Текст книги "Хроники времен Екатерины II. 1729-1796 гг"

Автор книги: Петр Стегний

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 45 страниц)

нет-нет. Он кричал в свою очередь: да-да и так мы разъехались».

В тот же миг, разумеется, ударил гром, сделалась сильная буря. «Волны были так

велики, что заливали ступеньки лестницы, находившейся у дома, и остров на несколько

футов стоял в воде…

Он уже считал себя очень счастливым, но у меня на душе было совсем иначе: тысячи

опасений возмущали меня; я была в самом дурном нраве в этот день и вовсе не довольна

собой. Я воображала прежде, что можно будет управлять им и держать в известных

пределах как его, так и самою себя, и тут поняла, что и то, и другое очень трудно или даже

совсем невозможно».

5

Часы на камине гулко пробили четыре раза. Дверь со стороны секретарской с тихим

скрипом полуотворилась, и в нее глянуло недоумевающее лицо камердинера Брессана. Не говоря

ни слова, Павел сделал знак рукой, и дверь затворилась. Император был не в силах оторваться

от рукописи, на страницах которой – он это чувствовал – вот-вот должна была

открыться тайна его рождения.

Впрочем, об этом деликатном предмете говорилось осторожно, намеками, понять

которые было возможно далеко не всегда. Павел внимательно вчитывался в строки,

написанные размашистым решительным почерком, холодея от предчувствий, возвращаясь

к уже прочитанным листам по несколько раз.

Адюльтер с Салтыковым был описан с откровенностью, которую можно было бы

считать наивной, если не принимать во внимание, что автору манускрипта ко времени его

написания было уже не двадцать лет. Разумеется, ухаживания Салтыкова не могли

оставаться долго тайной для великого князя. Тот, впрочем, кажется, был не в претензии,

будучи в то время влюблен во фрейлину Марфу Исаевну Шафирову, которая вместе со

своей сестрой по приказанию императрицы была определена в свиту великой княгини.

Салтыков, умевший вести интригу «словно бес», сдружился с этими девушками и через

них выведывал, что великий князь говорит о нем, употребляя затем полученные сведения

в свою пользу. Девушки были бедны, глупы и очень интересливы. В самое короткое время

они обо всем стали рассказывать Салтыкову.

Впрочем, наверное, не только ему. В результате Салтыкову с Нарышкиным под

предлогом болезни пришлось на некоторое время исчезнуть из столицы.

Досталось и Чоглаковым: брак великокняжеской четы длился уже семь лет, а детей у

них все еще не было. Оправдываясь, Чоглакова вполне разумно отвечала, что «дети не могут

родиться без причины». Это еще более распалило гнев императрицы, «ставшей браниться и

сказавшей, что она взыщет с нее, почему она не позаботилась напомнить об этом предмете

обоим действующим лицам».

Та немедленно принялась действовать. В Ораниенбауме была найдена хорошенькая

вдова немецкого живописца мадам Гроот. «Ее в несколько дней уговорили, обещали ей что-

то, потом объяснили, чего именно от нее требуется и как она должна действовать». Уяснив

важность задачи, вдовушка согласилась, и ее познакомили с великим князем. Достигнув после

многих трудов своей цели, Чоглакова доложила императрице, что «все идет согласно ее

воле».

Между тем свидания Екатерины с Салтыковым продолжались, хотя он стал не так

предупредителен, как прежде, сделался рассеян, взыскателен и легковерен.

В середине декабря 1752 года двор выехал в Москву. В дороге Екатерина

почувствовала признаки беременности, оказавшейся, однако, неудачной – в феврале 1753

года у нее случился выкидыш.

Положение великой княгини стало опасным. Бесплодие супруги наследника

престола считалось достаточным предлогом для расторжения брака. Тому было немало

примеров.

В этих критических обстоятельствах Екатерина берет инициативу в свои руки.

