Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 58 страниц)
– Танечка, ты знаешь, мы не можем.
– Что, ты не хочешь дать хоть чашку своим собственным внукам? – закричала Анна. – Я тебя не слушаю! Я отдам им это.
– Ты будешь меня слушать! Мы вернем этот мешок в местный Совет в Луге, а там они его взвесят, и что они подумают, если увидят, что мы прихватили кило для себя?
– Вот потому мы и не можем его вернуть! – воскликнула бабушка. – Мы его оставим себе, будем готовить с сахаром, будем его есть, а сам мешок выбросим! Шофер грузовика и не догадается, что тот исчез!
– Тебе не кажется, что мешки с сахаром пересчитаны, Анна?
– Ох, да хватит! Тебе кажется, ты все знаешь. О чем ты беспокоишься? Поверь мне, никто не узнает! Ну, Таня, ты так и собираешься сидеть тут весь вечер – или все-таки доберешься до Бланки и принесешь вечернее молоко? Ужин будет через час.
По дороге к Бланке Марина забежала к Сайке спросить, не хочет ли и она пойти с ней. И Сайка пошла, бормоча извинения из-за ноги Татьяны.
Мелек Таус
Седая, маленькая и невероятно морщинистая Бланка Давидовна опасливо глянула на Сайку, когда дети подошли к ее двери.
– Входите, – невесело сказала она. – Кто пришел за чайными листьями?
– Только не я, – ответила Татьяна.
– Чайные листья – это для меня, Бланка Давидовна, – сказала Марина. – Мать Сайки читала мою судьбу. И сказала, что я пойду далеко. Мне бы хотелось знать, что мне скажут в этом году чайные листья.
Дети уселись в небольшой комнате, и Паша рассказал Бланке Давидовне, что случилось с ногой Татьяны.
– Но все в порядке, – быстро добавила Татьяна, видя, как Бланка подозрительно всматривается в Сайку.
Марина явно тоже это заметила, потому что сказала:
– Да ладно, это уже в прошлом. Таня, почему бы Бланке Давидовне не погадать тебе на чайных листьях? Она уже сто лет тебе не гадала.
– Наша Таня не любит древние искусства, – сказала Сайка. – Чайные листья, ладони, рябина. А почему, Таня? Чтение ладони – это настоящее искусство! Древние греки, китайцы, индийцы много узнавали о будущем, читая линии на ладонях. И моя мать, кстати, очень хороший кокек. Очень точный.
– Это бесполезно, – возразила Татьяна. – Бланка Давидовна знает это лучше всех. – Она кивнула старой женщине. – Полезно другое. Не это.
Сайке захотелось узнать, что полезно.
Татьяна не спешила с ответом. Бланка Давидовна взяла ее за руку и легонько потянула:
– Милая… иди-ка сюда.
– Ни чая, ни ладоней, Бланка Давидовна! – решительно произнесла Татьяна. – Вы обещали.
– Знаю, милое дитя. И не отказываюсь от своего обещания. Ты права, конечно. Мне следует знать лучше, чем другим… – Она перекрестилась. – Такое любопытство относительно судьбы бессмысленно… и опасно. Будущее не одурачишь, не обманешь. Ты можешь взять свежее молоко. Я не читаю по молоку. Я просто хочу, чтобы ты села мне на колено, Танечка.
– Я для вас слишком тяжелая.
– Да ты пушинка, малышка. Нога болит?
– Все в порядке. – Татьяна осторожно села на колено Бланки. – Но не трогайте мои руки, – предупредила она. – Я вас знаю!
Но Бланка не послушалась. Она взяла руки Татьяны – и поцеловала их.
– Я знаю, ты не хочешь знать свое будущее.
Сайка уселась на полу, скрестив ноги, положив руки ладонями вверх, и внимательно за ними наблюдала.
– О, вот как, так ты веришь в древние искусства, Таня! Я просто тебя не поняла. Но чего ты боишься? Бланка Давидовна, чего Таня боится?
– Она просто не хочет знать, – ответила старая женщина. – Ей это ненавистно, все эти разговоры о судьбе.
– Ничего не ненавистно, – возразила Татьяна. – В этом нет необходимости. Просто живи своей жизнью. Ну на самом деле – что еще ты можешь сделать?
