Текст книги "Хроники времен Екатерины II. 1729-1796 гг"

Автор книги: Петр Стегний

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 45 страниц)

набрасывает на листе бумаги пришедшие в голову мысли. Затем, когда голова его таким

образом освобождается, он отдыхает, дает время идеям созреть, затем приводит в порядок

записи, иногда их нумеруя.

– И сочинение готово?

– Нет, тут-то и наступает самое трудное. Нужно подготовить сочинение к печати,

выправить его. Эта работа скучная, нудная и бесконечная, потому что у нас, во Франции,

три-четыре неудачных выражения могут убить прекрасную книгу.

Речь Дидро журчала, как весенняя вода в петергофских фонтанах, но смысл его

слов ускользал от внимания императрицы. Наблюдая за Дидро, она невольно сравнивала

его с Гриммом, и сравнение это было явно не в пользу ее нынешнего собеседника. С

Гриммом ей было так же легко, как, скажем, с Львом Нарышкиным. С той лишь разницей,

что Нарышкин не был так исчерпывающе осведомлен о нравах, царивших в «petit coin»88

Марии-Антуанетты супруги будущего Людовика XVI, отношениях Марии-Терезии с ее

сыном Иосифом или последних bons mots89 прусского короля.

Ежевечерние беседы с Гриммом давали ей возможность дышать воздухом Версаля,

Шенбрунна и Сан-Суси. Триумфы Греза в луврских Салонах, забавные истории,

случавшиеся на вечерах у мадам д’Эпине, так и представали перед ее глазами. Гримм был

знаком со всей Европой. За три недели, проведенные в Царском селе, он получил два

письма от Фридриха, а прусский король умел выбирать друзей.

Стоило, скажем, Екатерине заговорить о Сведенборге, посетовав, что его сочинения

написаны по латыни и потому недоступны ей, как он тут же сказал, что есть немецкий

перевод и немедленно поручил Нессельроде, советнику российского посольства в

Берлине, прислать его. А как тонко и изящно рассуждал Гримм об этих нелепых спорах

88 Интимном кружке (фр.)

89 Остротах (фр.)

между глюкистами и пуччинистами – она смеялась до слез, слушая, как он читал ей своего

«Маленького пророка из Богемишброде».

Да, эти вечерние беседы (Екатерина – в кресле, Гримм – на стуле) превратили

секретаря ланд-графини Гессен-Дармштадтской в souffre-douleur90 русской императрицы.

– Вот результат моих размышлений.

Голос Дидро вернул Екатерину к действительности. Философ протягивал ей стопку

аккуратно пронумерованных листков. В верхней части первого из них стояло заглавие: «О

воспитании юношества».

Начало понравилось.

«Ваше императорское величество создали учреждения для воспитания девочек и

мальчиков, – писал Дидро. – Если они привьются, то через двадцать лет Вашей

империи, наверное, узнать будет нельзя. Россия будет иметь просвещенных отцов и

матерей. Эти отцы и матери дадут своим детям такое же образование, какое получили

сами. Просвещение, поддерживаемое ежегодными выпусками из двух воспитательных

учреждений, упрочится и распространится по всем сословиям».

Императрица углубилась в чтение. Просвещение как шаг к личной свободе,

собственности, а затем, кто знает, и к отмене крепостного права – вот что занимало

ее мысли после того, как работа первого в России законодательного собрания сошла на

нет. Только образованные люди способны разрабатывать и уважать законы. Таких

людей в России пока ничтожно мало, но эта не беда – их надо воспитывать.

Дидро был того же мнения. Он рассыпался в похвалах Смольному институту, в

котором бывал неоднократно. Кадетский корпус оценивал более

сдержанно. На его взгляд, кадеты продвигались в науках слишком медленно.

Ученики второго возраста, пробывшие в корпусе три года, не умели еще как следует

читать. Большая часть учеников третьего возраста, проучившись семь лет, говорили по-

французски хуже воспитанниц Смольного.