Следует сближение с могущественным канцлером Бестужевым-Рюминым, тот беседует с

Салтыковым, Чоглаковой – и та возобновляет свои попечения о престолонаследии. Как-

то, отведя великую княгиню в сторону, она откровенно говорит ей, что бывают

положения, в которых интересы государственной важности обязывают переступить

через благоразумие и привязанность к мужу.

«Я была несколько удивлена ее речью и не знала, искренне ли говорит она или только

ставит мне ловушку. Между тем, как я мысленно колебалась, она сказала мне: «Вы увидите,

как я чистосердечна и люблю ли я мое отечество; не может быть, чтобы кое-кто Вам не

нравился; предоставляю Вам на выбор С. Салтыкова и Льва Нарышкина; если не ошибаюсь,

Вы отдадите преимущество последнему». – Нет, вовсе нет, – закричала я. – Но если не

он, – сказала она, – так наверное Салтыков. – На это я не возразила ни слова, и она

продолжала говорить: «Вы увидите, что от меня Вам не будет помехи». – Я притворилась

невинною, и она несколько раз бранила меня за это как в городе, так и в деревне, куда мы

отправились после Святой недели».

6

В феврале 1754 года Екатерина почувствовала признаки новой беременности. В среду,

20 сентября, около полудня у нее родился сын, нареченный по воле Елизаветы Петровны

Павлом. Ребенок был тут же забран бабушкой. Екатерина впервые увидела сына лишь на

сороковой день после родов. После крещения новорожденного Елизавета сама пришла в

комнаты великой княгини и принесла на золотой тарелке указ, повелевавший выдать ей сто

тысяч рублей.

«Великий князь, узнав, что я получила от императрицы подарок, ужасно

рассердился, отчего ему ничего не дали».

– Ракальи, – воскликнул Павел, с силой ударив ладонью по пюпитру. Лицо его

побагровело от гнева. Едва владея собой, он оттолкнул пухлую пачку листов, читать далее

не было сил. Тяжело отдуваясь и фыркая, император откинулся на спинку кресла.

Очнулся Павел оттого, что густая тьма за окнами побледнела. Светло-серый

свет проник в кабинет со стороны Невы. Две из пяти свечей, догоравших в канделябре,

потухли.

Взгляд императора вновь обрел осмысленность. Собрав дрожащими руками листы из

прочитанной части рукописи, он перевернул их и вновь увидел два куска старой,

пожелтевшей от времени бумаги, пришпиленные к первой странице.

На первом из них танцующим почерком то ли не шибко грамотного, то ли пьяного

человека было написано:

«Матушка Милосердная Государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось:

не поверишь верному своему рабу; но, как перед Богом, скажу истину. Матушка! Готов

идти на смерть; но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не

помилуешь. Матушка – его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать

поднять руки на Государя! Но, Государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с

князем Федором, не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали;

но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную

тебе принес, и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил;

прогневили тебя и погубили души навек».285

Конец записки, где должна была стоять подпись, был оторван.

7

Павел позвонил – и тотчас в темноте дверного проема обозначилась фигура

Брессана.

– Салтыкова ко мне, – глухо сказал Павел, не поворачивая лица к камердинеру.

Николай Иванович Салтыков появился немедленно – с половины шестого он был

на ногах, готовясь достойно встретить первый день нового царствования.

285 Российский историк О.А. Иванов выдвинул версию о том, что это, третье по счету, из известных писем А.

Орлова Екатерине из Ропши подделано Ф.В. Ростопчиным (оно было передано им в 1812 году великой

княгине Екатерине Павловне, сестре Александра I). Ход рассуждений О.А. Иванова вполне логичен и

доказателен за исключением одного обстоятельства – мотивы действий Ф.В. Ростопчина, глубоко

уважавшего А.Г. Орлова, остаются неясными.

Выйдя из-за стола, Павел поднял тяжелый взгляд и, шагнув вплотную к

Салтыкову, спросил хриплым от сдерживаемого волнения голосом:

– Кто мой отец286?

