Текст книги "Летний сад"
Автор книги: Полина Саймонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 58 страниц)
– Вот, сиди! Теперь рад? Ты хочешь здесь сидеть в одиночестве, чтобы все, кто идет мимо, таращились на тебя, как будто ты зверь в зоопарке, ладно, давай! Мне уже плевать. Мне вообще на все плевать.
– Это уж слишком очевидно! – закричал полковник, когда она помчалась прочь. Он задыхался.
Татьяна и Александр опустили головы. Энтони сказал:
– Привет, Ник!
– Энтони! Тихо!
Энтони открыл калитку и вошел в палисадник:
– Хочешь сигарету? Мама, иди сюда!
Татьяна посмотрела на Александра.
– Можно дать ему сигарету? – шепотом спросила она.
Но это Александр подошел к полковнику, слегка скривив лицо и согнувшись, достал из своей пачки сигарету, зажег и поднес к губам полковника.
Мужчина вдохнул, выдохнул, но не с таким пылом, как тогда с Татьяной. И молчал.
Татьяна положила руку на плечо Ника. Энтони принес ему рогатого жука, дохлую осу, вялую картофелину:
– Смотри. Погляди на осу!
Ник посмотрел, но промолчал. Сигарета успокоила его. Он выкурил еще одну.
– Хотите выпить, полковник? – внезапно спросил Александр. – Там на Мейн-стрит есть бар.
Ник кивнул в сторону дома:
– Они меня не отпустят.
– А мы их не спросим. Представьте, как они удивятся, когда выйдут – а вы исчезли! Подумают, вы сами скатились с холма.
Это заставило полковника Николаса Мура улыбнуться.
Такая картинка стоит всех криков, что начнутся потом. Ладно, поехали.
«Суизи» был единственным баром в Стонингтоне. Детям туда входить не позволялось.
– Я отведу Энтони на качели, – сказала Татьяна. – А вы двое развлекитесь.
В баре Александр заказал два виски. Держа оба стакана, он чокнулся ими и поднес выпивку ко рту Ника. Жидкость исчезла в один глоток.
– Пожалуй, закажем еще по одному?
– Знаешь, – сказал Ник, – а почему бы тебе не взять для меня целую бутылку? Я не пробовал спиртного уже восемнадцать месяцев. Я тебе верну деньги.
– Не беспокойся, – сказал Александр и купил Нику и себе бутылку «Джек Дэниелс».
Они устроились в углу, куря и попивая.
– Так что такое с твоей женой, полковник? Почему она вечно раздражена?
Они придвинулись поближе друг к другу, полковник в кресле, капитан рядом.
Ник покачал головой:
– А ты посмотри на меня. Разве ее можно винить? Но не беспокойся… армия собирается вскоре дать мне круглосуточную сиделку. Она будет обо мне заботиться.
Они посидели молча.
– Расскажи мне о твоей жене, – попросил Ник. – Она меня не боится. Не то что другие здесь. Она уже видела такое?
Александр кивнул:
– Да, она такое видела.
Лицо Ника просветлело.
– А ей нужна работа? Армия будет ей платить десять долларов в день за уход за мной. Что скажешь? Немножко лишних денег для твоей семьи.
– Нет, – качнул головой Александр. – Она достаточно долго была сиделкой. Хватит с нее. – И добавил: – Да нам и не нужны деньги, у нас все в порядке.
– Да ладно, всем нужны деньги. Ты мог бы купить свой дом, а не жить у этой чокнутой Джанет.
– А что ей тогда делать с сыном?
– Приведет с собой.
– Нет.
Ник замолчал, но сначала огорченно фыркнул. Наконец он сказал:
– Мы в листе ожидания на сиделку, но не можем пока ее получить. Их недостаточно. Они все уезжают. Их мужчины возвращаются, они хотят завести детей, они не желают, чтобы их жены работали.
– Да, – согласился Александр. – И я не хочу, чтобы моя жена работала. В особенности сиделкой.
– Если я не получу сиделку, Бесси говорит, что отправит меня в армейский госпиталь в Бангоре. Говорит, мне там будет лучше.
Александр влил в горло полковника еще порцию так необходимого ему виски.
– Они-то точно будут счастливее, если я окажусь там, – сказал Ник.
– Пока они не выглядят счастливыми.
– Нет-нет. До войны они были отличными.
– А где тебя ранили?