– Но чего Таня боится? – повторила Сайка. – Посмотрите на мою ладонь, на листья для меня, Бланка Давидовна. Я не боюсь будущего.
– Ты такая храбрая, Сайка! – воскликнула Марина.
Бланка помолчала.
– Ты мне кажешься такой, кто уже не раз заглядывал в свое будущее, – сказала она Сайке.
– В этом вы правы, – со смехом согласилась Сайка.
Почти не обращая на них внимания, Татьяна наслаждалась тем, как старая женщина гладила ее по спине. Дети в деревне всегда играли в такие грубые игры, в особенности Паша; нежность была не в его репертуаре. Даша касалась ее мягко, когда расчесывала ей волосы, но в остальном… Вот если Татьяне снились кошмары, тогда Даша была с ней нежна, шептала ей ласковые слова.
– Ты сказала, твоя мать была кокек, девочка? – спросила Бланка Сайку мрачным голосом. Ее морщинистый лоб сморщился еще сильнее. – Разве такие люди не входят в духовенство езидов?
– Необязательно, – ответила Сайка, тоже хмурясь. – А вы знаете о езидах?
Татьяна объяснила Бланке, что семья Сайки – езиды.
– Вот как? – воскликнула Бланка, с огромным интересом всматриваясь в лицо Сайки.
Сайка вскочила:
– Были. Были! Можно нам просто выпить чая или мы так и будем болтать весь вечер с сухим горлом?
– А что такое езиды? – Это вечно любопытный Паша.
– Вспомни любопытную жену Синей Бороды, – шепнула ему Татьяна.
– Заткнись, Таня!
Бланка Давидовна сделала вид, что занята приготовлением чая, и Паше не ответила. Но от Паши не так легко было отделаться. А после дневной велосипедной гонки он утратил вечно прекрасное настроение. Татьяна подошла к брату, чтобы сесть рядом с ним на пол, скрестив ноги. Паша сидел-сидел, а потом сказал:
– Сайка, а та большая картина с синим павлином в вашей большой комнате имеет какое-то отношение к езидам?
– Что?
– Тогда вечером, когда твоя мать была взволнована отсутствием у меня пролетарского будущего, я невольно заметил эту яркую синюю птицу над вашей печью. И тогда уже хотел о ней спросить. Это что-то езидское?
– Это просто птица, Паша. С чего такой интерес?
– Просто для разговора, Сайка.
– Ладно, я тебе скажу, если ты мне кое-что расскажешь о Тане.
– Почему это всегда обо мне? – воскликнула Татьяна. – Паша, лучше расскажи ей что-нибудь о Марине.
– О Марине я все знаю, – возразила Сайка. – Ну? Хочешь сыграть или нет, Паша?
– Ладно, начинай, – кивнул Паша. – Ты первая. Рассказывай о павлине.
Татьяна ткнула его в бок, как бы говоря: «Не нарывайся на неприятности!»
– Паша, ты знаешь, что значит слово «езиды»? – спросила Сайка, а Марина жадно слушала, сидя рядом с ней. – Это на арабском «ангелы». Езиды – курдская религия ангелов. – Сайка улыбнулась. – А павлин – главный ангел. Его называют павлином-ангелом.
Дыхание Татьяны стало короче. Бланка Давидовна открыла было рот, чтобы сказать «хватит, довольно», но брата Татьяны, конечно же, было не остановить, здравого смысла у него было не больше, чем у гуся.
– А у павлина есть имя?
– Мелек Таус, – ответила Сайка.
– Бланка Давидовна, – спросил Паша, – а это имя как-то переводится на русский?
Татьяна очень медленно протянула руку к ноге Паши и с силой ущипнула его сквозь штаны. Ей казалось, что он пытается спровоцировать Сайку. Он так пристально смотрел на нее…
Бланка не ответила. Она крутила пустые чайные чашки детей, всматриваясь в то, как легли листья. Она изучила так три чашки, а потом перевернула их, с опаской посматривая на молодежь. Ее проницательный взгляд остановился наконец на Татьяне.
– Люцифер, – ответила наконец Бланка хриплым голосом.
– Люцифер? – Паша разинул рот, беззвучно повторяя слово.
Качая головой, Татьяна закрыла глаза. Ну вот, получил. Провокаций хватит на все это проклятое лето.