– Покойный государь император Петр Федорович, – бесстрастно доложил

Салтыков, будто ожидая этого вопроса.

После секундной паузы Павел шумно выдохнул воздух и вдруг успокоился.

Повернувшись на каблуках, он проследовал к бюро и показал Салтыкову на листок

пожелтевшей бумаги, который недавно изучал.

– Чей это почерк?

Едва взглянув на листок, Салтыков отвечал:

–Орлова. – И, немного помедлив, добавил, – Графа Алексея Григорьевича.

– Так я и думал, – произнес Павел и перевернул листок текстом к столешнице.

Брови его были нахмурены, взгляд озабочен, но спокоен. Побарабанив пальцами по столу,

как он всегда делал в минуты раздумий, император вновь остановил взгляд на Салтыкове и

спросил:

– Кстати, куда подевались портреты батюшки? Велите разыскать.

Салтыков молча поклонился и вышел.

Через полчаса, убедившись, что императора уже нет в кабинете, лакеи внесли

большой парадный портрет Петра III, пылившийся на чердаке среди ненужных вещей.

Салтыков распорядился повесить его на стене за письменным столом императора.

Когда портрет был водружен на место и лакеи, толкаясь, вышли, Салтыков перекрестился

на лик Спаса и, тяжело вздохнув, вымолвил:

286 Вопрос о том, кто был отцом Павла – Петр III или Сергей Салтыков давно уже является предметом

дискуссий. С 1905 года, после отмены цензуры в России, в них включились и отечественные историки,

хотя принципиального значения ответ на этот вопрос, на наш взгляд, не имеет. Готский альманах, наиболее

авторитетный источник по генеалогии монархов Европы, считает, что, начиная с Екатерины, Россией

правила побочная ветвь династии Романовых – Романовы-Голштейн-Готторпы. Существенно и то, что даже

в случае достоверного подтверждения отцовства Петра III (скажем, путем сравнения его ДНК с

генетическим кодом Павла) точка зрения экспертов по генеалогии не изменится. Они и сейчас исходят из

того, что Петр III – отец Павла, руководствуясь общепринятым принципом легитимности продолжения

династии в случае, если царствующий монарх официально не объявлял своего ребенка

незаконнорожденным (известно, что Петр III имел такое намерение и даже беседовал на этот счет с С.

Салтыковым, но никаких официальных заявлений не сделал или не успел сделать).

Тем не менее историки продолжают заниматься семейными тайнами Романовых. Это важно, к

примеру, для прояснения мотивов династической политики Екатерины II, оценки ее личности,

достоверности «Мемуаров», остающихся уникальным источником сведений о политике и придворной

жизни эпохи Елизаветы Петровны. В 1998 году парижским издательством «Перрен» опубликована книга

Марины Грей, известной во Франции писательницы и историка (она – русского происхождения, дочь

генерала Деникина) под названием «Павел I. Незаконнорожденный царь». Проведя сравнение

сохранившихся портретов Петра III, Павла и С. Салтыкова в возрасте 23-25 лет, а также их

психологических характеристик, она, как, впрочем, и многие исследователи, занимавшиеся этим вопросом

ранее, не смогла прийти к однозначному выводу о том, кто был отцом Павла. Вместе с тем, М. Грей

обращает внимание на сходство поздних портретов Павла с описанием внешности старшего брата

Салтыкова – Петра, которое приводит Екатерина в своих мемуарах (большие глаза, вздернутый нос) –

M.Grey «Paul I. Le tsar bâtard, 1754-1801», Paris, Perrin, p.p.102-106.

– Господи, помилуй нас, грешных.

Д е й с т в о п я т о е

Хотели как лучше, а получилось как всегда.

В.С. Черномырдин

Первую ночь нового царствования чиновный люд Петербурга бодрствовал. Свечи в

окнах Сената, других присутственных мест горели с раннего утра. Еще до рассвета весь

город был на ногах, тревожно и озабоченно толкуя о разных новостях, вести о которых

доносились из Зимнего дворца.