– Несмотря на это, – восклицал Дидро, – их незрелые головы переполнены

географией, математикой, всеобщей и русской историей, историей искусств.

– Что же в этом дурного? – удивилась Екатерина, оторвавшись от чтения.

– Но учиться одновременно и науке, и языку – это такая задача, с которой и

взрослый не справится, – возражал Дидро. – К чему такая учеба приводит? К

отвращению. «Мне не нужны ваши науки, к чему они мне послужат? Разве вы хотите

сделать из меня ученого? Я и без этого сумею драться в армии и служить при дворе

императрицы!» – так рассуждают Ваши кадеты. Нужно показать, что хорошо сражаться

90 Поверенного душевных тайн (фр.)

– это одно дело, а плохо командовать – другое, что императрице неприятны услуги

людей, не умеющих воспользоваться воспитанием, которое она им дает.

– Что же для этого надо сделать?

– Нужно перейти от изучения слов к изучению смысла вещей, – живо ответил

Дидро.

– Но это даже для меня слишком мудрено, – усмехнулась императрица.

– Просвещение быстро идет вперед, – возразил Дидро, – и скоро изучение

иностранных языков, то есть познание слов, будет возможно только в ущерб знанию

предметов. Ваши же кадеты изучают и живые, и мертвые (что уж совсем не нужно) языки

в течение своей учебы в корпусе.

– Но не у всех же есть возможность выучиться говорить по-французски дома.

– Об этом я и говорю, – с жаром подхватил Дидро, – домашнее воспитание в

России ничего не даст хотя бы потому, что его поручают людям случайным. России нужна

система всеобщего образования, ну хоть как в Германии, где за это дело принялись

порядочно. В каждом городе должна быть открыта школа. Вы молодая страна, вы

начинаете с чистого листа. Надо все устроить, не повторяя ошибок других, – нигде, кроме

древних Афин и Рима, воспитание молодых людей не имело национальной основы.

– Прекрасные мысли, господин Дидро, прекрасные мысли, – задумчиво сказала

Екатерина. – Но, скажите, кому же этим заниматься? Все само собой не может

устроиться, а у меня кроме Бецкого нет подходящих людей.

– Люди появятся, как только Вы издадите надлежащие установления, – сказал

Дидро.

– Я понимаю это, – отвечала Екатерина. – Видели ли вы сочинение Бецкого о

воспитании юношества?91

– Доктор Клерк, профессор Академии художеств, рассказывал мне о нем. Готов

взять на себя все заботы по его редактированию и изданию. Европа должна знать, каких

успехов достигло просвещение в России.

Екатерина благосклонно наклонила голову и вопросительно посмотрела на

философа. Но Дидро не был бы самим собой, если бы умел вовремя заканчивать беседы с

сильными мира сего. Он принялся доказывать императрице необходимость устройства

анатомического кабинета в Смольном институте, брался даже пригласить для этой цели в

Россию свою знакомую Мари Биерон, содержавшую такой кабинет в Париже.

91 Речь идет о сочинении И.И. Бецкого «Учреждения и уставы, касающиеся до воспитания

и обучения в России юношества обоего пола». В 1773 году печаталось ее второе издание.

– Когда знаменитый Прингль увидел ее анатомические модели и препараты, то

сказал, что они так похожи, что в них «одной только вони не хватает», – втолковывал он

императрице.

Екатерина вежливо улыбалась92.

От уроков анатомии для благородных девиц Дидро перешел к своей излюбленной

теме о полезности конкурсов для поощрения образования.

– Конкурс среди учеников, конкурс среди преподавателей – вот истинный стимул

к ревностной учебе и добросовестному преподаванию, – не унимался он. – Скажу

больше: свободное соревнование – единственное средство спасти народ от пустоты и

посредственности. Я желал бы, чтобы все должности в государстве, даже самые высокие,

не исключая канцлера, замещались по конкурсу. Пусть тот из Ваших подданных, который

почувствует в себе силу обнять весь план законодательства империи, и схватит дух этого

законодательства, пусть он, просидев десять лет за книгами на чердаке с куском черствого

хлеба и кружкой воды, знает все-таки, что может сделаться и канцлером.