– Откуда деревенская женщина знает так много о древних религиях? – спросила Сайка, зло уставившись на Бланку.
– Проживи достаточно долго, вот и узнаешь кое-что. А мне сто один год.
К Паше наконец вернулся голос.
– ЛЮ-ЦИ-ФЕР? – громко произнес он.
Сайка спокойно смотрела на Пашу, Бланку, Татьяну…
– Да. И что?
Три ошеломленных лица повернулись к ней. Что тут сказать?
Паша предпринял попытку:
– Люцифер, павлин – это главный символ вашей церкви, Сайка?
– Да. А к чему ты это? Люцифер – ангел света, – сказала Сайка. – Все это знают. Даже само его имя означает «свет».
Паша закашлялся так, словно внезапно схватил простуду. Даже щипки Татьяны его не остановили.
– Хм… Уж извини, Сайка, – сказал он, – но я читал кое-что о Люцифере.
– Паша, не ври, ты вообще читать не умеешь, – брякнула Татьяна.
Он ткнул ее локтем.
– И если ты можешь называть его, как тебе нравится, – продолжил он, обращаясь к Сайке, – весь остальной мир определенно думает, что Люцифер – это нечто весьма далекое от ангела света.
– Мир просто его не понимает, как и многое другое, – возразила Сайка. – Просветление возможно.
– Так просвети меня. Разве Люцифер не тот архангел, который счел себя мудрее Бога, а потом пал?
– Вижу, к чему ты ведешь. Ты хочешь, чтобы я признала: пока наша маленькая религиозная секта в какую-то тысячу человек рисует на своих стенах ангелов, остальной мир уверен, что мы поклоняемся дьяволу.
– Вообще-то, я не смотрел на все именно так. Ох! Таня, оставь ты меня в покое! Но теперь ты привлекла к этому мое внимание, Сайка, и позволь сказать вот что, и поправь меня если что: вы поклоняетесь не просто дьяволу, но самому Сатане!
Да что это нашло сегодня на ее брата!
– Это просто неправда. Никакого Сатаны не существует. Наша вера считает зло естественной частью творения…
– Разве это не одно и то же? – поддразнил ее Паша.
– Нет. – Сайка держалась невозмутимо. – Мы относимся к нему с тем уважением, какого оно заслуживает. Мы видим все в правильном контексте. Возьми, например, это маленькую историю об Адаме и Еве в саду Эдема. То, что сказал там змей Адаму и Еве, оба прекрасно поняли – насчет добра и зла, а потом приняли решение. Так что на самом деле, – любезным тоном продолжила Сайка, – если ваша вера правильна, то змей оказал вам услугу, дав возможность понять разницу между добром и злом и выбрать между ними. Другими словами, змей дал вам свободу воли.
Бланка Давидовна покачала головой.
– Ох, Сайка! – воскликнула Марина. – Ты такая умная! И так много знаешь!
– Спасибо, Марина. Я этим горжусь.
Татьяна с Пашей переглянулись.
– Марина, – медленно заговорил Паша, – ты когда-нибудь слышала выражение «дьявол пляшет в пустом кармане»?
– Нет…
– Паша, – заговорила Татьяна так, словно Марины и в комнате не было, – ты кое-что знаешь, да… Но я с тобой не соглашусь насчет змея.
– Конечно нет, – кивнула Сайка. – Ты любишь спорить, Таня. У тебя другое мнение обо всем на свете.
Татьяна невозмутимо продолжила:
– Ну, по моему скромному мнению, приняв решение послушать змея, Адам и Ева уже все выбрали – весьма неумно. Нарушили приказ Бога, предпочли Его не слушать. Змей шипел, и они к нему прислушались. Свобода воли приходит до того, а не после.
Сайка пренебрежительно рассмеялась:
– К чему эта одержимость свободой воли? Древние греки и римляне верили в судьбу.
– Язычники греки и римляне, ты это хочешь сказать?
Сайка сделала большие глаза:
– Ох, поняла! Вот почему вам не нравится говорить о судьбе! В этом корень ваших проблем! Вы ее не боитесь, вы в нее просто не верите!
– Ко мне это не относится, – ровным тоном произнесла Татьяна.
– Язычники верили в судьбу! Ты именно это заявил с такой насмешкой!