Утренние часы Павел провел, принимая доклады Безбородко, Архарова и

Ростопчина. Выходя, докладчики приводили в действие многочисленных скороходов и

курьеров, спешивших донести в разные углы столицы распоряжения нового императора.

Павел фонтанировал идеями. Одному генерал-прокурору Самойлову, проведшему в его

кабинете около часа, в этот и последующие дни было дано столько самых разнообразных

поручений, что для исполнения их сенатские чиновники должны были трудиться три дня и

три ночи кряду, не уходя домой.

Казалось, император задался целью в несколько дней коренным образом изменить

весь ход государственных дел.

Лишь в десятом часу Павел покинул дворец для верховой прогулки по городу в

сопровождении великого князя Александра. Осмотрели новые шлагбаумы, поставленные

ночью вокруг дворца под наблюдением великого князя. Шлагбаумы и установленные

рядом с ними будки были окрашены по-гатчински – в три цвета: черный, оранжевый и

белый. Солдат, стоявших возле будок и бравших при виде императора на караул, за ночь

одели в старопрусскую форму. Павел, знакомясь с нововведениями, удовлетворенно кивал

головой.

Утро выдалось пасмурным. Шедший всю ночь снег сменился колючим осенним

дождиком, косо моросившим из придавивших город свинцовых туч. С Невы порывами

задувал промозглый ветер, рвавший с голов редких прохожих шляпы и треуголки. По

причине дурной погоды или еще по какой иной улицы Петербурга были пустынны.

Въезжая на Дворцовую площадь со стороны Марсова поля, император изволил

выразить великому князю свое благоволение. Александр, остававшийся всю ночь на ногах

– он лично присматривал за установкой шлагбаумов, – облегченно вздохнул и пустил

коня полурысью. Ему по должности генерал-губернатора столицы надлежало

присутствовать на разводах и вахтпарадах, которые отныне, как в Гатчине, было приказано

проводить каждый день.

Честь положить начало традиции дворцовых разводов, ставших с этого дня более

чем на век – до отречения Николая II – главным ритуалом российского самодержавия,

выпала на долю великого князя Константина. Измайловский полк, шефом которого он

накануне был назначен, заступил на дежурство в Зимнем дворце в день кончины

Екатерины. Переодеть всех солдат в гатчинские мундиры до 11 часов утра, времени, на

которое был назначен развод, оказалось невозможно. Поэтому решили хотя бы постричь

солдат по гатчинскому уставу.

А.П. Ермолов, начинавший службу в Измайловском полку, живо описал сцены,

происходившие в то ноябрьское утро в полковых казармах. Солдаты, притихшие в

предчувствии перемен, сидели на длинных скамьях дюжинами. Сзади них суетился

взмыленный от усердия полковой парикмахер с помощниками. Один из них коротил

длинными шведскими ножницами по установленному артикулу солдатские головы,

подстриженные под горшок. Второй – густо намазывал их свечным салом, а когда оно

застывало, поддевал под волосы железную проволоку, на которой у висков, закрывая уши,

крепились войлочные прусские букли. На затылок, тоже на проволоке, подвешивалась

косица длиною ровно вполовину сажени. Сам парикмахер, осмотрев преображенные

головы измайловцев, посыпал их щедрым слоем пудры. Вставая со скамей, солдаты не

могли удержаться от смеха, глядя друг на друга. Новые куафюры не то чтобы безобразили

их, но делали до странности похожими друг на друга. Все солдаты вдруг стали на одно

лицо.

Адъютанту великого князя Евграфу Комаровскому, явившемуся к нему в шестом

часу утра, Константин приказал тотчас отправиться на Гостиный двор и приобрести там

трости и перчатки с раструбами для офицеров. Комиссия оказалась весьма

затруднительной: лавки в Гостином дворе отпирались с рассветом, а в ноябре рассветать

начинало только около семи часов утра. К счастью, купцам в эту ночь не спалось.

