Текст книги "Хроники времен Екатерины II. 1729-1796 гг"

Автор книги: Петр Стегний

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 45 страниц)

напротив, дарила улыбки. Рядом с ней щупленький, узкоплечий Павел выглядел

преждевременно состарившимся мальчиком.

Великая княгиня представила принцу дочерей.

Когда Александра Павловна впервые склонилась в книксене перед тем, кого уже

открыто называли ее женихом, щеки ее покрыл жгучий румянец, а на глазах от смущения

навернулись слезы. Густав, державшийся до этого момента безупречно, также, видимо,

смешался и не мог вымолвить ни слова. Положение спасла Екатерина, обратившаяся к

принцу со спасительным вопросом о погоде в Швеции. Отвечая, принц не сводил глаз с

великой княжны. Высокая, стройная, со свежим румянцем, озарявшим ее привлекательное

лицо, Александра Павловна была в тот вечер особенно хороша.

Словом, Екатерина имела все основания быть довольной первым свиданием с

Густавом.

– Надеюсь, вы не будете скучать в Петербурге, – сказала она принцу при

прощании.

Придворные и дипломаты впервые увидели принца в большом зале Эрмитажа, где

уже находилась его свита. Представление было устроено по версальскому этикету: в

распахнувшиеся как бы сами собой раззолоченные двери Екатерина вошла, опираясь на

руку Густава. Величественный вид императрицы гармонировал с юношеским

благородством принца.

Лиц, сопровождавших принца, представлял обер-церемониймейстер Валуев.

– Барон Густав Адольф Рейтергольм, президент Ревизионной коллегии, обер-

камергер двора вдовствующей императрицы, – возвестил Валуев густым голосом.

Рейтергольм был встречен изучающим взглядом, который сменила

доброжелательная улыбка.

– Рада вас видеть, барон, – сказала Екатерина, протягивая Рейтергольму руку для

поцелуя.

– Генерал-майор барон Ганс Генрих Эссен, губернатор столичного града

Стокгольм, – возвестил Валуев при приближении старика с добрым лицом, грудь

которого украшала голубая лента ордена Серафимов.

– Un des nôtres218, – шепнул на ухо Зубову, стоявшему за императрицей, Морков,

сохраняя выражение полного бесстрастия.

Последовавшие за Эссеном граф Стенбок, барон Шверин и адмирал Штединг,

младший брат посла, были известны в Петербурге.

– Граф Пипер, – произнес Валуев.

– Персона незначительная, но мать его предназначается в статс-дамы будущей

королеве, – пояснил Морков.

Зато при представлении барона Флеминга, молодого человека мрачной наружности,

комментарий его был более обстоятельным:

– Ce personnage – là est en train de devenir l’eminence grise219, – прошептал он. —

Король питает к нему неограниченное доверие, они воспитывались вместе. Враги регента

рассчитывают на его влияние. Осторожен и умело играет на крайней религиозности

короля.

Вечером в зале перед Эрмитажным театром был накрыт обеденный стол на сто

двадцать кувертов.

Бал в честь гостей из Швеции продолжался до первого часа ночи.

4

Скучать Густаву в течение его шестинедельного пребывания в русской столице

действительно не пришлось. Утро субботы прошло в визитах, а вечером, на первый бал,

данный в Картинной галерее Таврического дворца, был приглашен избранный круг —

«дамы в греческом, а кавалеры в обыкновенном цветном платье». В ожидании короля,

который должен был открыть бал, собрались в Китайском зале. Наклонясь к Головиной,

которая сидела подле нее, Екатерина сказала:

– Наверное, нужно начинать танцы. Лучше, чтобы к приезду короля все было в

движении. Так трудно входить в зал, где у всех ожидающие лица. Я, пожалуй, прикажу,

чтобы играли полонез.

– Хотите, чтобы я распорядилась, мадам? – спросила Головина.

– Нет, – ответила Екатерина, – дело нехитрое, я справлюсь сама.

218 Один из наших (фр.).