– Никакой насмешки, – возразил Паша. – И, Сайка… оставь в покое Таню. – Он явно не собирался забывать о случае с велосипедом. – Таня, я знаю, ты читала много о Люцифере. И если Сайка не хочет меня просветить, расскажи, что ты увидела в этих твоих книжечках об ангеле-павлине.
– Я мало что знаю. Но в одной из тех книг, что давала мне Бланка Давидовна, говорится, что Люцифер заключен навечно в центре земли, в глубочайшем круге ада, а три предателя погружены в три его открытые пасти головами вперед, и в центре – Иуда. – Татьяна пожала плечами. – Вот и все, что мне известно.
– Ты отравлена ложью, – заявила Сайка. – Люцифер представлен в откровенно дурном свете вашими излишне рьяными деревенскими женщинами и вашими излишне усердными средневековыми писателями. Наша вера называется почитанием ангела, потому что так оно и есть. В отличие от вас мы вообще не признаем существования демонов. Круги ада! Ха!
Дети таращились на Сайку. Даже Паша утратил дар речи. Бланка Давидовна, машинально кивая, всматривалась в Татьяну.
– Погоди, – заговорила наконец Татьяна, начиная понимать. – Ты хочешь сказать, что вы не признаете демонов? А как насчет дьявола? Как насчет Сатаны?
– Нет, нет и нет!
– То есть вы думаете, что существуют только ангелы?
– Верно.
– Что, каждый – ангел?
– Да!
Татьяна и Паша умоляюще посмотрели на Бланку Давидовну, ища подсказки. Бланка молча смотрела в чайные чашки.
Татьяна тихо спросила:
– Значит, для езидов нет правильного и неправильного, Сайка? Нет света, нет тьмы? Нет ньютоновых законов?
– Разные принципы, Таня. Почему это так трудно понять? Люцифер – ангел, который примирился – единственный – со всем во вселенной. Во вселенной Люцифера все правильно и все в равновесии. Наша религия утверждает, что, поскольку он был прощен за осознанный им проступок, те, кто почитает его, прощены за их ошибки.
В воздухе повис вопрос, на который Татьяна не услышала ответа, – хотя она и подозревала, что вопрос это риторический. Она открыла рот.
– Прощены кем?
– Кем? Те, кто почитает Люцифера, прощены за их проступки Люцифером, – ответила Сайка.
– Да, – тихо произнесла Татьяна, – но кем прощен Люцифер?
Она слышала биение собственного сердца в сгущавшейся тишине.
Сайка вскочила:
– Твой вопрос, как ты и сама хорошо знаешь, ответа не имеет. Почему бы тебе не встать под рябиной, чтобы отогнать злых духов, о которых ты так тревожишься?
Бланка Давидовна наконец заговорила.
– А с чего бы нам понадобилась рябина, – спросила она, – если у нас есть крест?
– Ну, скажите это украинским католикам, скажите это Романовым, – огрызнулась Сайка. – Крест их не спас, так?
– Тогда он не спас и Петра. Или Павла. Или Луку. Или Матфея…
– Я не хочу больше говорить об этой ерунде. Я иду домой. Идешь, Марина?
Марина встала.
– Хочешь, прочитаю твои чайные листья, Марина? – сказала Бланка Давидовна. – Они готовы.
– Может, потом, Бланка Давидовна.
Татьяна тоже встала:
– Паша, хватит тут сидеть. Бабушка нас убьет, уже поздно. А мне еще нужно подоить корову. Помоги.
Сайка крикнула им вслед:
– Паша, погоди! Я тебе рассказала о павлине, но ты ничего мне не рассказал о Татьяне!
– Я передумал, – заявил Паша, уходя. – У меня непостоянный ум. Твоя собственная возбудимая мать так сказала.
Вернувшись на их дачу, Паша утащил Татьяну подальше от Марины и сказал:
– Таня, мне плевать, что делает Марина, но ты больше не должна играть с Сайкой.
– Что?
– Я серьезно. Тебе нельзя с ней играть. Ни в ее доме, ни у гамака, ни у реки, ни на велосипедах.
– Ну, велосипеда у меня теперь нет, – напомнила ему Татьяна.
– Поговори с Дашей, поговори с дедом, но я думаю, они согласятся, что ты не должна играть с тем, кто не верит в существование демонов.
– Я ведь тебе говорила о ней, Паша. С самого начала. А ты не хотел слушать.