– В Бельгии. Арденнская операция. Чин имеет свои привилегии и всякое такое. Но взорвался снаряд, мои капитан и лейтенант погибли, а я обгорел. Может, все и обошлось бы, но я пролежал на земле четырнадцать часов, прежде чем меня подобрал какой-то взвод. Началось заражение, спасти конечности не удалось.
Еще по глотку, еще сигарета.
Ник сказал:
– Им бы лучше было просто оставить меня в том лесу. Тогда все было бы кончено для меня пятьсот пятьдесят дней назад, пятьсот пятьдесят ночей назад.
Он понемногу успокоился благодаря виски и сигаретам. И пробормотал наконец:
– Она такая хорошая, твоя жена.
– Да.
– Такая свежая, молодая. Так приятно на нее смотреть.
– Да, – ответил Александр, закрывая глаза.
– И она не кричит на тебя.
– Верно. Хотя, полагаю, иногда ей этого хочется.
– Ох, если бы моя Бесси умела так сдерживаться. Она ведь раньше была милой женщиной. А дочка была чудесной девочкой.
Еще глоток, еще сигарета.
– А ты после возвращения замечал, – заговорил Ник, – что женщины многого просто не знают? Не хотят знать. Они не понимают, каково это было. Они видят меня вот таким и думают, что хуже и быть не может. Они не знают. Это пропасть. Ты проходишь через что-то такое, что меняет тебя. Ты видишь то, что невозможно видеть. А потом бредешь как во сне через реальную жизнь, страдая неврозом. Знаешь, когда я думаю о себе, у меня есть ноги. Во сне я постоянно марширую. А когда просыпаюсь, то лежу на полу – упал с кровати. Я теперь сплю на полу, потому что я постоянно скатываюсь во сне. Когда я сам себе снюсь, я держу оружие, я прикрываю батальон. Я в танке, кричу. Я всегда кричу во сне. Туда! В ту сторону! Огонь! Прекратить огонь! Вперед! Вперед! Огонь, огонь. Огонь!
Александр опустил голову, его руки безвольно упали на стол.
– Я просыпаюсь и не понимаю, где я. А Бесси спрашивает: в чем дело? Ты не обращаешь на меня внимания. Ты ничего не сказал о моем новом платье. И в итоге ты живешь с кем-то, кто готовит тебе еду и раздвигает перед тобой ноги, но ты этих людей совсем не знаешь. Ты их не понимаешь, а они не понимают тебя. Вы просто чужаки, оказавшиеся рядом. Во снах после марша, с ногами, я всегда ухожу, бреду куда-то, долго. Я не знаю, где я, но только не здесь, не с ними. С тобой такое бывает?
Александр тихо курил, проглотил еще порцию виски, еще одну.
– Нет, – сказал он наконец. – У нас с женой противоположная проблема. Она держала оружие, она застрелила тех, кто пришел ее убить. Она была в госпиталях, на фронте… Она была в лагере для перемещенных лиц и в концентрационном лагере. Она умирала от голода в замерзшем городе в блокаду. Она потеряла всех, кого любила. – Александр опрокинул в горло полстакана виски, но все равно не удержался от стона. – Она знает, видит и понимает все. Может, теперь чуть меньше, но это моя вина. Я не был уж очень… – Он умолк на полуслове. – Не был откровенен. Наша проблема не в том, что мы не понимаем друг друга. Наша проблема в том, что мы делаем. Мы не можем смотреть друг на друга, не можем просто болтать, не можем прикоснуться друг к другу, не ощутив креста на наших спинах. У нас просто никогда не бывает ни капли покоя. – Еще одна порция виски скользнула в горло Александра.
Неожиданно в их темном углу возникла Татьяна.
– Александр… – зашептала она. – Уже одиннадцать часов. А тебе вставать в четыре.
Он холодно посмотрел на нее.
Она покосилась на Ника, который глянул на нее с понимающим видом.
– Что вы ему рассказывали?
– Мы просто вспоминали. Старые добрые времена, что привели нас сюда.
Александр слегка заплетающимся языком сообщил, что ему и правда пора, встал, опрокинув свой стул, и вышел шатаясь. Татьяна осталась наедине с Ником.
– Он рассказывал мне, что вы были сиделкой.
– Была.
Он умолк.
– Вам что-то нужно? – Она положила руку ему на плечо. – Что именно?
Его влажные глаза умоляли.
– У вас есть морфин?
Татьяна выпрямилась:
– Где болит?
– Болит вся эта чертова колода, что осталась от меня. Найдется достаточно морфина для этого?