Впрочем, и офицеров в Измайловском, как и в других полках был некомплект. Одни

находились в отпусках, часто весьма длительных, другие, имевшие высоких покровителей,

отроду не показывались в полку, только числились в списках, третьи, устав от службы,

подали в отставку.

В девятом часу палки и краги были розданы офицерам, солдаты выстроены, и

капитан Талызин, руководимый великим князем, провел несколько репетиций. На шее

Талызина поблескивал новенький Аннинский крест на узкой ленте, пожалованный ему

императором в день восшествия. Солдаты, не привыкшие к новым командам, с трудом

соображали, что от них требуется. Наконец, дело кое-как наладилось, и развод двинулся ко

дворцу.

Когда развод остановился на Дворцовой площади, у бывшего чичеринского дома,

великий князь приказал Комаровскому доложить Его величеству, что развод

Измайловского полка построен и адъютант пришел за знаменем. Павел приказал было

Комаровскому взять знамя – знамена всех гвардейских полков хранились в комнате,

смежной с его кабинетом, – когда, увидев подпрапорщика огромного роста, спросил:

– А что, он дворянин?

– Никак нет, – отвечал Комаровский.

– Знамя должно быть носимо дворянином, – раздраженно сказал император, – а

потому идите и приведите мне унтер-офицера из дворян.

Комаровский опрометью выскочил на площадь. Великий князь, ожидавший у

главного подъезда, глядел на своего адъютанта удивленно, не понимая, отчего тот явился

без знамени. Когда же узнал, в чем дело, то, как вспоминает Комаровский, «чрезвычайно

огорчился допущенной промашке» и сказал ему, всплеснув руками:

– Да возьми хоть сержанта и поди скорее.

Комаровский так и сделал. Однако Павла в кабинете уже не было. Император

пошел к императрице и через несколько минут вышел к разводу. На Дворцовой площади

публики было немного. Обитатели столицы не ожидали, чтобы сам император, едва

вступивши на престол, будет присутствовать при разводе.

Увидев солдат, подстриженных по-гатчински, и офицеров при разноцветных палках

и крагах, Павел наклонил голову. Некоторые из офицеров, включая великого князя и

Талызина, были в мундирах гатчинского образца.

Развод, однако, был омрачен прискорбным инцидентом.

На команду «Вперед, марш!», отданную Талызиным на гатчинский манер,

гвардейцы, ожидавшие обычного «Ступай!», не реагировали. Константин, никогда не

отличавшийся выдержкой, выскочил из-за спины Талызина и, рвя жилы, прокричал во всю

силу легких:

– Вперед, марш!

Последовало нестройное движение, ряды перепутались.

Константин, пришедший в необыкновенное возбуждение, выскочил перед фронтом

и вновь закричал:

– Что же вы, ракальи, не маршируете? Вперед, марш!

Гвардейцы как по наитию выполнили команду и пошли с площади, печатая шаг. В

разъяренном взгляде Константина, обращенном им вслед, читались сильнейший гнев,

смешанный с детским отчаянием.

Впрочем, император казался довольным разводом измайловцев. Он стоял на

дворовом крыльце в простом темно-зеленом мундире, грубых ботфортах, держа под

мышкой левой руки большую, слегка засаленную шляпу, которая, как он считал, придавала

ему сходство с Фридрихом Великим. Время от времени он потаптывал ногами, чтобы

согреться, одна его рука была заложена за спину, а другая, в которой зажата трость,

мерно поднималась и опускалась под счет: «Раз-два, раз-два». За спиной императора

поеживались великий князь Александр и адъютанты, также стоявшие на ноябрьском

ветру в одних мундирах.

– Для первого раза неплохо, – милостиво сказал Павел Константину по

окончании развода.

Лицо великого князя просияло. «Радость его была неизреченна», – вспоминал

Комаровский.