– Теперь слушаю.
Стук в дверь
Тем вечером после ужина в их дверь постучали. На крыльце стоял Мурак Канторов. Метановы и не знали, что он вернулся из Колпино. Они не представляли, что ему нужно, но пригласили войти и предложили водки. Сначала казалось, что он хотел держаться по-соседски. Водка лилась, завязался разговор. Даже дед вежливо изумлялся путешествиям Мурака, а тот был явно рад похвастать.
– Два года назад, когда мы собирали хлопок у Алма-Аты…
Татьяна внимательно слушала.
– А несколько лет назад, когда мы были на нефтепромысле в Ташкенте…
– Мы несколько месяцев прожили в Ереване…
– В Саки мы жили дольше всего, два года. Сайка начала называть то место домом, а потом мы приехали сюда. Нет, спасибо, – сказал Мурак бабушке, предложившей ему черной икры. – В Баку, на Каспийском море, мы ели так много осетровой икры, что теперь и видеть ее не можем. Осетры, знаете ли, придонная рыба.
– Где только вы не жили! – воскликнула бабушка.
– Да, мы жили везде, – хвастливо произнес Мурак. – В пустыне Кара-Кум – как кочевники, в шатрах, и еще в горах в Туркменистане. В колхозах, в рыбацких кооперативах, в общем, по всему Советскому Союзу. Сайка за свои пятнадцать лет успела пожить в двадцати местах.
Дед помалкивал. Потом спросил:
– А где то место, которое вы считаете домом?
– То, где я нахожусь сейчас, – ответил Мурак, осушая большой стакан перцовки и даже не закусив ее маринованным огурчиком. – Я дома везде. Везде мой дом.
Паша с Татьяной обменялись взглядом.
– Сайка мне рассказывала лишь о нескольких местах, – сказала Татьяна. – О трех, пожалуй.
– Да, и Стефан тоже, – поддержала ее Даша.
– О, они не любят хвастать. – Мурак еще раз основательно глотнул водки. – Кстати, Сайка мне говорила, что она сегодня видела Анну Львовну, та тащила тяжелый джутовый мешок. – Он вежливо улыбнулся. – Что это было?
Все замолчали. Первой решилась Даша:
– Это был мешок сахара, товарищ Канторов. А вам зачем знать?
– Затем, – мягким тоном ответил Мурак, – что дочь сказала: на мешке были серп и молот.
– Это не ответ, – сказала Даша.
Татьяна испытала гордость за нее.
Дед встал, поднял руку:
– Моя внучка опережает свой возраст. Она учится вести себя более тактично, но вы же знаете молодых. – Он шагнул ближе к Канторову. – Что вам нужно, Мурак Власович?
– Мешок принадлежит государству и должен быть ему возвращен. – Канторов тоже встал и направился к двери. Обернувшись, он добавил: – Мне не надо вам объяснять – вы умный человек, – что каждое зернышко, каждая крупинка сахара, каждая картофелина служит выполнению плана пятилетки и подлежит учету. Сейчас последний год второй пятилетки. Поэтому еще более важно, чтобы план был выполнен. Постарайтесь вернуть это завтра.
Когда он ушел, Метановы долго смотрели друг на друга, охваченные мрачным предчувствием. Бабушка положила руку на плечо деда:
– Ты был прав, Василий.
– А когда я бывал не прав? И если бы ты не утащила то, что тебе не принадлежит, мы бы не оказались в таком положении! Сколько раз я тебе повторял? Не трогай чужого!
– Ох, посмотрите на него, он повышает голос! – взвизгнула бабушка.
Они быстро ушли из комнаты.
У Татьяны тряслась голова. Дед и бабушка ссорятся? Она отправилась к комнате деда, постучала в дверь. Резкие голоса внутри поневоле умолкли. Она вошла, заставила деда сесть, забралась к нему на колени и прижалась к нему.
– Тише, тише… – пробормотала Татьяна.
– Видишь? Даже дитя просит тебя затихнуть! – громко произнесла бабушка. – Хоть ее-то послушай!
– Я тебе говорил, не трогай ни крупинки этого сахара! Ты меня послушала? Вряд ли. Это для плана пятилетки!
Они засмеялись и перестали кричать.