– Ник…
– Пожалуйста. Пожалуйста. Столько морфина, чтобы я уже никогда ничего не чувствовал.
– Ник, бога ради…
– Когда что-то станет невыносимым для вашего мужа, он может взять оружие, которое чистит, и просто вышибить себе мозги. Но что делать мне?
Ник не мог прикоснуться к Татьяне, он наклонился в ее сторону.
– Кто вышибет мозги мне, Таня? – прошептал он.
– Ник, прошу вас! – Ее руки выпрямили его, но он выпил слишком много и все равно кренился.
Вернулся Александр, не слишком крепко стоявший на ногах. Ник замолчал.
Татьяне пришлось самой катить Ника вверх по холму, потому что Александр то и дело отпускал рычаги кресла и Ник откатывался назад. Ей понадобилось немало времени, чтобы доставить его домой. Жена и дочь Ника были красными от гнева. Их визг оглушал Татьяну, да еще полковник что-то ей говорил, а Александр был слишком пьян, чтобы реагировать на выступление двух женщин, и Ник тоже наконец впал в ступор. Он будто исчез, не понятый никем, кроме Энтони, навестившего его на следующий день.
Утром Александр выпил три чашки черного кофе и с похмелья потащился на работу, где смог ставить зараз только по три ловушки вместо обычных двенадцати, и принес всего семнадцать лобстеров, причем все они были недоростками весом в один фунт. Он отказался от платы, лег спать сразу после ужина и не просыпался, пока Энтони не закричал посреди ночи.
Вечером после позднего ужина Татьяна вышла из дома с чашкой чая, но Александра не было на обычном месте. Они с Энтони были в соседнем дворе, с Ником. Александр даже прихватил с собой свой стул. Энтони искал жуков, а мужчины разговаривали. Татьяна несколько минут наблюдала за ними, потом вернулась в дом. Она села за пустой кухонный стол и, удивив себя, разрыдалась.
И на следующий вечер было то же, и на следующий. Александр даже не говорил ей ничего. Он просто уходил, и они с Ником сидели, пока Энтони играл поблизости. И Александр стал оставлять свой стул в палисаднике Ника.
Через несколько дней, не в силах выдержать этого, Татьяна перед завтраком позвонила Викки.
Викки радостно кричала в трубку:
– Поверить не могу, что наконец-то тебя слышу! Что с тобой такое? Как ты там? Как Энтони, мой большой мальчик? Но сначала давай про себя! Ты ужасная подруга! Говорила, что будешь звонить каждую неделю! Я уже месяц о тебе ничего не слышала!
– Вообще-то, не месяц, правда?
– Таня! Какого черта ты там делала? Нет, не отвечай. – Викки хихикнула. – Как вообще дела? – спросила она низким вкрадчивым голосом.
– О, прекрасно, прекрасно, а ты как? Как живешь?
– Неважно, а почему ты не звонила?
– Мы… – Татьяна закашлялась.
– Знаю, чем вы занимались, гадкая девчонка. Как мое обожаемое дитя? Мой любимый мальчик? Ты просто не представляешь, что сделала со мной! Таня его дала и Таня его увезла! Мне так не хватает этих хлопот! Так, что я даже думаю, не завести ли своего малыша.
– И в отличие от моего, Джельсомина, твое собственное дитя ты всегда будешь иметь при себе. Не отдашь его как куклу. А он не будет таким же милым, как Человек-муравей[1]1
Имя Энтони созвучно с именем персонажа комиксов 1960-х: Ant-Man – Человек-муравей.
[Закрыть].
– Да кто вообще может быть таким?
Они поговорили о работе Викки, об Оленьем острове, о лодках и качелях, и об Эдварде Ладлоу, и о новом мужчине в жизни Викки («Он офицер! Так что ты не единственная, кто обзавелся офицером!»), и о Нью-Йорке («Невозможно пройти по любой улице, чтобы не испачкать обувь в строительном мусоре!»), и о ее дедушке с бабушкой («Они в порядке, они пытаются меня откормить, говорят, я слишком высокая и костлявая. Как будто я стану короче, если они будут меня закармливать!»), и о новой модной стрижке, каблуках новой формы, новых платьях в стиле фанданго… И вдруг…
– Таня? Таня, в чем дело?
Татьяна плакала в трубку.
– В чем дело? Что случилось?
– Ничего, ничего… просто… так приятно слышать твой голос! Я ужасно по тебе скучаю!