Взгляд императрицы поскучнел.

К словам Дидро она больше не прислушивалась.

5

В начале декабря Дидро и Гримм были приняты в российскую Академию наук.

– Поздравь меня, теперь я трижды академик, – говорил Дидро своему другу. —

Я член Берлинской академии, а с 1767 года – член-корреспондент петербургской

Академии художеств.

– Не понимаю твоего ликования, Дени, – отвечал Гримм. – Много ли чести

состоять в Академии, в стенах которой ученых людей меньше, чем в салоне мадам

д’Эпине?

– У русских академиков только один недостаток, – отвечал ему Дидро.

– Они немцы, – быстро продолжил Гримм.

– И твои соотечественники.

В середине месяца наконец-то ударил мороз. Нева встала. Екатерина простудилась,

но несколько дней превозмогала болезнь, посещая заседания Совета. Болезнь, однако, не

отступала, и в конце декабря доктора уложили императрицу в постель. Несколько дней она

не выходила из своих комнат.

Вечера Дидро освободились. Новый год он встретил в семье Нарышкина, бывшего

в числе весьма немногих истинных почитателей и ценителей таланта Дидро в России.

92 Дидро не знал, что еще в 1759 г. полная коллекция анатомических моделей М. Биерон была приобретена

для Петербургской медико-хирургической академии.

Как-то вечером, после ужина, который по петербургскому обычаю был

многолюдным и шумным, Дидро, постучав ножом по хрустальному бокалу, попросил

внимания.

– Месье Нарышкин, – сказал он, обращаясь к хозяину дома, – я подготовил для

вас новогодний подарок. Это небольшая театральная сценка, которая, возможно, подойдет

для вашего театра. В ней два персонажа – вельможа и кредитор.

С этими словами Дидро вытащил из бокового кармана сложенный вдвое лист

бумаги, расправил его и принялся читать.

В е л ь м о ж а . А! Это вы!

К р е д и т о р . Да, Ваше превосходительство.

В е л ь м о ж а . В чем дело?

К р е д и т о р . Я пришел, чтобы...

В е л ь м о ж а . Садитесь, пожалуйста!

К р е д и т о р . Много чести, Ваше превосходительство. Я пришел, чтобы...

В е л ь м о ж а . Да сядьте же вы, говорю вам! Что, вы озябли?

К р е д и т о р . Я принес ввиду истечения срока векселя…

В е л ь м о ж а . А не хотите ли чаю? Выпейте чайку!

К р е д и т о р . Если бы Ваше превосходительство были так добры...

В е л ь м о ж а . Вы любите музыку ?

К р е д и т о р . Да... Немножко, Ваше превосходительство.

В е л ь м о ж а . Может быть, и сами играете на каком-нибудь инструменте?

К р е д и т о р . Нет, Ваше превосходительство.

В е л ь м о ж а . Но хорошая игра доставляет вам удовольствие?

К р е д и т о р . Точно так, Ваше превосходительство .

В е л ь м о ж а . Подать скрипку!

К р е д и т о р . Но я пришел, Ваше превосходительство...

В е л ь м о ж а . Ну, как вам нравится моя игра?

К р е д и т о р . Превосходно! Но я пришел, Ваше превосходительство...

В е л ь м о ж а . Да, слышу. Зайдите в другой раз».

Кредитор зашел и в другой раз, но вельможа отказался с ним говорить. Зашел в

третий – вельможа рассердился; в четвертый – и был встречен бранью. В пятый раз

кредитор был принят так, что в шестой он уже не вернулся».

При этих словах и сам Нарышкин, и его гости разразились громким смехом.

Смеялись даже те, кто не знал, что сцена была списана с разговора самого Семена

Кирилловича с портным, шившим ему новый камзол.

Не смеялся только один из гостей, прилично одетый молодой человек с не по

возрасту обрюзгшим, одутловатым лицом.