Вторую половину дня Павел провел, обсуждая с Александром и Аракчеевым новую

армейскую форму, которая должна была заменить люто ненавидимые им красные

«потемкинские» шаровары, заправленные в короткие сапоги, короткие мундиры и

маленькие каски, введенные в русской армии десять лет назад для удобства солдата.

Форма шляпы, цвет плюмажа, который был заменен с золотого на серебряный, высота

гренадерской шапки, сапоги, гетры, застегивать которые солдатам приходилось не менее

часа, длина косичек и ширина портупеи обсуждались им с волнением и страстью

неподдельными. Особое внимание было уделено цвету кокарды. Прежде она была белой,

Павел же приказал делать ее черной с желтой каймой.

– Белый цвет, – пояснил он, – виден издалека и может послужить точкой

прицела для врага. Черный же сливается с цветом шляпы, и враг будет всегда

промахиваться.

Александр прилежно заносил слова отца в маленький блокнот, который отныне

всегда носил при себе.

2

8 ноября жители Петербурга были возбуждены странной и неожиданной новостью.

В этот день с раннего утра ходили по домам полицейские и объявляли повеление государя

относительно одежды: всем, кроме купечества и простого народа велено было пудриться и

носить косы, причем волосы зачесывать назад, но отнюдь не на лоб, никому не носить

круглых шляп, сапог с отворотами и не иметь на башмаках завязок, вместо которых

должны быть пряжки. При встрече на улицах с императорской фамилией все должны были

останавливаться и делать поклон. Ехавшим в каретах предписывалось выходить из них,

несмотря на грязь, и дурную погоду. Исключение было сделано только для дам, которые

могли приветствовать императора со ступеньки своего экипажа. Офицерам запрещалось

ездить в закрытых повозках. Только верхом, в санях или на дрожках.

Особый приказ был отдан по поводу офицерских галстуков. «Усмотря, —

говорилось в нем, – во многом числе офицеров с окутанными шеями родом толстых

белых платков или другого сорта вития наподобие, как бы одержимы были жабною

болезнию и неприличного мундиру, а как бы и платок на шее распушенный, и затем никто

с получения приказа да не осмелится так неприлично быть одету в мундире, ибо сие

дозволительно и пристойно к утреннему платью или сюртуку, но немало приезжать во

дворец или где долг звания требует, а иметь галстухи обыкновенные, белые, в толщину и

в ширину обыкновенные. А буде бы кто из офицеров не хотел понять, какой галстух я

прилично офицерской одежде полагаю, то может смотреть на своей роты солдат,

держась того, или который он прежде на шее имел до возложения теперь многими

употребляемого сего рода хомутиды, то и будет одет как был прежде по одежде своей,

не так как в утреннем платье. Сему же те господа могут быть уверены, что и в тех

местах, откуда сие перешло, конечно, ни один офицер с мундирами не только чтобы

надевать, но и не мнил и, видя здесь, столь же странным это находит, как и всякий

военного назначения служащий. К тому же должен сказать и то, одежда строевая не

изменяется никогда по примеру первоезжего из чужих земель, но остается навсегда как

предположено».

Одним словом, наведение порядка в Российской империи Павел начал со

вторжения в частную жизнь своих подданных. Тлетворному французскому влиянию на

вкусы и манеру одеваться петербургского образованного общества был противопоставлен

прусский мундир, причем даже не времен Фридриха Великого, а его отца – Фридриха-

Вильгельма I.

Исполнение высочайшего приказа было доверено Архарову, который приступил к

делу с поразившим многих усердием. Человек двести полицейских, подкрепленных

солдатами и драгунами, пустились по улицам Петербурга, срывая с прохожих круглые

шляпы, у фраков отрезали отложные воротники, жилеты рвали по произволу капрала или

унтер-офицера, возглавлявшего отряд архаровцев. К часу дня кампания была победоносно

закончена. Толпы обывателей Петербурга брели в свои дома с непокрытыми головами и в

разорванном одеянии.