– Ну и когда ты вернешься? Я без тебя просто жить не могу в нашей пустой квартире! Абсолютно не могу. Без твоего хлеба, без твоего хулигана, не видя твоего лица! Таня, ты просто губишь меня! – Викки засмеялась. – А теперь говори, в чем проблема.
Татьяна вытерла глаза:
– А ты не думаешь переехать из этой квартиры?
– Переехать? Ты шутишь? Где еще я найду в Нью-Йорке такую, с тремя спальнями? Ты просто не представляешь, что стало с ценами на жилье после войны. И хватит менять тему, говори, в чем дело?
– Нет, правда, все хорошо. Я просто…
У ее ног топтался Энтони. Татьяна высморкалась, стараясь успокоиться. Она не могла говорить об Александре перед его сыном.
– Знаешь, кто здесь тебя искал? Твой старый друг Сэм.
– Что?!
Татьяна мгновенно перестала плакать. И насторожилась. Сэм Гулотта много лет был ее контактом в Министерстве иностранных дел, пока она старалась отыскать Александра. Сэм отлично знал, что Александра нашли; зачем бы ему звонить ей? У нее что-то оборвалось внутри.
– Да, ищет вас. Ищет Александра.
– Ох… – Татьяна попыталась придать тону беспечность. – Он сказал, зачем?
– Говорил что-то о том, что министерству необходимо связаться с Александром. Он настаивал, чтобы ты ему позвонила. Он каждый раз очень на этом настаивал.
– А… э-э-э… сколько раз он уже звонил?
– Ох, не знаю… в общем, каждый день.
– Каждый день? – Татьяна была ошеломлена и напугана.
– Да, точно. Каждый день. Настойчив каждый день. Для меня такая настойчивость – это уж слишком, Таня. Я ему твержу, что, как только что-то услышу от тебя, позвоню ему сама, но он мне не верит. Дать тебе его номер?
– У меня есть номер Сэма, – медленно произнесла Татьяна. – Я столько раз звонила по нему много лет подряд, что он давно отпечатался у меня в памяти.
Когда Александр только еще вернулся домой, они отправились в Вашингтон, чтобы поблагодарить Сэма за помощь в возвращении Александра. Сэм тогда упомянул что-то насчет обязательного доклада министерства, но сказал это спокойно и без спешки и добавил, что, поскольку сейчас лето, нужные люди отсутствуют. Когда они расстались с Сэмом у памятника Линкольну, он больше ничего об этом не сказал. Так почему теперь вдруг такая настойчивость? Имеет ли это какое-то отношение к изменению в отношениях двух недавних военных союзников, Соединенных Штатов и Советского Союза?
– Позвони Сэму, пожалуйста, чтобы он перестал звонить мне. Хотя… – Тон Викки изменился, понизился, став почти флиртующим. – Может, пусть лучше продолжает мне звонить? Он такая прелесть!
– Он вдовец тридцати семи лет от роду, с детьми, Викки, – напомнила ей Татьяна. – Ты не можешь его заполучить, не став заодно матерью.
– Ну, мне всегда хотелось иметь ребенка.
– У него их двое.
– Ой, перестань! Обещай, что позвонишь ему.
– Позвоню.
– Передашь нашему хулигану поцелуй от меня размером с Монтану?
– Да.
Когда Татьяна в поисках Александра поехала в Германию, именно Викки заботилась об Энтони. И очень привязалась к нему.
– Я не могу позвонить Сэму прямо сейчас. Мне нужно сначала поговорить об этом с Александром, когда он вернется домой вечером, так что сделай одолжение, если Сэм позвонит снова, просто скажи, что ты пока что со мной не говорила и не знаешь, где я. Ладно?
– Почему?
– Я просто… Мне нужно поговорить с Александром, а потом еще у нас не всегда есть работающий телефон. Я не хочу, чтобы Сэм паниковал, хорошо? Пожалуйста, ничего ему не говори.
– Таня, ты не слишком всем доверяешь, в этом твоя проблема. Это всегда было твоей проблемой. Ты всегда с подозрением относилась к людям.
– Нет. Я просто… сомневаюсь в их намерениях.
– Ну, Сэм ведь не сделает чего-то такого…
– Сэм служит в Министерстве иностранных дел, ведь так?
– И что?
– Он не может ручаться за каждого. Ты разве не читаешь газеты?
– Нет! – с гордостью заявила Викки.