– Сценка совершенно в наших нравах, – сказал он негромко, когда смех стих.

Молодой человек служил в канцелярии графа Панина. Звали его Денис Иванович

Фонвизин.

6

В середине января в одной из приемных зал Зимнего дворца было найдено

подметное письмо, адресованное в собственные руки императрицы. Аноним,

подписавшийся «честным человеком», предупреждал Екатерину, что Сенат состоит из

плутов и что, в особенности генерал-прокурор вовсе не заслуживает народного доверия.

Автор письма советовал императрице сменить всех сенаторов, иначе она сама

подвергнется опасности лишиться престола.

Было положено немало трудов, чтобы открыть автора письма. Генерал-

полицмейстер объявлял даже, что «человек, потерявший письмо во дворце», может

явиться в назначенный день к гофмаршалу, не опасаясь последствий. Никто, однако, не

пришел, и письмо было сожжено палачом перед зданием Сената. Над лицами,

являвшимися ко двору, учредили бдительный надзор. Вышло распоряжение допускать во

внутренние апартаменты лишь находившихся в майорском ранге и выше.

Разумеется, столь важный инцидент не мог ускользнуть от пытливого взора

Дюрана.

– Публика была поражена сожжением в прошлую пятницу рукой палача письма,

написанного императрице каким-то анонимом, – писал он в депеше герцогу д’Эгильону

от 17 января. – Она назвала его «честным человеком» в письме, которым он приглашался

объявить свое имя и явиться к ней. Один из моих знакомых сказал в тот же день по этому

поводу: императрица весьма умна, но в кризисе, в котором она очутилась, не знает, куда

кинуться. Она советуется с людьми, которые ее окружают и которые из вероломства или

невежества заставляют ее пускаться во всякие авантюры. До оглашения Указа о так

называемом Петре III никто не осмеливался говорить об этом бунтовщике, сегодня же эта

тема обсуждается во всех салонах и кабаках, где задаются вопросом, жив или мертв тот,

чье имя взял самозванец… Дух восстания распространяется по всей империи, во всех

классах общества. Если в этих условиях осмелятся объявить набор рекрутов, все

вспыхнет. Как утверждают в придворных кругах, со времен стрельцов здесь не случалось

более сильного кризиса, так как никогда еще после их восстания знамена бунтовщиков не

развевались в столь отдаленных областях страны. Объявлено, что если появятся новые

анонимные письма на имя императрицы, то все они будут преданы огню прежде, чем

будут распечатаны93.

В этот-то момент Никита Иванович и совершил поступок, окончательно

определивший его отношения с императрицей.

В конце января, сразу же после поступления в Петербург известия о ратификации

польским Сеймом раздельного договора, он вызвал в свой кабинет секретарей Дениса

Фонвизина, Якова Убри и Петра Бакунина и объявил, что дарит им пожалованные ему в

новоприобретенных польских областях войтовства Нащанское, Лиснянское и Клещинское.

Встретив Никиту Ивановича на утреннем выходе, императрица сказала ему:

– Я слышала, граф, что вы расточали вчера свои щедроты подчиненным?

– Не понимаю, о чем ваше величество изволите говорить, – сухо отвечал Панин.

– Разве вы не подарили несколько тысяч душ своим секретарям?

– Так это вы называете моими щедротами? Ваши собственные, государыня.

Награждая подданных, вы столь обильно на них изливаете милости, что всегда

представляется способ уделить часть из полученного содействовавшим в снискании

благоволения вашего.

Екатерина смертельно обиделась. И была по-своему права. Как ни крути, поступок

Никиты Ивановича не мог быть расценен иначе, как протест против начавшейся

конфискации имений у польских магнатов, не желавших мириться с разделом их родины.

И шляхта, и простой люд отчаянно сопротивлялись разделу.