Сидя на коленях деда, Татьяна сказала:
– Дед, а как ты думаешь, чем Мурак Канторов зарабатывает на жизнь, если он постоянно переезжает с места на место?
Дед задумчиво погладил ее по голове, глядя на бабушку. И наконец заговорил:
– Танечка, Мурак Канторов – полольщик.
– А что такое полольщик, деда?
Первый пятилетний план
Во время первой пятилетки на Украине не удалось выполнить годовой сельскохозяйственный план. Политбюро поставило задачи исходя отнюдь не из финансовых или человеческих возможностей – вообще не из практики. Оно в 1927 году установило планы, основываясь лишь на одном: сколько, по их мнению, должны были произвести колхозы для ста пятидесяти миллионов населения в течение следующих пяти лет. Это были дутые цифры, основанные на порабощающих алгоритмах, статистических вероятностях, логических допущениях. План выглядел безупречно, это был триумф долгих совещаний самых блестящих экономических умов политбюро. Оставалось только выполнить его.
Но случилось несколько вещей, которых партия не могла предвидеть, несмотря на всю свою мудрость и на свой план. Во-первых, люди оказались куда голоднее, чем предполагалось. Им нужно было больше пшеницы и ржи, больше картофеля, больше молока. Поэтому в 1928 году спрос увеличился. И в том же году на Украине случилась ужасная засуха. Урожай погиб. И еще в 1928 году на Украине началась эпидемия тифа. Трудовое население уменьшалось. А миллионы украинцев, имевших большие прибыльные фермы, были взяты под арест, объявлены кулаками и врагами народа и расстреляны, а их земли перешли правительству. Так что производство сельхозпродукции и снабжение упали, и фермы в сельскохозяйственной республике Казахстан не могли восполнить нехватку. А цены оставались прежними – установленными в 1927 году.
И тогда все началось.
Чтобы накормить голодных в промышленных городах, Советы стали отправлять отряды реквизиции – мужчин и женщин, вооруженных винтовками и снабженных разрешением убивать, – в сельские районы, и у крестьян забирали продукты без какой-либо компенсации. В Центральной Азии почти не протестовали. Но на Украине, дававшей девяносто процентов сельскохозяйственной продукции, крестьяне взбунтовались. И их расстреливали, тем самым еще больше сокращая количество рабочих рук.
И так оно и продолжалось.
Новые колхозы не могли дать достаточно продукции; люди работали в полях от восхода до заката, и весь урожай тут же увозили на грузовиках в города, а крестьяне, оставшиеся со своими семьями на Украине – одном из самых плодородных мест в мире, – не имели никакого дохода и никакой еды. И к удивлению властей, крестьяне, чьи жены слабели, чьи дети умирали, а родители умерли уже давно, начали работать хуже. Их расстреливали за лень. Осиротевших детей отправляли в сибирские коммуны, и те, кто сумел выжить в транзитных поездах, работали там.
Несмотря на тяжесть положения, Украина продолжала трудиться над пятилетним планом в двадцать девятом, тридцатом и тридцать первом годах. Но хотя урожай в тридцатом и тридцать первом выдался неплохой, крестьянам от этого лучше не стало: они так отстали от требований плана, что всю продукцию с полей по-прежнему насильно отбирали партийные аппаратчики.
Крестьяне делали только то, что могли. Они воровали.
За это их тоже расстреливали, еще больше сокращая человеческий капитал.
Те, кто сумел выжить во время голода тридцать третьего года – последнего и худшего года первого пятилетнего плана, – стали наконец получать немного еды, но в знак тщетного протеста резали свой скот до того, как его забирали, и съедали прямо на деревенских улицах. Они поджигали правления колхозов и машины аппаратчиков и их дома; жгли поля, отказываясь собирать урожай.
По всей Украине их вешали прямо на улицах, публично расстреливали, сжигали вместе с животными; отбирали силос, запасы семян, животных и зерно. Все железные дороги, шоссе и проселки были перекрыты Красной армией и ОГПУ. Рабочая сила, основной капитал, стала неопределенной в результате десяти тысяч казней в неделю, притом еще, что голод и болезни на Украине увеличили количество умерших на несколько миллионов в период тридцать второго и тридцать третьего годов.
Товарищ Сталин пообещал, что со следующим пятилетним планом все будет обстоять лучше.