219 Этот тип превращается в серое преосвященство (фр.).

Императрица сделала знак рукой, но камер-юнкер, отвечавший за танцы, был

слишком увлечен беседой с дамами. Между тем стоявшему рядом с ним Остерману

показалось, что Екатерина подзывает его. Старик устремился к императрице, помогая

подагрическим негнущимся ногам длинной тростью, с которой не расставался. Екатерина

поднялась, взяла под руку Остермана и, подведя его к оконному проему, начала с ним

тихий разговор, продолжавшийся не менее пяти минут. Вернувшись к Головиной, она

спросила, довольна ли та ею.

– Поступить иначе было неудобно, – пояснила она. – Старик обиделся бы, если

бы понял в чем дело. Je lui ai parlé sur la pluiе et le beau temps220. Видите, как он доволен,

следовательно, довольна и я.

Наконец, появился король. В этот вечер, как и во все последующие, Екатерина вела

себя чрезвычайно предупредительно по отношению к гостям, сохраняя, впрочем, чувство

меры и достоинство. Король отвечал тем же. По взглядам, которые он бросал на

императрицу, складывалось впечатление, что он присматривался к ней не менее

внимательно, чем она к нему.

«Аujourd’hui pour la première fоis les yeux du roi s’adoussissaient, il avait l’air d’un très

grand contentement»221, – так описывала Екатерина этот вечер в письме к Гримму.

Ужин был накрыт в комнатах великого князя Александра. Императрица появилась

на нем лишь на несколько минут – предоставленные сами себе, молодые люди

чувствовали себя непринужденнее.

17 августа Густав и Александра Павловна полдня гуляли по лужайкам и аллеям

Таврического сада, не замечая стоявшей в этот день жары, великая княгиня-мать была

очень весела.

Вечерами – балы, спектакли в Эрмитаже, домашние концерты, где великие

княжны пели дуэты, поездки на Каменный остров.

На каждом балу будущий король Швеции танцевал с великой княжной так долго,

как это позволяли приличия. Под строгим надзором мадам Ливен, не спускавшей глаз со

своей подопечной, Alexandrine была немногословна. Все в ней, однако, – опущенные

вниз глаза, легкий румянец щек – свидетельствовало, что внимание принца было ей

приятно.

Кстати сказать, танцевала Александра Павловна, так же как и ее сестры – отменно.

Танцы были манией в доме Павла Петровича. Он сам был прекрасным танцором и

позаботился, чтобы дочерей обучил этому искусству француз Дидло – лучший

балетмейстер Петербурга.

220 Я поговорила с ним о всяких пустяках (фр.).

221 Сегодня впервые взгляд короля смягчился. Он имел чрезвычайно довольный вид (фр.).

Густав поначалу чувствовал себя не очень уверенно. Раз или два ему случалось

перепутать фигуры в вышедшем уже из моды в Европе менуэте, любимом танце

Александры, но природная ловкость и умение держать себя на публике неизменно

выручали его.

Беседы принца и великой княжны поначалу не выходили за рамки общих тем. По

мере того как молодые люди привыкали друг к другу, речь их становилась все оживленнее,

и уже через несколько дней, провожая Александру Павловну до кресел, Густав начал

подолгу задерживаться подле нее, не обращая внимания на беспокойство, которое

начинало излучать благопристойное, хотя и несколько лошадиное лицо воспитательницы

великих княжон мадам Ливен.

5

По всей видимости, во все время пребывания в Петербурге в душе Густава шла

напряженная работа. Как и рассчитывала Екатерина, Alexandrine произвела на него

столь глубокое впечатление, что сомнения и колебания раненого самолюбия оставили его,

хотя, как оказалось, только на время. Во всяком случае, уже через две недели после

приезда принц счел нужным открыть свои чувства Екатерине.