Можно только догадываться, каково было на душе у Екатерины в эти дни. Вести из

Поволжья поступали самые тревожные. Бунтовщики осаждали Оренбург и Яицкую

крепость. Бибиков, прибывший в Казань на второй день Рождества, ожидал подхода

войск, стягивавшихся из Тобольска, с Украины, Польши и даже из Петербурга. Его план

состоял в том, чтобы идти к Оренбургу, не дав Пугачеву проникнуть во внутренние

губернии и северо-восточный край, где он мог соединиться с возмутившимися

башкирцами и заводскими крестьянами.

В ожидании подхода войск он пытался организовать сопротивление восставшим

местными силами. Казанское дворянство собрало по одному человеку с двухсот для

создания корпуса. Майор Муффель по приказанию Бибикова атаковал занятую

бунтовщиками Самару и освободил город, захватив до двухсот человек пленных.

Екатерина, как могла, подбадривала Бибикова. В рескрипте от 20 января 1774 года

она назвала себя казанской помещицей. Обольстительные письма разбойника Пугачева,

дерзнувшего принять на себя имя покойного Петра III, приказала сжигать на площади.

93 АВПРИ, ф. «Секретнейшие дела (перлюстрация)» д. 12, лл. 30-39.

Только сама она, однако, знала, каких душевных сил стоило ей сохранять выдержку и

видимое спокойствие.

И вот в этот-то момент, точнее 7 февраля, великий князь явился к матери и, рыдая,

выложил историю с Сальдерном. Екатерина пришла в страшный гнев. Особенно

досталось Панину, который, как признался Павел, знал о кознях голштинца во всех

подробностях. Призвав Никиту Ивановича, Екатерина имела с ним бурное объяснение. В

порыве справедливого негодования императрица приказала схватить Сальдерна и

доставить в Россию, закованным в кандалы. Пограничным начальникам было велено

немедленно арестовать его, если бы он сам вздумал появиться в России.

С огромным трудом удалось Панину уговорить императрицу несколько отсрочить

выполнение принятого ей решения. Мысль его состояла в том, чтобы окончить это дело

без шума. Огласка заговора, имевшего целью возведение на престол великого князя, была

крайне нежелательна с учетом как внутренних, так и внешних обстоятельств, в которых

находилась страна.

Зная скандальный характер Сальдерна, Панин был намерен посоветовать ему в

частном письме не возвращаться больше в Россию, вернув табакерку с вензелем

Екатерины, которая ему не принадлежала.

Императрица махнула на все рукой и удалилась в Царское Село, как делала всегда,

когда хотела собраться с мыслями. Дело Сальдерна она поручила улаживать Панину, хотя,

надо признать, тот вел себя не вполне понятно. Даже после происшедшего объяснения он

еще в продолжение целой недели не считал нужным являться с докладом к Екатерине.

Несмотря на напоминания, всячески тянул с отправкой письма Сальдерну, ссылаясь на то,

что ждет каких-то известий из Копенгагена. При дворе, как водится, начали поговаривать,

что дело нечисто. Проволочки Панина объясняли тем, что были у него с Сальдерном

какие-то тайные, возможно, денежные дела.

– В Петербурге все дрожит при имени Царицы, – сообщал 25 февраля

наблюдательный Дюран. – Нашему Другу94 даже кажется, что она только выжидает

момента, чтобы все успокоилось, для того, чтобы наказать виновных, выданных их

сообщниками, явно пытавшимися заслужить таким образом прощение.

7

94 Как следует из текста депеши (АВПРИ, ф. «Сношения с Австрией», д. 32/6, л. 110 (с оборотом)), под этим

именем скрывался тайный осведомитель французского посланника, служивший у графа Александра

Воронцова.

В день отъезда Екатерины в Царское Село наступила неожиданная для этого

времени года оттепель. Императрица смотрела на дождевые тучи, висевшие над

верхушками мокрых лип в Царскосельском парке, и лицо ее было задумчивым.

В том, что пришла пора решительных действий, сомнения больше не было. И так

тянула долго – все надеялась, что Панин сам поймет, что заглавных ролей в этой пьесе

ему уже не играть. Не понял, однако, иначе бы не устроил комедию с раздачей секретарям

своим пожалованных в Польше земель. Что ж, пенять ему не на кого, сам виноват.

