушал деревни, пока мог. И рядом с Успенским он сооружал заборы, пока мог, – заборы, чтобы мужчины не могли добраться до заключенных женщин (которые получали десять лет за нелегальные аборты), которые стояли на четвереньках, задрав юбки, подставляя себя через ржавую колючую проволоку.
В Америке Александр работал на себя, строил дома, чтобы американские мужчины могли жить в них со своими женами и заводить детей, которых он не мог произвести со своей советской трудящейся женой, которая до сих пор зимой вставала каждое утро затемно, чтобы получить для своей семьи хлеб, хлеб по карточкам, чтобы они могли выжить. Даша, папа, мама, Марина, бабушка спали, пока бомбы падали на истощенную девочку в белом платье, а она пробиралась по пустым, занесенным снегом улицам, где лежали завернутые в простыни трупы. Александр предупреждал Татьяну, чтобы она ходила только по левой стороне улиц и пережидала бомбежки, и Татьяна слушалась, нетерпеливо ждала в дверях, в пальто и шапке, а потом на пронизывающем ветру шла сквозь пургу к магазину…
Она и до сих пор постоянно ждала бомбежек, туберкулеза, голода; ее изможденное тело походило на лозу, на которой ничего не могло вырасти. Александр мог выстроить бесконечное множество домов, но, сколько бы часов Татьяна ни провела в Мемориальном госпитале Финикса, она не могла спасти своего деда, свою мать, отца, сестру, брата… Разве возможно было посеять зерно жизни на этом голом ландшафте ее советской утробы, оплодотворить стерильную пустошь его советским семенем?