Случилось это 24 августа, в воскресенье, на приеме в Таврическом дворце, который

был на этот раз особенно великолепен. Всеобщее восхищение вызвала подсветка колонн в

Большой зале, искусно устроенная архитектором Волковым. После ужина, на который,

помимо обычных гостей, был приглашен приехавший из Москвы Алексей Орлов,

императрица вышла в сад, где в увитой плющем беседке на берегу Круглого озера подали

кофе. Пламя свечей оживляло бирюзовые изгибы севрского фарфора. Густав, внезапно

возникший рядом с Екатериной из сиреневых сумерек, просил дозволения остаться с ней

наедине. Усадив принца рядом с собой, императрица приготовилась слушать. Еще более

монотонным и тихим, чем обычно голосом он сказал, что пользуется свободной минутой,

чтобы выяснить вопрос, имеющий для него огромную важность.

– Я хотел бы открыть вам свое сердце, Ваше величество, – сказал Густав, – но

прежде дайте мне слово, что вы сохраните наш разговор в непроницаемой тайне.

– Разумеется, – ответила Екатерина, внимательно глядя на молодого человека.

После некоторого, вполне, впрочем, понятного замешательства Густав объяснился.

Он влюблен в Александру Павловну и хотел бы просить ее руки.

Императрица выслушала признания Густава с подобающей моменту величавостью.

Стоит ли говорить, как она ждала этих слов? Тем не менее, отвечая, Екатерина сочла

нужным напомнить шведскому гостю о том неловком положении, в которое он ставит и ее,

и великую княжну, имея разом двух невест. Густав с готовностью согласился с тем, что с

мекленбургским сватовством пора заканчивать. Обещав немедленно устранить

затянувшуюся двусмысленность, он просил императрицу разрешить ему переговорить с

Александрой Павловной и в случае, если ответ будет благоприятным, дать

предварительное согласие на его предложение. Екатерина попросила три дня на

размышление.

В тот же день она уведомила – разумеется, в строжайшей тайне – Павла

Петровича – гатчинского затворника, и его супругу о предложении, сделанном их дочери.

С нескрываемым ликованием сообщала она великой княгине о том, что расчет ее оказался

верным: любовь явно одерживала победу над интригами политиков и церковников.

– L’amour va en battant le tambour222, – писала она торжествующе.

И чуть позже:

– Le roi est épérdumment amoureux223.

Мария Федоровна вполне разделяла радость свекрови. Она чрезвычайно желала

этого брака, не без основания считая, что он мог высоко поднять престиж гатчинского

двора. Кроме того, практический ум великой княгини подсказывал ей, что совместные

хлопоты по устройству замужества Alexandrine – самый короткий и верный путь к

сближению с Екатериной, отношения которой с сыном оставляли желать лучшего.

Много лучшего.

Разумеется, ее согласие не заставило себя ждать. Не возражал и Павел Петрович,

хотя он и не слишком беспокоился о предстоящем браке дочери, полностью предоставив это

дело на усмотрение великой княгини и императрицы.

Тем временем Екатерина мастерски держала паузу. Вечером, на бале-маскараде,

принц весь вечер простоял возле кресла императрицы, за которым расположилась вся ее

семья. Не зная еще, каков будет ответ, Густав выглядел печальным и озабоченным.

На следующий день, на большом приеме у Александра Сергеевича Строганова,

принц снова не отходил от Екатерины. После очередного танца волна возвращавшихся к

своим местам дам и кавалеров поднесла к императрице княгиню Радзивилл. Позвякивая

бриллиантами и оживленно щебеча по-французски, красавица-полька протянула

императрице медальон с портретом Густава, сделанный энкаустическими красками

итальянским живописцем Тончи, который видел принца накануне.

– Портрет похож, – сказала императрица. – Но я нахожу, что граф Гага выглядит

на нем печально.

Король с живостью ответил:

222 Любовь идет под гром барабана (фр.).

223 Король смертельно влюблен (фр.).

– Еще вчера я был так несчастен.

Утром этого же дня Мария Федоровна, не утерпев, намекнула ему, что ее дочь не

будет возражать против брака, но окончательный ответ зависит от императрицы.