Признание Павла при всей его неожиданности не открыло для нее чего-либо

нового. Всю осень, да что там – весь прошлый год только и занималась тем, что

вытравляла каверзу из собственного дома. И как очистить его от честолюбцев и

интриганов, примыслила не сегодня. Еще 4 декабря черкнула письмецо генерал-поручику

Григорию Потемкину, сражавшемуся в армии Румянцева под Силистрией. Заканчивалось

оно словами многозначительными:

«Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных

людей сохранить, то Вас прошу по-пустому не вдаваться в опасность. Вы, читая сие

письмо, может статься, сделаете вопрос, к чему сие писано? На сие Вам имею

ответствовать: к тому, чтоб Вы имели подтверждение моего образа мыслей об Вас».

4 февраля 1774 года Потемкин был в Петербурге. Здесь его ждал более, чем

внимательный прием.

Враг всяких условностей, Екатерина сама призналась Потемкину в том, что он

нужен ей. Однако объяснения их проходили, судя по всему, не просто. Потемкин сначала

странно медлил, затем решительно потребовал от императрицы объяснить ее прошлые

увлечения.

21 февраля, спустя неделю после того, как двор вернулся из Царского Села,

императрица весь день не выходила из своих покоев. Этим днем помечено ее

поразительное по откровенности письмо Потемкину, которое она сама назвала

«чистосердечной исповедью».

Текст его нужно читать целиком.

«Марья Чоглокова, видя, что через десять лет обстоятельства остались те же, каковы были до

свадьбы, и быв от покойной Государыни бранена, что не старается их переменить, не нашла иного к тому

способа, как обеим сторонам сделать предложение, чтобы выбрали по своей воле из тех, коих она на

мысли имела. С одной стороны выбрали вдову Грот, которая ныне за артиллерии генерал-поручиком

Миллером, а с другой – Сергея Салтыкова и сего более по видимой его склонности и по уговору мамы,

которую в том заставляла великая нужда и надобность.

По прошествии двух лет Сергея Салтыкова послали посланником, ибо он себя нескромно вел, а

Марья Чоглокова у Большого двора уже не была в силе его удержать.. По прошествии года и великой

скорби приехал нынешний король польский, которого отнюдь не приметили, но добрые люди заставили

пустыми подозрениями догадаться, что он на свете есть, что глаза были отменной красоты и что он их

обращал (хотя так близорук, что далее носа не видит) чаще на одну сторону, нежели на другие. Сей был

любезен и любим от 1755 до 1761. Но тригодняшняя95 отлучка, то есть от 1758, и старательства князя

Григория Григорьевича, которого паки добрые люди заставили приметить, переменили образ мыслей. Сей

бы век остался, если бы сам не скучал. Я сие узнала в самый день его отъезда на конгресс из Села Царского

и просто сделала заключение, что о том узнав, уже доверки иметь не могу, мысль, которая жестоко меня

мучила и заставила сделать из дешперации выбор кое-какой, во время которого и даже до нынешнего

месяца я более грустила, нежели сказать могу, и иногда более как тогда, когда другие люди бывают

довольные, и всякое приласкание во мне слезы возбуждало, так что я думаю, что от рождения своего я

столько не плакала, как сии полтора года. Сначала я думала, что привыкну, но что далее, то хуже, ибо с

другой стороны месяца по три дуться стали, и признаться надобно, что никогда довольна не была, как

когда осердится и в покое оставит, а ласка его меня плакать принуждала.

Потом приехал некто богатырь. Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен

был так, что услышав о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что

мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе

слепо по приезде его поступать, но разбирать, есть ли в нем склонность, о которой мне Брюсша

сказывала, что давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю, чтобы он имел.

Ну, господин богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих?