Старания ради следующего пятилетнего плана
Для следующей пятилетки 1933–1938 годов политбюро установило чуть меньшие задачи и чуть более высокие цены. Опасались повторения засухи в тридцать третьем и организованного правительством голода в тридцать третьем и тридцать четвертом, но в тридцать четвертом Сталин добился приемлемого результата. Когда он получил письмо от лауреата Нобелевской премии писателя Михаила Шолохова, обвинявшего его, вождя всех народов, в уничтожении Украины и вынужденном голоде ее народа, ответ Сталина был краток:
– Нет, товарищ Шолохов. Это они морят голодом меня.
Возрождение и индустриализация страны шли быстрым шагом, но Сталин понимал, что рабочая сила – самая дорогая часть продукции, – скорее всего, уменьшится в следующие несколько лет по причинам, совершенно от него не зависящим. К счастью, он уже в двадцатых годах замыслил план, который, как он был уверен, решит проблему уменьшения рождаемости. И осуществил этот замысел в тридцатом году.
Организованная система правительственных трудовых лагерей!
Организованная система правительственных сельских хозяйств!
Вопреки всему, украинские крестьяне предпочли умирать от голода и быть расстрелянными, но не отдавать свое зерно, свой скот и свою землю. Богатство страны, а значит, и будущее Советского Союза оказались в руках украинских крестьян.
Внезапно Сталин изменил политику. Он предоставил советским крестьянам выбор: или вступать в колхоз, или трудиться в ГУЛАГе.
Это преобразование социальной структуры огромной страны требовало огромной помощи на самом первом уровне. ОГПУ нанимало обычных людей и платило им за помощь. Молодые мужчины, женщины и дети, у которых имелись нужные склонности и предрасположенность к деятельности такого рода, стояли с винтовками на полях с рассвета до темноты, убеждаясь, что крестьяне действительно работают и не воруют.
Этих людей называли полольщиками.
Будущее
На следующее утро, когда дед и бабушка отправились в местный Совет, чтобы вернуть мешок с сахаром, Татьяна и Паша пошли с ними. Они сидели на крыльце под открытым окном двухкомнатного деревянного дома Совета и слышали, что происходит внутри. А внутри председатель Виктор Родинко говорил:
– Товарищ Метанов, мы вас ждали. Где сахар?
Председатель и двое его помощников взвесили мешок – трижды! А потом Родинко встал перед дедом и бабушкой и спросил, почему они так долго его не возвращали.
– Почему вы не принесли его сразу же, товарищ?
– Уже поздно было. Мы собирались ужинать. А сельсовет был закрыт.
– Посмотрите на это с нашей точки зрения. Похоже на то, что вы не собирались возвращать мешок, пока вас не навестил товарищ Канторов.
Дед и бабушка помолчали. Потом дед сказал:
– Мне не нужен товарищ Канторов, чтобы вернуть то, что мне не принадлежит. – Он произнес это таким тоном, словно товарищ Канторов вообще был тут ни при чем. – Что-нибудь еще?
– Пожалуй, – ответил Родинко. – Садитесь.
И началось.
– Этот мешок сахара, товарищ Метанов, принадлежит нашим солдатам, нашим фабричным рабочим, нашим колхозникам. Как вы отлично знаете, мы боремся за существование. У нас недостаточно всего, чтобы накормить солдат, рабочих, колхозников…
– Потому мы его и вернули.
– Когда вы берете для себя хотя бы ложку, вы крадете у людей, которые строят нашу страну!
– Я понимаю.
– У нас множество врагов, которым хотелось бы увидеть наше падение. Фашисты в Европе, капиталисты в Америке – все ждут нашего крушения. Мы импортируем сахар из Китая, но его недостаточно для ста пятидесяти миллионов, а ваша семья – это всего семь человек из общей массы.
И так далее.
А как насчет рабочих, которые делают танки? Врачей, которые лечат раненых? Крестьян, которые растят зерно? Солдат Красной армии, которые готовы отдать жизнь, чтобы вас защитить…
– Вам понятна идея, товарищ Метанов?
– Я ей следую с семнадцатого года, товарищ Родинко. Я прекрасно знаю свое место, – ответил дед. – И я сразу намеревался вернуть мешок.
Председатель кивнул:
– Но на сто двадцать пять граммов легче, а?
Дед и бабушка промолчали.