– Министерство иностранных дел боится шпионажа со всех сторон. Я должна обсудить все с Александром, узнать, что он думает.
– Но это же Сэм! Он не стал бы помогать тебе найти Александра только для того, чтобы обвинить его в шпионаже!
– Повторяю, Сэм служит в Министерстве иностранных дел, разве не так?
Татьяна стала опасаться, что не сумеет объяснить это Викки. В 1920 году мать и отец Александра состояли в Коммунистической партии Соединенных Штатов. Гарольд Баррингтон слегка впутался в неприятности. И вдруг сын Гарольда возвращается в Америку именно тогда, когда начинает нарастать напряжение между двумя странами. Что, если этому сыну придется ответить за грехи отца?
– Надо бежать, – сказала Татьяна, посмотрев на Энтони и стиснув телефонную трубку. – Я вечером поговорю с Александром. Обещаешь, что ничего не скажешь Сэму?
– Только если ты пообещаешь приехать навестить меня, как только вы уедете из Мэна.
– Мы постараемся, Джельсомина, – сказала Татьяна и повесила трубку.
Я постараюсь однажды выполнить обещание…
Дрожа от волнения, она позвонила Эстер Баррингтон, тете Александра, сестре его отца, жившей в Массачусетсе. Татьяна как бы просто звонила по-родственному, но на деле желала выяснить, не интересовался ли кто-нибудь Александром. Не интересовался. Уже легче.
Вечером, когда они ужинали лобстерами, Энтони сообщил:
– Па, мама сегодня звонила Викки!
– Вот как? – Александр поднял взгляд от тарелки. Его взгляд изучающе уставился на ее лицо. – Что ж, отлично. И как там Викки?
– Викки в порядке. А вот мама плакала. Два раза.
– Энтони! – Татьяна опустила голову.
– Что? Ты плакала?
– Энтони, пожалуйста, можешь ты пойти спросить миссис Брюстер, хочет ли она поужинать сейчас, или мне оставить все для нее на плите?
Энтони исчез. Буквально ощущая молчание Александра, Татьяна встала и отошла к раковине, но, прежде чем она успела что-нибудь сказать в оправдание своих слез, мальчик уже вернулся.
– У миссис Брюстер кровь идет, – доложил он.
Они бросились наверх. Миссис Брюстер сказала им, что ее сын, недавно вернувшийся из тюрьмы, побил ее, требуя отдать ему деньги, что платил за жилье Александр. Татьяна попыталась стереть кровь полотенцем.
– Он со мной не живет. Он живет дальше по дороге, с друзьями.
Мог ли Александр помочь ей в этом? Поскольку он тоже побывал в тюрьме, то должен был понимать, как обстоят дела.
– Только я не вижу, чтобы ты колотил свою жену…
Мог ли Александр попросить ее сына больше ее не бить? Миссис хотела сохранить деньги за аренду.
– Он ведь просто истратит все на выпивку, как всегда, а потом впутается в неприятности. Не знаю, за что сидел ты, но он-то попал туда за нападение со смертельно опасным оружием. Пьяное нападение.
Александр ушел, чтобы посидеть в соседнем дворе с Ником, но поздно вечером сказал Татьяне, что собирается поговорить с сыном миссис Брюстер.
– Нет!
– Таня, мне и самому это не нравится, но каким уродом нужно быть, чтобы бить собственную мать? Я поговорю с ним.
– Нет!
– Нет?
– Нет. Тебя это слишком сильно задело.
– Не так, – медленно произнес Александр ей в спину. – Я просто пойду и поговорю с ним, только и всего, как мужчина с мужчиной. Скажу, что бить родную мать недопустимо.
Они шептались в темноте, сдвинув кровати, а Энтони тихонько похрапывал рядом с Татьяной.
– А он скажет: да пошел ты, мистер. Занимайся своими делами. И что?
– Хороший вопрос. Но возможно, он будет рассудителен.
– Ты так думаешь? Он бьет мать ради денег! – Вздохнув, Татьяна слегка вздрогнула между двумя своими мужчинами.
– Ну, мы не можем просто ничего не делать.
– Нет, можем. Давай не вмешиваться в чужие неприятности.
Нам и своих хватает. Она не знала, как заговорить о Сэме Гулотте; от холодного страха его имя застывало у нее в горле. Татьяна попыталась думать о чужих неприятностях. Ей не хотелось, чтобы Александр вообще приближался к сыну этой женщины. Но что делать?