Изволишь видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих: первого поневоле да четвертого из

дешперации, я думаю на счет легкомыслия поставить никак не можно; о трех прочих, если точно

разберешь, Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и если бы я в

участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та,

что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви. Сказывают, такие пороки людские покрыть

стараются, будто сие происходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца

более есть порок, нежели добродетель. Но напрасно я сие к тебе пишу, ибо после того взлюбишь или не

захочешь в армию ехать, боясь, чтоб я тебя позабыла. Но, право, не думаю, чтоб такую глупость сделала,

и если хочешь навек меня к себе привязать, то покажи мне столько же дружбы, как и любви, а наипаче

люби и говори правду»96.

Откровенность Екатерины достигла цели. 27 февраля состоялось решительное

объяснение. Екатерина была счастлива.

– Гришенька не милой, потому что милой, – писала она Потемкину на другой

день. – Я спала хорошо, но очень не могу, грудь болит и голова и, право, не знаю, выйду

ли сегодня или нет. А если выйду, то это будет для того, что я тебя более люблю, нежели

ты меня любишь, что и доказать могу, как два и два – четыре. Выйду, чтоб тебя видеть.

И далее:

– Только одно прошу не делать: не вредить и не стараться вредить

95 Так в тексте. Следует читать – трехлетняя.

96 Текст письма приводится по превосходному изданию «Екатерина II и Г.А. Потемкин» под редакцией В.С.

Лопатина (Москва, 1998 г.).

князю Орлову в моих мыслях, ибо я сие почту за неблагодарность с твоей стороны.

Нет человека, которого он более мне хвалил и в прежнее время, и ныне до самого приезда

твоего, как тебя. А если он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне не пригоже их расценить

и расславить. Он тебя любит, а мне они друзья, и я с ними не расстанусь. Вот тебе

нравоучение: умен будешь – примешь; не умно будет противоречить сему для того, что

сущая правда.

В последний день февраля Алексей Орлов, прискакавший накануне из Москвы,

вошел в комнаты Екатерины и с порога спросил:

– Да или нет?

– О чем ты? – удивилась императрица.

– О материи любви.

Екатерина помедлила и отвечала серьезно:

– Я лгать не умею.

– Да или нет? – настаивал Орлов.

Екатерина посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

– Да.

Откровенность обезоружила Алехана.

Он громко рассмеялся и произнес:

– А видитесь в мыленке?

– Почему ты так думаешь?

– Да дня четыре как огонь в окошке виден позже обыкновенного. Впрочем, это

неважно. Важно то, что на людях ничего не показываете, это хорошо.

– Молвь Панину, чтоб через третьи руки уговорил ехать Васильчикова к водам, —

просила Екатерина, сообщая Потемкину о своем разговоре с Орловым. – А там куда-

нибудь можно определить, где дела мало, посланником. Скучен и душен.

В марте Васильчиков получил почетную отставку.

10 апреля Потемкин, ставший генерал-адъютантом, переехал в Зимний дворец в

специально отделанные для него покои.

Восемнадцать лет до своей кончины в 1792 году, Потемкин оставался главным и

самым доверенным помощником императрицы. Среди «екатерининских орлов» он по

праву занимает особое место.

В начале июля 1774 года Екатерина тайно венчалась с Потемкиным в храме св.

Самсония Странноприимца на окраине Петербурга.

8

Дидро, по всей вероятности, был плохо информирован о событиях, происходивших

при дворе. Иначе трудно объяснить, что побудило его в конце января вновь затеять с

Екатериной разговор о посредничестве Франции в мирном окончании войны с турками.

Более неудобного и невыгодного времени для этого придумать было трудно.

Всю осень и зиму в Совете продолжались крайне сложные дискуссии относительно

условий мирных переговоров. Панин, расстроенный провалом Бухарестского мирного

конгресса, столь же безрезультатного, как и Фокшанский, советовал поумерить русские

амбиции в Крыму. Только в марте 1774 года мирный план Панина был принят Советом.

Надежды на успех предстоящего нового раунда переговоров не в последнюю очередь

связывались с добрыми услугами Пруссии и Австрии. Франции в этих дипломатических

комбинациях места не было.