6

Наконец, ремонтные работы в Зимнем дворце были завершены. Великие князья и

двор переехали из Таврического. Всем придворным были разосланы просьбы давать балы.

Первый из них был устроен 27 августа генерал-прокурором графом Александром

Николаевичем Самойловым. Племянник Потемкина, он пользовался особой

доверенностью Екатерины. Погоды стояли теплые. Несколько русских и шведских

вельмож ожидали на балконе великолепного дома Самойлова приезда императрицы. Когда

показалась ее карета, все увидели, как над силуэтом Петропавловской крепости в небе

прочертила траекторию и исчезла комета. Сопровождавшая Екатерину Анна Степановна

Протасова перекрестилась. Появление кометы считалось дурным предзнаменованием.

Когда Екатерина вошла в парадную залу, король был уже там. Бал начался. После первых

танцев императрица перешла с Густавом в комнату, где стояли столики для бостона. Подозвав

Головину, Екатерина попросила занять ее место за карточным столом, сама же расположилась с

королем на диване в дальнем углу.

Густав заметно волновался.

– Я обдумала ваше предложение, – сказала Екатерина. – Более того, я

переговорила с Александрой Павловной и ее родителями, о чем вам, как мне кажется,

известно.

– Каков же ваш ответ?

Помедлив, Екатерина сказала:

– Я ничего не желала бы так, как устроить счастье моей внучки и ваше, граф.

Помимо того, я должна считаться и с тем, что брачный союз с династией Ваза мог бы

надолго водворить мир и согласие между нашими странами, устранив недоразумения,

которые разделяли нас в последние годы. Словом, я готова дать согласие, если вы, в свою

очередь, выполните два непременных условия. Во-первых, формально освободитесь от своих

обязательств по отношению к герцогине Мекленбургской. Во-вторых, российская великая

княжна, даже выйдя замуж, должна остаться верна той религии, в которой была рождена

и воспитана.

Разумеется, условия, выдвинутые Екатериной, не оказались для Густава

неожиданными. В отношении первого из них проблем не возникало: и в Стокгольме, и в

Мекленбурге понимали, что после всего, что произошло, возобновлять переговоры о

династическом браке было бы просто неприлично. Что же касается второго условия, то

Густав несколько более взволнованным голосом, чем обычно, но достаточно твердо

сказал, что как честный человек обязан теперь же объявить, что законы Швеции требуют,

чтобы его будущая супруга исповедовала одну религию с королем.

– Мне известно, – возразила императрица, – что законы Швеции были чужды

веротерпимости в начале распространения у вас лютеранства. Тем не менее впоследствии

покойный король, ваш отец, издал при участии самих лютеранских епископов новый

закон, который дозволяет всем, не исключая и короля, вступать в брак с невестой,

исповедующей другую религию.

Не опровергая прямо слов императрицы, Густав высказался, однако, в том смысле, что в

случае, если королева Швеции не будет исповедовать господствующую в стране веру, умы его

подданных могут взбунтоваться против него.

– Вашему величеству лучше знать, как следует поступать в подобных случаях, —

заметила на это Екатерина, приняв серьезный вид224.

Густав пытался продолжить объяснения, но императрица встала и, не оборачиваясь,

прошла к карточному столу.

Король возвратился в танцевальный зал, где его ждал сюрприз. Великий князь

Константин, окруженный обычной толпой светских шалопаев, встретил его вопросом:

– Как вам понравился бал, Ваше величество?

Густав, не подозревая подвоха, отвечал со своей обычной сдержанностью.

– Так знайте, вы были в гостях у самого известного пердуна в городе, —

воскликнул Константин с казарменной развязностью, оглядываясь молодецки на своих

приятелей.

Король обомлел.

Когда о выходке великого князя было доложено бабушке, Константин вновь

отправился на гауптвахту. Екатерина же со вздохом вынуждена была признать большую

разницу в воспитании великих князей и Густава.