– Ты прав, – сказала она наконец, откашлявшись. – Мы не можем просто ничего не делать. Но знаешь что? Мне кажется, это я должна пойти поговорить с ним. Я женщина. Я маленькая. Я буду говорить с ним вежливо, как со всеми. Он не будет груб со мной.
Она почувствовала, как Александр напрягся.
– Ты шутишь? Он бьет свою мать! Даже и не думай подходить к нему!
– Тише… Все будет в порядке.
Александр повернул ее лицом к себе.
– Я серьезно, – сказал он, и его взгляд был пристальным и немигающим. – Даже шага не делай в его сторону! Ни единого шага! Потому что полслова против тебя, и он никогда больше ни с кем не заговорит, а я окажусь в американской тюрьме. Ты этого хочешь?
– Нет, милый, – мягко ответила она.
Он разговаривал! Он ожил. Он поднял голос, пусть шепотом! Татьяна поцеловала его, и целовала, и целовала, пока он не ответил на поцелуи, а его руки не скользнули по ее ночной рубашке.
– А я упоминал о том, как мне не нравится, если ты лежишь одетая в моей постели?
– Я знаю, но с нами малыш, – шепнула она. – Я не могу раздеться рядом с ним.
– Ты меня не одурачишь, – яростно возразил Александр.
– Милый, он ведь ребенок, – сказала она, избегая взгляда Александра. – И, кроме того, моя рубашка из шелка, не из мешковины. Ты не заметил, что под ней ничего нет?
Александр сунул руки под рубашку.
– Почему ты плакала, говоря с Викки? – Что-то холодное и неприязненное послышалось в его голосе. – Что, ты скучаешь по Нью-Йорку?
Татьяна виновато глянула на него. Тоскливо.
– А зачем ты каждый вечер ходишь к соседям? – шепотом спросила она, тихо постанывая.
Александр убрал руки.
– Неясно? Ты же видела его семью. Я единственный, с кем Ник может поговорить. У него никого нет, кроме меня.
«У меня тоже», – подумала Татьяна, и жаркая боль от этой мысли отразилась в ее глазах.
Она не могла сказать Александру о Сэме Гулотте и Министерстве иностранных дел. Для этого не было места в пространстве его холодной тоски.
Следующим вечером Энтони один приплелся обратно, пробыв с отцом и полковником полчаса. Солнце село, появились комары. Татьяна искупала его и, смазывая лосьоном «Каламин» следы укусов, спросила:
– Энт, а о чем там говорят папа и Ник?
– Не знаю, – неопределенно ответил Энтони. – Война. Сражения.
– А сегодня что? Почему ты вернулся так рано?
– Ник все просит папу кое о чем.
– О чем же?
– Убить его.
Татьяна, сидевшая на корточках, качнулась вперед, чуть не упав на пол:
– Что?!
– Только не сердись на папу. Пожалуйста.
Татьяна погладила его по голове:
– Энтони… Ты хороший мальчик.
Видя потрясение на лице матери, Энтони захныкал.
Она взяла его на руки:
– Тише, тише… Все будет хорошо, сынок.
– Папа говорит, что не хочет его убивать.
Татьяна быстро одела мальчика в пижаму.
– Подождешь здесь, обещаешь? Не выходи наружу в пижамке. Лежи в постели и посмотри свою книжку о лодках и рыбах.
– А ты куда?
– Позову папу.
– А ты… ты сразу вернешься, когда его позовешь? – неуверенно спросил Энтони.
– Конечно, Энтони, конечно. Я сразу вернусь.
– Ты будешь на него кричать?
– Нет, сынок.
– Мама, пожалуйста, не злись, если он убьет полковника!
– Тсс… Открой свою книжку. Я вернусь.
Татьяна достала из чулана свою сестринскую сумку. Ей понадобилось несколько минут, чтобы собраться с духом, но наконец она решительно направилась к соседнему дому.
– Ух ты! – воскликнул Ник, увидев ее. – Думаю, будет ругань.
– Не будет, – холодно произнесла Татьяна, открывая калитку.
– Он не виноват, – заявил Ник. – Это я. Я его задержал.
– Мой муж – большой мальчик. Он знает, когда достаточно – это достаточно. – Она обвиняюще посмотрела на Александра. – Но он забывает, что его сын говорит по-английски и слышит каждое слово взрослых.
Александр встал:
– Ладно, на этом спокойной ночи, Ник.
– Оставь стул, – велела Татьяна. – Иди. Энт там один.
– А ты не идешь?