Зная это, вряд ли стоит удивляться, что и вторая попытка Дидро выступить в роли

дипломата оказалась столь же неудачной, как первая. И на этот раз Дюран не смог

сообщить герцогу д’Эгильону ничего утешительного.

Последние дни в Петербурге Дидро провел в переговорах с Бецким о новом

издании Энциклопедии, которое он предполагал осуществить в России.

– Аllons, mon general, Encyclopedierons – nous97, – говорил он, усаживаясь

напротив Бецкого.

Бецкий, однако, игривый тон Дидро оставлял без внимания. По каким-

то неясным причинам идея издания Энциклопедии в России ему не нравилась.

Дидро напрасно тратил свое красноречие, обещая представить новый, исправленный

вариант Энциклопедии через пять—шесть лет. Бецкий отмалчивался или принимался

говорить, что сумма в сорок тысяч рублей, назначенная за работу, чрезмерно велика.

В прощальном письме, отправленном Дидро Екатерине 11 февраля 1774 года, были

такие слова:

«Я надеялся свидеться с Вашим величеством не позже чем через пять или шесть

лет; но тот честный человек, который наряду с тысячью прекрасных качеств, обладает

недостатком (если только это недостаток) беспрестанно колебаться между «да» и «нет», не

соглашается на это, и мы оба обязаны ему благодарностью. Ваше величество – за отказ от

подарка в сорок тысяч рублей, я – за то, что он возвращает мне предложение

двенадцатилетнего труда. Энциклопедия не будет переиздана и исправлена, и мое

прелестное посвящение останется в моей голове, ибо совершенно невероятно, чтобы ваш

Сфинкс, не сговорившись в пять месяцев, проведенные бок о бок, стал сговорчивее на

расстоянии 800 лье».

97 Ну что же, генерал, давайте поэнциклопедируем (фр.)

Дидро, однако, оказался не совсем прав. После отъезда из Петербурга он все же

получил от Бецкого письменное предложение начать работу над новым изданием

Энциклопедии. Дидро с радостью подтвердил свое согласие. На этом, однако, дело и

кончилось.

9

Положение Дидро как гостя императрицы обеспечило ему хороший прием в

петербургском свете. Сам он чувствовал себя в России вполне естественно. Болтая, к

примеру, с хорошенькой фрейлиной Анастасией Соколовой, незаконнорожденной дочерью

Бецкого, Дидро без церемоний целовал ее dans le cou, près de l’ oreille98.

Однако быть в моде еще не значит быть понятым. Беседовать о серьезных

предметах в русской столице Дидро мог, кроме Екатерины, с немногими: с Бецким,

Нарышкиным, генералом Бауэром, профессором Клерком, Павлом Демидовым,

коллекцией минералов которого он интересовался. Из Петербурга он написал два письма

Екатерине Дашковой, жившей в Москве.

Павел принял его довольно холодно.

«Дидро не одержал здесь, – писал Гримм, – ни одной победы, кроме как над

императрицей – не все ведь способны подобно ей уживаться с гением и уважать его

странности».

Петербургская публика смотрела на Дидро как на явление экзотическое – с

удивлением и опаской. Так, наверное, глазели на слона, присланного персидским шахом в

подарок Елизавете Петровне. Пылкость воображения, искренность речи, естественность

поведения делали Дидро в Петербурге как бы пришельцем из другого мира.

Между тем, Дидро с обычной непосредственностью излагал свои взгляды всякому,

кто интересовался ими. Его блестящие силлогизмы, пересыпанные примерами из древней

истории, воспринимались как ученые чудачества, малопонятные, но безобидные.

Другое дело, когда речь заходила о вопросах веры. Свобода, с которой Дидро

высказывал свои мысли, нравилась в Петербурге не всем. Кто-то из близких к Екатерине

лиц, возможно, архиепископ, впоследствии митрополит Платон, обратил ее внимание на

опасность для неокрепшей духовно и восприимчивой к зловредным учениям молодежи