Сопротивление осмеливались оказывать только иностранцы. С английского купца,

проезжавшего по Невскому, сорвали шляпу. Думая, что его грабят переодетые разбойники,

англичанин сбил с ног солдата и позвал стражу. Однако подошедший офицер приказал

связать его и доставить в полицию. По дороге в участок купец, однако, имел счастье

встретить карету английского посла и громко просил его о заступничестве. На жалобы

посла Чарльза Витворта император, досадливо морщась, ответил, что его приказание,

очевидно, плохо поняли и что он постарается лучше все объяснить Архарову.

На следующий день было объявлено, что на иностранцев, которые не состояли на

русской службе или не приняли российского подданства, запрет носить круглые шляпы не

распространяется. Архаров, получивший от императора выволочку, угомонился, но

ненадолго. Тех, кто продолжал носить эти головные уборы, провожали в полицию, чтобы

выяснить, кто они такие. Если задержанный оказывался русским, то его, как правило,

забирали в солдаты. Француз, попадавшийся в таком виде, мог быть осужден как

якобинец.

Ни в городе, ни при дворе не могли понять такого ожесточения против круглых

шляп. Сардинский поверенный в делах имел неосторожность сказать, что в Италии для

бунта не хватало как раз подобной безделицы. На следующий день он через Архарова

получил приказ покинуть столицу в 24 часа.

Столь же необъяснимым казалось запрещение запрягать лошадей в сбрую по

русскому образцу. Отведено было две недели для того, чтобы достать немецкую упряжь,

после чего полиции было предписано отрезать постромки у экипажей, которые

оказывались запряженным на старинный лад. В первые же после объявления этого указа

дни центральные улицы опустели. Жители столицы, опасаясь быть оскорбленными, не

отваживались выезжать в прежних каретах. Радовались только шорники, которые,

пользуясь случаем, заламывали по триста рублей за простую сбрую на пару лошадей.

Пересадить форейторов с правой пристяжной, на которой они ездили испокон веку,

или одеть русских извозчиков по-немецки оказалось не менее затруднительным. Большая

часть кучеров не хотела расставаться ни с длинной бородой, ни с кафтаном и тем более —

подвязывать искусственную косу к остриженным волосам. Император к досаде своей был

вынужден в конце концов изменить этот суровый приказ на скромное предложение

выезжать по-немецки, если кто желает заслужить его милость.

Справедливости ради надо признать, что поспешные и невразумительные

распоряжения Павла, отдававшиеся обычно при разводе, сначала искажались

боявшимися переспросить дежурными офицерами, а затем и превращались в полную

нелепость благодаря тупой исполнительности людей вроде Архарова. Когда весной 1797

года Павел отправился в поездку по Остзейским губерниям, Архаров, желая приготовить

императору приятный сюрприз, приказал всем без исключения обывателям столицы

окрасить ворота своих домов и даже садовые заборы полосами черной, оранжевой и

белой краски, на манер казенных шлагбаумов. Выполнение этого смешного приказания

повлекло огромные расходы. Со всех сторон раздавались крики негодования. Павел по

возвращении был поражен комическим однообразием казенных и частных построек.

– Что же я, дураком что ли стал, – гневно воскликнул он, – чтобы отдавать

подобные приказания!

17 июня 1797 года Архаров был заменен графом Буксгевденом, протеже Марии

Федоровны, женатым на подруге Нелидовой.

Тем не менее роскошные экипажи, кишевшие на широких петербургских улицах

исчезли, будто их и не было. Офицеры и даже генералы предпочитали прибывать на

вахтпарады в небольших санях или пешком. Завидя императора, все, вне зависимости от

положения, останавливались и вставали на колено в снег или грязь. Встреча с Павлом

пешком или в карете стала устрашающим событием.