– Я хочу поговорить минутку с Ником. – Она твердо посмотрела на Александра. – Иди. Я скоро.
Александр не тронулся с места.
– Что ты делаешь? – тихо спросил он.
Она видела, что он не собирается уходить, и не собиралась спорить с ним на глазах чужого человека. Хотя спор мог бы оказаться кстати.
– Ничего. Хочу поговорить с Ником.
– Нет, Таня. Идем.
– Ты даже не знаешь, о чем…
– Мне плевать. Идем.
Не обращая внимания на его протянутую руку, Татьяна села на стул и повернулась к полковнику:
– Я знаю, о чем вы говорите с моим мужем. Прекратите.
Ник покачал головой:
– Вы были на войне. Разве вы ничего не понимаете?
– Все понимаю. Вы не можете просить его об этом. Это неправильно.
– Правильно? – воскликнул полковник. – Вы хотите поговорить о том, что правильно?
– Да. Я многое старалась понять правильно для себя. Но вы пошли на фронт, и вы пострадали. Это цена, которую вы заплатили за то, чтобы ваши жена и дочь не говорили по-немецки. Когда они перестанут горевать о вас, им станет лучше. Я понимаю, сейчас это трудно, но лучше станет.
– Лучше никогда не станет. Вы думаете, я не знаю, за что сражался? Знаю. На это я не жалуюсь. Не на это. Но это не жизнь ни для меня, ни для моей жены. Это просто дерьмо собачье, извините за выражение.
И поскольку ничего другого он сделать не мог, Ник вывалился из своей коляски на траву. Татьяна задохнулась. Александр поднял его, снова усадил в коляску.
– Я хочу только одного – умереть, – произнес Ник, задыхаясь. – Разве вы не видите?
– Я вижу, – тихо сказала Татьяна. – Но оставьте в покое моего мужа.
– Никто другой мне не поможет!
Ник попытался снова свалиться на землю, но Татьяна решительно удержала его.
– Он тоже не поможет. Не с этим.
– А почему нет? Вы его спрашивали, сколько собственных людей он пристрелил, чтобы избавить от агонии? – закричал Ник. – Что, он вам не говорил? Скажи ей, капитан! Ты их пристрелил без раздумий. Почему ты не хочешь сделать это сейчас, со мной? Посмотри на меня!
Татьяна уставилась на мрачное лицо Александра, потом на Ника.
– Я знаю, что было с моим мужем на войне, – дрожащим голосом произнесла она. – Но вы оставите его в покое. Он тоже нуждается в мире.
– Пожалуйста, Татьяна… – прошептал Ник, прислоняясь головой к ее руке. – Посмотрите на меня. Моим радостям конец. Проявите милосердие. Просто дайте мне морфина. В этом нет жестокости, я не почувствую боли. Просто уплыву… Это доброта. Это правильно.
Татьяна вопросительно глянула на Александра.
– Я вас умоляю, – сказал Ник, видя ее колебания.
Александр рывком поднял Татьяну со стула.
– Прекратите, оба вы! – прикрикнул он тоном, не допускающим возражений даже со стороны полковника. – Вы оба просто свихнулись. Спокойной ночи.
Позже, в постели, они долго молчали. Татьяна тесно прижалась к мужу.
– Таня… скажи, ты собиралась убить Ника, чтобы я не мог проводить с ним время?
– Не говори глупо… – Она умолкла на полуслове. – Этот человек умирает. И хочет умереть. Неужели не понимаешь?
Александр с трудом ответил:
– Понимаю.
О боже…
– Так помоги ему, Александр. Отвези его в Бангор, в армейский госпиталь. Я знаю, он не хочет туда, но это необходимо. Тамошние сиделки обучены уходу за такими людьми. Они будут вставлять в его губы сигареты, будут читать ему. Будут заботиться о нем. И он будет жить.
Этот человек не может находиться рядом с тобой. Ты не можешь находиться рядом с ним.
Александр перебил ее:
– Мне тоже следует лечь в госпиталь в Бангоре?
– Нет, милый, нет, Шура, – прошептала она. – У тебя есть собственная сиделка, прямо здесь. Круглосуточная.
– Таня…
– Пожалуйста… Тсс…
Они отчаянно шептали, он в ее волосы, она в подушку перед собой.
– Таня, а ты бы… сделала это для меня, если бы я попросил? Если бы я… был таким, как он…
Александр замолчал.
– Быстрее, чем ты можешь себе представить.