7

Вечером этого же дня Екатерина писала Гримму:

224 Подробности объяснений Екатерины с Густавом содержатся в записках, которые она ежедневно

направляла Павлу и Марии Федоровне, остававшимся в Гатчине. – Оригиналы записок Павлу – РГАДА,

ф.1, д.72, «Письма к покойному государю от покойной матери его. 1792—1796 годы»; переписка с Марией

Федоровной – АВПРИ, ф. ВКД, оп.2/8а, д.34.

«Говорят, будто курьер уже готов отправиться с формальным отказом

принцессе Мекленбургской. Прежде этого я, конечно, не могла и слышать о предложении.

Но нужно сказать правду: он не может скрыть своей любви. Молодой человек приехал

сюда грустный и задумчивый, смущенный, а теперь его не узнаешь: весел, проникнут

радостью и счастьем».

Настроение Екатерины невольно передалось и Александре Павловне, для которой

бабушка оставалась непререкаемым авторитетом. К этому времени объяснение между ней

и принцем, по-видимому, состоялось. Во всяком случае, на очередном балу в Таврическом

дворце великая княжна, оттанцевав с Густавом, подсела к матери и сообщила, что

говорила сейчас с отцом, который дал ей свое благословение на брак, и просила мать

сделать то же.

Во время разговора к дамам подошел регент в сопровождении Густава.

Физиономии обоих в отличие от лиц великой княгини и ее дочери, были мрачны.

Казалось, между ними только что произошел какой-то неприятный разговор. В

продолжение бала регент хранил молчание, а король казался смущенным, мало

разговаривал и вообще вел себя необычно, с оттенком не шедшего ему высокомерия.

«Со времени моего второго разговора с графом Гага затруднения, касающиеся

религии, возникали только с его стороны, – вспоминала впоследствии императрица. —

Регент и его приближенные не видели больше никаких препятствий для брака и надеялись

устранить те, которые смущали короля».

Странное затмение посетило Екатерину в эти августовские дни 1796 года. Затмение

разума. Ей и в голову не приходило сделать шаг навстречу молодому королю – ее

родственнику, стараться понят логику его поведения, попыток сохранить собственное

достоинство и достоинство своей страны.

Впрочем, что же тут странного? За долгие годы своего царствования императрица

привыкла к тому, что соседи повиновались ее воле. Если же колебались, она знала, как

заставить их повиноваться.

Затмение, право слово, затмение.

Д е й с т в о ч е т в е р т о е

В окружении императрицы слишком рассчитывали на

средства, которые вытекали из бедности шведов… Такое

поведение обычно вызывает ненависть. Это и произошло.

А.А. Безбородко С.Р. Воронцову, 5 ноября 1796 г.

1

Екатерина не пропускала ни одного бала, театрального представления или

маскарада, дававшихся петербургским высшим светом в честь шведских гостей, хотя,

будучи в последнее время слаба ногами, с трудом поднималась по парадным лестницам.

Для удобства императрицы в тех домах, где давались балы, взамен лестниц сооружались

покатые деревянные всходы. Граф Безбородко, устроивший прием в честь шведских

гостей 28 августа, только на устройство одного такого всхода истратил пятьдесят тысяч

рублей серебром, сумму непомерную по тем временам.

К дому Безбородко на Почтамтской Екатерина подъехала к двум часам дня.

Огромный дом, скорее дворец, с подъездом, украшенным четырьмя колоннами из

полированного гранита с бронзовыми основаниями, поражал великолепием. Над входом

нависал массивный балкон с бронзовыми же перилами, задняя часть дома выходила на

Большую Исаакиевскую площадь.

Внутреннее убранство соединяло в себе азиатскую роскошь с утонченным вкусом

Версаля. Мраморные лестницы были устланы персидскими коврами, потолки горели

люстрами, блиставшими перекрестным огнем алмазов.

Большой парадный зал с колоннами под мрамор был выполнен по проекту

Кваренги. В центре его висел великолепный портрет Екатерины кисти Левицкого.