– Товарищ Метанов, мы как государство нуждаемся в доверии своего народа. Но мы реалисты. Есть люди, которые на первое место поставят свои семьи. Я не утверждаю, что вы такой человек, я просто говорю, что такие существуют. Даже во время Великой французской революции, несмотря на то что шла борьба за свободу, братство и равенство, люди шли на любые преступления, чтобы обеспечить свои семьи.
Председатель умолк. Татьяна и Паша, слушавшие под окном, ждали. Родинко явно добивался чего-то от деда. И после долгих минут молчания дед заговорил.
– Это преступление, вы правы, – покорным тоном произнес он. – Ставить семью выше общества.
Родинко, похоже, улыбнулся.
– Абсолютно верно! Я рад, что мы друг друга поняли. За то, что вы взяли сахар, вы с женой отработаете бесплатно две недели в пелкинском колхозе, поможете с летним урожаем. Пусть это будет частью вашей реабилитации и переобучения. И с этих пор не будет никаких мешков сахара, падающих к ногам вашей семьи, пусть даже совершенно случайно и удачно. Я все понятно сказал?
– Очень понятно.
– Хорошего вам дня, товарищ Метанов. Вы с женой отправитесь в Пелкино завтра утром, в восемь. Но сначала зайдите сюда за документами.
Жгучие вопросы деда
В тот вечер после ужина Татьяна легонько раскачивалась в гамаке вместе с дедом, обнимавшим ее. Она знала, что Паша ее ждет, но пока не хотела уходить. На сердце у нее было необычайно тяжело.
– Что не так, Танечка? – спросил дед. – Мы легко отделались. Просто две недели в колхозе. Лучше, чем пять лет в Сибири. И я ничего не имею против того, чтобы помочь накормить горожан. В конце концов, все мы люди. И может настать день, когда мы тоже будем нуждаться в еде. – Он улыбнулся.
Но Татьяна тревожилась не из-за деда с бабушкой, они же вернутся через две недели; нет, нечто более зловещее беспокоило ее. Она спросила:
– Дед, как ты думаешь, Сайка знает все о своих родителях?
– Возможно, нет. Дети, к счастью, о родителях знают мало. А почему ты спрашиваешь?
Мурак пришел в их дом потому, что Сайка рассказала ему о мешке сахара. Разве это не причина? Татьяне не хотелось рассказывать дедушке о «случайности» с Мариной на реке или о «случайности» с велосипедом. Или о том, что Сайка приходила со Стефаном как раз тогда, когда к ним приехал Марк. Или о том, как в Шавтале промелькнула черная злоба.
Она прикусила губу.
– Я хочу кое-что рассказать о себе, Таня, – сказал дед. – Знаешь ли ты, что мне предлагали вступить в партию? Да, в университете. Они предлагали мне профессорское место и двойное жалованье. Они обещали, что Паша избежит призыва в армию, когда станет совершеннолетним. Ну и другие выгоды. – Он улыбнулся. – Понимаешь, к чему я? Даже ты этого не знала, ведь так?
Татьяна помолчала. А потом чуть слышно спросила:
– Какие выгоды?
Дед засмеялся:
– Летний дом в Батуми, на Черном море. Тройная норма мяса. Отдельная пятикомнатная квартира.
– А когда они все это тебе предложили?
– В прошлом году. Я также получил бы хорошую пенсию, а об этом мне следует подумать, мне же скоро на нее выходить.
Татьяна все еще едва дышала.
– И ты отказался?
Дед снова улыбнулся:
– А ты хочешь, чтобы я согласился?
Татьяна пришла в замешательство:
– Но они что-то хотели взамен?
– А ты как думаешь?
Татьяна помолчала.
– Может, они хотели, чтобы ты носил значок с серпом и молотом?
– Ну, прежде всего это. А потом предполагалось, что и мой сын станет членом партии. А внуки вступят в комсомол. А потом они спросят, почему сын отказался, и почему непокорная младшая внучка отказалась, и почему люди, что живут под нами, тайно встречаются с иностранцами, а я, как примерный член партии, ни слова об этом не сказал.
– При чем тут люди внизу?
– Вот то-то… Все имеет свою цену, Татьяна. Все в твоей жизни. Вопрос, который ты должна задать самой себе, таков: какую цену ты готова заплатить?