Где-то слышались щелчки, щелчки, это сверчки, сверчки, летучие мыши шелестят крыльями, Энтони посапывает в тишине, в печали. Было однажды, когда Татьяна уже готова была помочь Александру… так почему не сделать это еще раз?
Она плакала беззвучно, только ее плечи дрожали.
На следующий день Александр отвез полковника в армейский госпиталь в Бангоре, в четырех часах пути. Они выехали рано утром. Татьяна наполнила их фляги, приготовила сэндвичи, постирала и отгладила армейские штаны Александра и его рубашку с длинными рукавами.
Перед уходом Александр спросил, наклонившись над маленькой фигуркой Энтони:
– Хочешь, чтобы я тебе привез что-нибудь?
– Да, игрушечного солдатика.
– Ты его получишь. – Александр взъерошил сыну волосы и выпрямился. – А как ты? – спросил он Татьяну, подходя к ней.
– О, мне и так хорошо, – с намеренной небрежностью ответила она. – Мне ничего не нужно.
Татьяна старалась глубже заглянуть в его бронзовые глаза, в нечто более далекое, понять, что он думает, что чувствует, пыталась дотянуться через океан, не зная дороги.
Ник уже был в фургоне, а его жена и дочь топтались неподалеку. Слишком много людей вокруг. Александр погладил Татьяну по щеке.
– Будь хорошей девочкой, – сказал он, целуя ее руку.
Она на мгновение прижалась лбом к его груди, прежде чем он отступил назад.
Когда Александр уже был у кабины «номада», он обернулся. Татьяна, стоявшая неподвижно, напряженно, крепко сжала руку Энтони, но это было единственным признаком внутренней бури, потому что для Александра она должна была выглядеть крепкой и надежной. Она даже сумела улыбнуться. И послала ему воздушный поцелуй. Он поднял руку к виску в неуверенном салюте.
В тот вечер Александр не вернулся.
Татьяна не спала.
Он не вернулся на следующее утро.
Или на следующий день.
Или на следующий вечер.
Татьяна порылась в его вещах и обнаружила, что его пистолет исчез. Остался только ее собственный, германский Р-38, который он дал ей в Ленинграде. Он был завернут в полотенце и лежал рядом с толстой пачкой купюр – денег, которые он заработал у Джимми и оставил для нее.
Она оцепенело лежала рядом с Энтони в их двуспальной кровати.
На следующее утро Татьяна отправилась на причал. Шлюп Джимми стоял там, а Джимми старался починить какое-то повреждение в борту.
– Привет, малыш! – сказал он Энтони. – Твой папа еще не вернулся? Я собираюсь отправиться добыть немножко лобстеров, только нужно тут починить.
– Он еще не вернулся. Но он привезет мне игрушечного солдатика.
Татьяна спросила:
– Джимми, он что-нибудь говорил тебе, на сколько дней уезжает?
Тот качнул головой:
– Нет, он сказал, что, если я захочу, я могу нанять одного из тех парней, что приходят сюда искать работу. Если его долго не будет, я так и сделаю. Надо же вернуться к делу.
Утро выдалось изумительное.
Татьяна, таща Энтони за руку, буквально взбежала вверх по холму к дому Бесси и стучала до тех пор, пока Бесси не проснулась и не вышла к двери с несчастным видом. Татьяна, не извиняясь за ранний визит, спросила, сообщал ли Ник что-нибудь из госпиталя.
– Нет, – ворчливо ответила Бесси.
Татьяна отказалась уходить, пока Бесси не позвонила в госпиталь и не выяснила, что полковник был туда принят без каких-либо проблем два дня назад. Мужчина, привезший его, пробыл там день, а потом уехал. Больше никто ничего не знал об Александре.
Прошел еще день.
Татьяна сидела на скамье у залива, глядя на утренние волны, наблюдая за сыном, качавшимся на проволочных качелях. Она прижимала ладони к животу. Она старалась не раскачиваться, как раскачивался Александр в три часа ночи.
Он что, бросил ее? Поцеловал руку и ушел?
Нет. Это было невозможно. Что-то случилось. Он не смог справиться, не смог совладать, не смог найти дорогу туда, дорогу обратно. Я знаю. Я чувствую. Мы думали, что самое трудное позади, – но мы ошибались. Жизнь и есть самое трудное. Бороться за жизнь, когда весь ты выгорел изнутри и снаружи, – нет ничего труднее. Боже милостивый… Где Александр?