Императрица была изображена в белой тунике и парчовой мантии, возле жертвенника, на

котором курился фимиам из маковых цветов. В углах зала привлекали внимание две

огромные мраморные вазы с барельефами, сделанные в Риме во времена Нерона. Вдоль

стен протянулись высокие, почти до потолка, этажерки, сверху до низу уставленные

редчайшим китайским и японским фарфором.

Танцевальные залы были украшены дорогой мебелью, скупленной князем у

французских эмигрантов за бешеные деньги. В столовой обращала на себя внимание

огромная люстра из горного хрусталя, привезенная из Пале-Рояля. Бюро и кресла работы

знаменитого Шарля Буля были украшены инкрустациями из черепаховой кости с медными

накладками. Жирандоли, бронзовые украшения для столов, урны, шелковые тамбурные

занавески когда-то украшали кабинет Марии Антуанетты в Малом Трианоне. Рядом —

бронзовые статуи работы Гудона, замечательные севрские вазы из голубого фарфора с

накладками из белого бисквита. Стены спальни графа были обиты красным бархатом,

благородную глубину которого оттеняли бронзовые украшения.

Однако предметом особой гордости Безбородко служила картинная галерея, в

которой имелось немало шедевров из проданных на аукционе коллекций герцога

Орлеанского, Шуазеля и других французских аристократов. Александр Андреевич

гордился тем, что был у него пейзаж Сальватора Роза, равного которому не имелось и в

Эрмитаже. Комиссионеры его по всей Европе охотились за произведениями французских

и итальянских романтиков, среди которых граф особо выделял Клода Лоррена. Больших

картин в галерее Безбородко было по каталогу триста тридцать, а миниатюр, тоже очень

хорошей работы, – не счесть.

У входа в картинную галерею на фигурном столике стояла статуя маленького

Амура из белого мрамора, лукаво державшего у рта указательный палец левой руки. Это

была знаменитая работа Фальконе, за которую тот удостоился места во французской

Академии художеств.

Державин, присутствовавший на празднике в доме Безбородко, излил свой восторг

в стихах:

Что есть гармония во устроении мира,

Пространство, высота, сияние, звук и чин?

Не то ли и чертог, воздвигнутый для пира,

Для зрелища картин,

В твоем, о Безбородко, доме?

Я в солнцах весь стоял в приятном сердцу доме.

Густав принимал воздаваемые ему почести как должное. Вежливая улыбка не

сходила с его лица. Однако в больших дозах Российское гостеприимство, бывает

утомительно. Чем пышнее становились праздники во дворцах петербургских вельмож, тем

большую неловкость начинали чувствовать сопровождавшие Густава лица.

Головокружительная роскошь, которую несколько навязчиво пытались выставить перед

ними, заставляла их чувствовать себя бедными родственниками. До Штединга и регента,

несомненно, доходили разговоры о том, что Орловы, Безбородко или Строгановы

несравненно богаче шведского короля. Шведов, чутких к покушению на их достоинство,

это задевало, а то и выводило из себя. Ростопчин находил, что «шведы в Петербурге были

смешны – они или надмевались, или принижались».

Пожалуй, один Густав в этих обстоятельствах продолжал вести себя просто и

обходительно. Каждое его слово было взвешено, а рассудительные разговоры казались

несвойственными его возрасту.

Поведение регента в Петербурге вполне подтвердило его репутацию хитрого и

ловкого политика. Хорошо зная своего племянника, его сильные и слабые стороны, он как-

то обмолвился в его присутствии, что уступка в вопросе о вероисповедании будущей

королевы чревата угрозой превращения Швеции в русскую провинцию. Эти слова глубоко

запали в душу Густава. По политическим резонам и по застарелой обиде на Екатерину

герцог Карл, по всей вероятности, был скрытым противником брака, который находил

противоречащим не только интересам Швеции, но и его собственным. Однако привыкший

за свою долгую и трудную жизнь действовать исподтишка, он опасался высказываться

прямо.