Торговцам всей необъятной страны было строго предписано стереть на вывесках

французское слово «магазин» и написать русское слово «лавка». Обосновывалось это тем,

что один лишь император мог иметь магазины (склады) топлива, муки, зерна, но ни один

купец «не смел подниматься выше своего состояния». Академии наук было направлено

повеление не пользоваться термином «революция», говоря о движении звезд, а актерам

предписано употреблять слово «позволение» вместо слова «свобода», которое они ставили

в своих афишах. Фабрикантам запрещалось изготовлять какие бы то ни было трехцветные

ленты и материи.

Столь же суровым, как и на улицах столицы, этикет сделался и во внутренних

покоях дворца. Обер-церемониймейстер строго следил за тем, чтобы допущенные к

поцелую руки императора падали на колено со стуком ружейного приклада, ударяющегося

о землю. Необходимо было также, чтобы прикладывающийся к руке делал это не так, как

гвардейский офицер влепляет «безешку» французской актрисе, а с чувством, смыслом и,

главное, отчетливым звуком. За небрежный поклон и беззвучный поцелуй камергер князь

Григорий Голицын был отправлен под арест. На придворных балах танцующим нужно

было постоянно следить за тем, чтобы быть обращенным к Его величеству лицом, где бы

он не находился.

Придворные повиновались с обычной покорностью и даже громко прославляли

нововведения. Дома же, в дружеском кругу, полушепотком, называли меры по наведению

порядка «затмением свыше».

3

И все же, все же…

«Милости и благодеяния; пламенное желание быть любимым… Заботливость,

внимание», – так сообщал Федор Ростопчин вскоре после кончины Екатерины графу

Воронцову первые впечатления, произведенные новым царствованием.

Андрей Болотов, живший под Тулой и тщательно собиравший известия и анекдоты

о новом государе, был того же мнения:

«Нельзя почти исчислить все те милости, которые оказал государь многим частным

людям в первейшие дни своего царствования и во все почти течение ноября месяца. Не

проходило ни единого дня, в который бы не пожалованы были многие как в знатные

великие чины и достоинства, так следственно и нижние и как по военной, так и по

штатской и придворной службе. Не было ни единого дня, в который бы не сделано было

распоряжений и реформ как по воинским и другим служениям. Всякий день производил

он многим радости, а того множайших приводил бдительностью, трудолюбием и

расторопностью своей в удивление и в живность. Благоразумными своими поступками

удалось ему в немногие дни вперить в сердца всех почти подданных к себе любовь и

усердие к повиновению и угождению себе. Некоторые строгости, употребленные им по

необходимости, были очень кстати и производили удивительное действие и во всех

быструю перемену. Все почти оживотворились и забывали почти себя и метались всюду и

всюду желали угодить государю».

Золотой дождь наград и милостей пролился, прежде всего, на гатчинских

сподвижников Павла. В первый же вечер царствования он назначил своими адъютантами

генерал-майоров Плещеева и Шувалова, бригадира Ростопчина, полковника Кушелева,

майора Котлубицкого. На другой день бригадиры Ростопчин и Донауров, полковники

Кушелев, Аракчеев и Обольянинов произведены были в генерал-майоры. Никто из лиц

гатчинского двора не остался без награды.

Служебные отличия сопровождались и щедрой раздачей поместий. Вошедшие еще

в Гатчине в ближний круг Павла Плещеев, Кушелев, Донауров, Ростопчин, Аракчеев и

Обольянинов получили по две тысячи душ. Столько же было пожаловано и матери

Нелидовой, вдове Анне Александровне, проживавшей в Смоленской губернии. Бригадиру

Кологривову, библиотекарю Марии Федоровны Николаю, лейб-медику Беку и гардероб-

мейстеру Кутайсову было дано по полторы тысячи душ. Персонам рангом пониже —

Каннабиху, Давыдову, Малютину, Недоброму, Грузинову, Котлубицкому – досталось по

тысяче душ. Бригадиру Линденеру, имевшему несчастье как-то навлечь на себя немилость

Павла, – восемьсот душ. Всего в декабре было роздано пятьдесят тысяч душ казенных