Да этого, впрочем, и не требовалось. Густав был воспитан в духе крайнего

лютеранского фанатизма. Его протестантские наставники с детства внушали ему мысль о

превосходстве лютеранской веры над всеми другими, особенно православной, которую

называли еретической. Можно было не сомневаться, что в решающий момент будущий

король поступит в соответствии со своими понятиями о долге.

Будучи человеком предусмотрительным, регент даже предупреждал об этом

Екатерину. Однако императрица осталась глуха к его словам. Это не означало, однако, что

она бездействовала. Напротив, Зубов и Морков регулярно встречались со Штедингом,

интересуясь настроениями в шведском стане. Поначалу посол вполне сочувствовал планам

Екатерины, даже помог организовать секретное свидание короля с бароном Армфельтом,

тайно привезенным в Петербург из своего калужского убежища. Из свидания этого,

впрочем, не вышло ничего хорошего. Питая непримиримую вражду к регенту, Армфельт

попытался внушить королю, что его дядя давно мечтает стать единовластным правителем

Финляндии и поэтому ведет в вопросе о браке собственную игру, пытаясь побудить

Екатерину оккупировать шведскую часть Финляндии и отдать ему в пожизненное

владение.

Интрига – всегда палка о двух концах. Против ожидания, Густав сообщил о

разговоре с Армфельтом регенту. Тот, вспылив, резко изменил тон и принялся пугать

короля восстанием в Швеции, если будущая королева не станет лютеранкой. Внушения

регента пали на благодатную почву. В его словах король увидел подтверждение

собственных сомнений.

Дальнейшие события выглядят загадочно. 2 сентября на балу у Штединга Зубов

подвел к императрице Моркова, состоявшего при нем в качестве alter ego225, и велел

повторить только что сказанные ему королем слова.

– Граф Гага изволил сказать буквально следующее: «Я удалил все сомнения

225 Второе я ( лат.).

относительно вопроса о религии молодой княжны», – доложил Морков.

Екатерина сочла нужным поинтересоваться, сказал ли король эти слова по своей

воле. Морков с горячностью подтвердил, что инициатива исходила исключительно от

Густава. Императрица довольно наклонила голову. Побитое оспой лицо Моркова

просияло.

За ужином Екатерина попросила Головину сесть напротив Густава и Александры.

– Великая княжна выглядела такой печальной, что на нее больно было смотреть,

– рассказывала ей Варвара Николаевна. – Король также не ел и не пил, не сводя с нее

глаз.

Эти маленькие безумства позабавили императрицу.

Пытаясь скрыть улыбку, которая появилась на ее лице, императрица спрятала его за

веером, с которым, впрочем, обращалась весьма своеобразно. По взгляду графини она

поняла, что делает это неловко.

– Мне кажется, что вы подсмеиваетесь надо мной.

– Признаюсь, ваше величество, – отвечала Головина, – я никогда не видела,

чтобы веер держали подобным образом.

– Наверное, я действительно выгляжу как Ninette à la cour226, но Нинеттой уже в

почтенном возрасте.

– Просто, ваше величество, ваша рука даже веер держит, как скипетр.

Головина слишком любила Екатерину, чтобы быть неискренней. Ей, как, вероятно,

и другим, казалось в те дни, что императрица была на пути к своей очередной победе.

Не знала Варвара Николаевна, что веер понадобился императрице совсем для

другой цели. Всего лишь полчаса назад, разговаривая с королем на глазах у раздушенной и

разнаряженой толпы гостей, она, прикрываясь им, незаметно передала ему четыре

аккуратно сложенных листа бумаги, исписанных ее почерком. Сделано это было ловко —

пригодилась сноровка, приобретенная еще в старые времена, когда через посла Вильямса

или Льва Нарышкина передавала записки для Понятовского.

– Прошу вас после бала внимательно прочитать это письмо, – сказала она после

того, как листы исчезли во внутреннем кармане камзола Густава. – Оно поможет вам

утвердиться в чувствах, которые вы мне выразили.

К счастью, текст этого столь таинственно передававшегося письма сохранился. Вот

он.

2

226 Нинетта при дворе (фр.).

«Согласны ли Вы со мной, любезный брат мой, что заключить брак, коего Вы, как

сами сказали мне, желаете, следует не только в интересах Вашего государства, но и в

Вашем личном интересе?

Если Ваше Величество с этим согласны и уверены в этом, то нужно ли, чтоб

религия порождала препятствия Вашим желаниям?

Да будет мне позволено сказать Вам, что даже епископы Ваши не найдут что-либо

возразить против Ваших желаний и поспешат устранить всякое сомнение в этом

отношении. Дядя Вашего Величества, Ваши министры и все те, кои по долговременной

службе, привязанности и верности особе Вашей наиболее имеют право на доверие, не

находят в этой статье ничего, что стесняло бы Вашу совесть, ничего угрожающего

спокойствию Вашего правления.

Подданные Ваши не только не осудят Ваш выбор, но будут рукоплескать ему с

восторгом и станут по-прежнему благословлять и обожать Вас, ибо Вам будут обязаны

они верным залогом их благоденствия и спокойствия общественного и частного.

Этот выбор,– я смею сказать это, – докажет Ваше благоразумие и

разборчивость и увеличит только похвалы Вам со стороны Вашего народа.

Отдавая Вам руку моей внуки, я внутренне убеждена, что делаю Вам самый

ценный дар, какой только в моей власти сделать Вам, и который всего лучше может

убедить Вас в искренности и глубине моего к Вам расположения и дружбы. Но ради Бога,

не возмущайте счастье ее и Ваше собственное, примешивая к нему предметы совершенно

посторонние, о которых и Вам, и другим следует хранить глубокое молчание; в

противном случае Вы дадите доступ бесконечным неудовольствиям, интригам и

сплетням.

По известной Вам материнской нежности моей к внуке, Вы можете судить, как я

забочусь о ее счастье. Я не могу не сознавать, что оно сделается неразрывно с Вашим,

как скоро она соединится с Вами узами брака. Неужели я могла бы согласиться устроить

этот брак, если бы видела в нем что-либо опасное или неудобное для Вашего Величества

и если бы, напротив, не видела в нем всего, что может утвердить Ваше счастье и

счастье моей внуки.

Ко всем этим авторитетам, которые не могут не повлиять на решение Вашего

Величества, я прибавлю еще один, важность коего имеет наибольшее право на Ваше

внимание. Проект брака предположен и выработан покойным королем, отцом Вашим.

Говоря об этом известном факте, я не сошлюсь ни на свидетелей из вашей нации, ни на

свидетелей русского происхождения, хотя их множество; но я назову французских

принцев и кавалеров их свиты, свидетельство коих тем менее может быть подвергнуто

сомнению, что в этом деле они лица совершенно незаинтересованные. Находясь вместе с

покойным королем в Спа, они часто слышали его суждения об этом проекте как о таком,

который, по-видимому, был ему более всего по сердцу и осуществление которого могло бы

лучше всего упрочить доброе согласие и расположение между двумя царствующими

домами и двумя государствами.

Теперь, если этот проект есть мысль покойного короля, отца Вашего, как же мог

этот государь, столько же просвещенный, сколько исполненный нежности к своему сыну,

– как мог он задаться мыслью о том, что рано или поздно могло бы повредить Вашему

Величеству и отнять у Вас любовь подданных. Что проект этот был результатом

глубокого и долгого его обсуждения, – вполне доказывают все его действия. Едва он

утвердил власть в своих руках, как внес в сейм великий закон о всеобщей терпимости всех

религий, чтобы в этом отношении навсегда рассеять мрак, порожденный веками

фанатизма и невежества, мрак, возобновлять который в настоящее время было бы

безрассудно и постыдно. На сейме в Гетфле он еще более обнаружил свои предначертания,

обсудив и решив, вместе с наиболее близкими своими подданными, что в будущем браке его

сына и преемника соображение о могуществе дома, с которым он вступит в связь, должно